Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
... бедняжечка, получил твою открытку от 23.VI, которая дошла
молниеносно быстро — 20 июля была уже в Магадане. Ужасно огорчила меня эта
открыточка прежде всего своим настроением, потом потерей надежд на твои письма.
Если ты с февраля по конец июня ничего не писала, значит, и мои ожидания были
напрасны. Возможно, что писать такие письма, какие посылал я, это еще
неприятнее, чем полное молчание, но мне было бы все-таки легче от самых плохих
писем, чем от их отсутствия. Поэтому я и писал так много, может быть, слишком
много, но не знаю, дошла ли хоть пятая часть посланного разными способами, в том
числе и случайными самолетами и случайными знакомыми. А не телеграфировал тебе
только потому, что рассчитывал на получение моих писем с первыми пароходами,
нечего было к ним дополнять, осложняя и без того малодоступный телеграф.
Тосенька, родная моя, ничем утешить тебя пока что не могу, все без перем.ен и
даже без перспектив в ближайшие месяцы на лучшее. Но о здоровье можешь не
тревожиться — я давно оправился и физически чувствую себя как в лучшие годы
здесь. Только нервы напоминают о большом неблагополучии. На днях, например,
бегал в город на американский фильм, который ты, вероятно, видала —
Ураган
, и,
несмотря на весь примитивизм этой вещи, ужасно расчувствовался, а затем еще
целый день был затуманен. Мама и Тамара пишут мне очень часто, я бесконечно
благодарен им за это. Ты, видимо, плохо представляешь себе, какое событие в
нашей жизни здесь получение даже нескольких строк из другого мира, а тем более
от родных и близких. Я писал тебе о получении книжки от Мордовченко и письма
М[арка] Конст[анти-новича Азадовского]. Рад, что Малюся возвратилась
благополучно в Ленинград. Где она работает?
С В. И. Шухаевым я как-то разговорился о Лебедеве и его жене, с которой он был
очень дружен со стародавних времен,— и лишний раз вспомнил Малюсины рассказы.
Дела В. И., как я писал тебе, неожиданно оказались лучше моих. Он уже даже
подумывает об отлете куда-нибудь под Москву, а пока работает главным декоратором
Дома культуры. Я изредка бываю у него и его жены, которая тоже освобождена в
апреле. Дорогая Тосенька, я просил тебя недавно расплатиться за меня с Ив[аном]
Павловичем] Александровичем, моим
546
20
сослуживцем, надеюсь, тебе это будет не очень трудно, а мои финансы несколько
подорваны из-за непредвиденных трат на туалеты.
Моя родная, я писал тебе, что очень хотел бы, чтобы ты жила с Нюсей, хотя бы к
зиме этот вопрос разреши, а уж следующую зиму будем вместе, на худой конец даже
здесь. Крепко, крепко тебя целую и обнимаю. Твой Юл.
12 сентября 1945 г.
12 сентября 1945
Дорогая Трсенька, на днях отправил тебе большое письмо через Ирочку, сейчас
вкладываю этот листочек в конверт для мамы. Мне кажется, что по твоему адресу на
ул. Даля почти ничего не доходит. От тебя я получил все твои открыточки,
последняя, от 28 июля, пришла через 3 недели. Так досадно, что в ней было только
пять строк. Моя родная, я тебя не поздравил до сих пор с окончанием мировой
войны. Для нас на Колыме это двойной праздник во всех отношениях — ведь Япония
от нас очень близко, и это накладывало на весь стиль нашей жизни особый
отпечаток, который вы не всегда учитывали да, вероятно, и сейчас еще не все
учитываете. Так или иначе, моя родная, дата нашего свидания приблизилась, и эта
зима, надеюсь, будет уже подлинно последней для меня на Дальстрое. Иногда у меня
мелькает мысль о возможности провести 1946 год в Магадане нам с тобой вместе, но
очень уж и дорога тяжела и хлопот много. Столько терпели, что, пожалуй, не стоит
из-за нескольких месяцев выходить из колеи. Имею в виду, конечно, только твою
колею
, о подробностях которой, впрочем, знаю очень мало. Ты так скупа в своих
письмах, что просто уж не знаю, что и сказать тебе об этом. Во всяком случае мне
очень, очень бывает и горько, и досадно из-за этого. Я писал тебе, что меня
очень порадовало письмо от Ник[олая] Леон[идовича Степанова]. Он, кстати, и о
тебе писал очень хорошо. Просил я тебя поблагодарить за присланную книгу и Н,.
И. Мордовченко. Послал тебе как-то письмо для Лид[ии] Ник[олаевны Кавериной].
Спрашивал тебя о муже (последнем, конечно, по счету) Люси, Ты все-таки напрасно
так отбрасываешь от себя родных: какие бы они ни были, но все-таки они так уж
вросли в нашу жизнь, что приходится принимать их без критики, как известную
данность. Впрочем, тебе видней. Кстати, Александрович не получил того, о чем я
просил. Я же не мог воспользаваться
твоей посылкой, которая или вернется обратно, или дойдет до меня через несколько
месяцев. Очень получилось глупо и досадно, но тут уж ничем не поможешь. Крепко
тебя целую. Твой Юл.
10 27-30 октября 1945 г.
27-30
октября 1945
Дорогая моя Тосенька, получил две твоих открыточки, последнюю от 30 августа.
Только вчера отправил тебе заказное по новому адресу. Моя радость, мне ужасно
неприятно за то, что мог еще совсем недавно огорчить тебя своим письмом. Так мне
больно за тебя, что и сказать не могу. Об одном не устану просить: береги себя,
не надрывайся на своих работах, помни, что никто тебе сейчас не поможет, если
надорвешь себя всякими сверхурочными и огородными делами. Знаешь, Тосенька, как
ни мало у меня сейчас надежд на ближайшее будущее — все-таки где-то теплится
уверенность в том, что мы с тобой еще обязательно поживем вместе. Если бы не
это, мне и вовсе не хотелось бы тянуть канитель, подменившую для нас с тобой
даже видимость жизни. Вчера удалось мне почти целый день провести в библиотеке
за просмотром газет и журналов этого года. С особым интересом прочел все 18
номеров
Войны и рабочего класса
и
Литература и искусство
за год. Узнал о
книге Федина, которая меня очень заинтриговала, о неудачах Зощенко, посмотрел
фотографии наших писателей на фронтах, подивился скудости информации о смерти
Юр[ия] Николаевича]. Сейчас как-то притупилась у меня острота этой потери, но
просто оттого, что не могу об этом думать. А как вспомню — так страшно
становится от безвоздушного пространства вокруг нас. Моя родная, я писал тебе,
что не вижу никаких зацепок для тебя в Ленинграде, а потому был бы даже доволен,
если бы ты переменила климат. Кстати, отчего ты все-таки ни слова не писала о
том, что нашла на нашей бывшей квартире, что сохранилось из моих бумаг, что за
человек Маруся? Не понял из открытки, что за муж у Люси и в како.м смысле он
новый
и зачем они приезжали в Ленинград? Напиши при случае, т. е. в расчете на
ледокол, так как навигация уже скоро прекратится. Третий день идет снег с
дождем, отчаянная гололедица, но на душе у меня легче, чем летом, хотя и мне
хочется тепла, и я радовался солнечным дням, бродя по воскресеньям за городом,
собирая ягоды и валяясь в зелени. Таких дней было, впрочем, очень
мало (и в смысле погоды, и в отношении свободы) — лето промелькнуло, как сон, а
осень еще быстрее... Что ты читаешь, моя родненькая? Старое или новое? Читала ли
ты Федина
Горький среди нас
?
К счастью, и плохому наступает конец. 1946 год стал в жизни Юлиана Григорьевича
последним годом, проведенным им в вынужденном творческом бездействии,
затянувшемся на десять долгих мучительных лет. Многое передумано ученым в эти
годы. Многое осмыслено заново. Подведены итоги, намечены планы на будущее.
Неиссякаемая жизнедеятельность не пала под ударами трудностей и лишений. Впереди
была надежда...
Возвращение мое к научной работе обеспечено было Советом Министров СССР лишь в
1946 г.,— писал Оксман,— в результате обращения членов Верховного Совета СССР
академиков Б. Д. Грекова, С. И. Вавилова, И. И. Мещанинова, писателей Н. С.
Тихонова и Л. М. Леонова в Совет Министров СССР
(там же, ед. хр. 1088, л. 2).
Возвращение Оксмана в стихию научной деятельности оказалось заметным явлением.
Профессор Саратовского университета до 1957 года, а затем научный сотрудник
Института мировой литературы им. А. М. Горького — Юлиан Григорьевич сумел и в
этот период своей жизни внести существенный вклад в развитие советской
исторической и литературной науки. Видный историк Сигизмунд Натанович Валк писал
24 декабря 1962 года Оксману:
За Вашей неутомимой грандиозной работой я все
время следил и очень огорчался, когда узнавал, что под некоторыми подписями
скрываются Ваши собственные труды. По-видимому, теперь все же настало время,
когда Вам удастся довершить задуманные Вами работы, которые явятся итогом Ваших
многолетних разысканий. А потом, кроме Белинского и Рылеева, у Вас так много
сделано и для Пушкина, и теперь для Герцена, что было бы грешно не сделать и эти
имена предметом последующих Ваших работ. Если подумать, сколько лет Вам пришлось
прожить в тяжелейших условиях, в полной оторванности от литературных работ,
можно только удивляться Вашей теперешней энергии и той полноте сил, которую Вы
сохранили
(там же, ед. хр. 371, л. 3).
Полнота сил
и энергия, бесконечная преданность науке, увлеченность
исследовательской работой — все это предопределило и обусловило плодотворность и
размах научной дея-гельности Оксмана в последующие годы. Творческие усилия
ученого были обращены к наиболее важным, актуальным,
сложным и неразработанным проблемам советской историко-литературной науки. В их
числе особое место занимала (да и в наше время она остается важнейшей) —
проблема исторических источников в работе исследователя. Изучение,
ведение
источников — источниковедение. Источниковедение — это наука об исторических
источниках, о системе их поиска, изучения, извлечения из них необходимых
историку сведений. Можно сказать, что источниковедение представляет тот самый
нулевой цикл
, документальный и фактический фундамент, без основательной
прочности которого невозможно любое историческое построение, неизбежно
обреченное на шаткость и рассыпающееся при первом серьезном порыве критического
ветра. Как отмечал в 1952 году Оксман:
задача, стоящая перед Академией наук,—
поднять источниковедение и текстологию до уровня точной науки
(там же, ед. хр.
220, л. 5). Пристальный интерес к источниковедческим аспектам — характерная
черта творческой манеры Оксмана и, безусловно, одна из основных причин успеха
его историко-литературных исследований.
К. И. Чуковский так характеризовал особенности исследовательской манеры Оксмана
(письмо Юлиану Григорьевичу от 11 ноября 1952 года):
Умение освежить, обновить
всякую застарелую тему, проникнуть в ее социальную суть, изящество в подаче
материала, в композиции его отдельных частей — все это Оксман и его саратовская
школа
(там же, ед. хр. 997, л. 11).
Вернемся, однако, к Оксману-очевидцу и заинтересованному протоколисту
событий
его времени — пока сорокалетней и тридцатилетней давности.
27 марта 1947 года. Всего лишь несколько месяцев назад возвращенный из глуши
колымских просторов в Москву, Оксман пишет жепе: 25 марта я был на закрытом
торжественном спектакле в честь конференции 4-х министров. Видел я всех — В. М.
Молотова, Вышинского, Жемчужину, Бевина, Маршалла, Бидо с женою, всех военных
экспертов, всех послов с их дамами и т. д. и т. п. Впечатление огромное,
незабываемое. Рассмотрел всех за четыре часа, конечно, очень внимательно. Шел
новый балет Прокофьева Ромео и Джульетта
. Плясала Уланова — это нечто до того
восхитительное, что и представить трудно, не то что описать. Балет поставлен
изумительно, что примиряет даже с музыкой — скучной и ученой
(там же, ед. хр.
218, л. 18). Поистине, Оксман попал с корабля на бал
.
Время надежд на перемены, наступившее после марта 1953 года, время возродившихся
стремлений — стало долго551
жданным для многих. Юлиан Григорьевич с каким-то откровенным упоением,
восторгом, оптимизмом (во многом, как это понятно сейчас с исторической
дистанции, преждевременным) принял первые признаки оттепели
за реальные
перемены, многое связывал с оживлением планов, надежд, устремлений. Это
необходимо помнить для адекватного восприятия ряда его высказываний 1950-х —
начала 1960-х годов.
29 апреля 1953 года он писал жене: ...дух в Москве такой весенний, радостновозбужденный,
настроение у всех подъемное, что стыдно думать о своих немощах. Ну
их! [...] Никогда я не чувствовал так сильно морально-политического единства
всего советского народа, как сейчас в Москве. Такую мощь никто не сможет
поколебать, и это хорошо начинают понимать все враги нашего Союза. С каждым днем
наша сила растет, мудрость коллективного руководства демонстрируется на каждом
шагу. Знаешь ли, что к Ворошилову может попасть на прием каждый советский
гражданин на 3 или 4-е сутки после записи у референта? Молотов ездит в открытой
машине, встречаемый бурными приветствиями. Наш министр культуры — исключительно
благожелательный и оперативный государственный деятель, который много сделает
для подлинного расцвета нашей культуры. Говорят, что все лагеря передаются
министерству юстиции, ждут семичасового рабочего дня, всюду искореняются
бюрократизм и безответственность. Разумеется, все это дойдет и до Саратова
(там
же, ед. хр. 220, л. 17).
Пожалуй, давно уже общим местом стало утверждение об особом значении литературы
в жизни нашего Отечества. Вспомним точное —
поэт в России больше, чем поэт
.
События литературные никогда не воспринимались исключительно с точки зрения
канонов и постулатов одной лишь
изящной словесности
, а всегда стремительно
вторгались в самую гущу
живой жизни
, сознательно заостряя все наиболее
животрепещущие проблемы государственного и общественного бытия страны. Не в этом
ли разгадка мощи и глубины отечественной литературы в ее вершинных проявлениях?
Во всяком случае, мыслящие современники в едином контексте стремились
воспринимать явления литературы и явления общественной жизни; все же временами,
по большей части из-за обстоятельств, навязанных извне, такое восприятие
искажалось (достаточно вспомнить
всенародное осуждение
Ахматовой, Зощенко,
Пастернака).
Оксман, историк литературы — профессионал, человек общественно активный — с
особенной восприимчивостью и ост552
И^И^
ротой принимал и расценивал происходившие в стране события. Так, 24 ноября 1956
года, рассказывая о развернувшейся полемике вокруг романа В. Д. Дудинцева
Не
хлебом единым
, Оксман писал жене:
В литературной области много тучек. Началась
яростная кампания против романа Дудинцева. Говорят, что ее поддерживает Шолохов,
подружившийся в Ростове с Юрием Ждановым, который выступил особенно резко против
Дудинцева и его тенденций охаивать все, что было при Сталине. Дискуссии о
Дудинцеве запрещены, они выливались в демонстрации против последствий культа.
Поднимается везде негодование молодежи, всполыхнулась критика дурных людей на
заводах [...]. Я считаю, что все будет введено в надлежащие рамки и что мудрость
наших вождей справится со всеми неполадками. Идут дебаты о новых журналах.
Оживление в театрах — билетов опять никуда не достать без блата
(там же, л. 20—
21).
В оценке такого важного и взбудоражившего общественное мнение события, как
заочное снятие с поста министра обороны и вывод из состава Президиума ЦК КПСС
крупнейшего советского военачальника Г. К. Жукова, Оксман придерживался
официальной точки зрения, у него, по-видимому, не оставалось сомнений в
правильности действий руководства. Объяснить это можно тем огромным кредитом
доверия к Н. С. Хрущеву, который был ему оказан народом и обществом после XX
съезда партии, положившего начало крушению культа личности. Высказывания Оксмана
характерны как отражение мнения определенной части передовой интеллигенции по
поводу опалы знаменитого маршала; из тех же высказываний следует, что точки
зрения на происшедшее у современников были подчас полярно противоположными. 29
октября 1957 года Оксман писал жене:
Ты не жалей своего любимого полководца,
столь неожиданно разделившего участь тех, которых пришлось убрать раньше. Вся
Москва негодует по поводу того, что он пытался оторвать свою часть от партии и
народа. Получил по заслугам. Нас опять спас Никита Сергеевич, который все больше
и больше вырастает в. отцы Отечества
(там же, л. 32). И далее, через неделю:
Но любопытно, что Жуков оказался совсем не таким популярным человеком, как это
думали некоторые интеллигенты. Судьба собачонки, отправившейся на втором
спутнике в стратосферу, всех занимает гораздо больше, чем судьба бывшего
национального героя. Москва готовится к празднику, амнистия всех порадовала
своею широтою. Мы сильны, как никогда раньше, что бы ни хрюкали разные даллегы и
Черчилли
(там же, л. 35).
Жизнь Оксмана, богатая на события и знакомства, в своеобразной форме запечатлена
в переписке ученого, сохранившейся в его архиве. Широкие творческие интересы,
разнообразные научные планы, кипучая организационная деятельность — все это, так
или иначе, связывало его в разные годы с огромным кругом представителей
советской культуры и науки. Только в фонде Оксмана хранятся письма к нему почти
от восьмисот корреспондентов. Это — письма замечательных советских ученых и
общественных деятелей — Д. С. Лихачева и И. Л. Андроникова. Письма историков
литературы, пушкинистов — С. М. Бонди и Н. К. Гудзия, В. М. Жирмунского и Б. П.
Козьмина, Н. К. Пиксанова и Б. В. Томашевского, М. А. Цявловского и Б. М.
Эйхенбаума. Среди корреспондентов Оксмана — видные советские историки: В. П.
Волгин, Н. М. Дружинин, Е. В. Тарле, М. В. Нечки-на; деятели литературы и
искусства: А. А. Ахматова и О. Ф. Берггольц, Ф. В. Гладков и В. А. Каверин, В.
Г. Лидип и С. Я. Маршак, М. Ф. Рыльский и А. М. Файко, К. А. Федин и К. И.
Чуковский, И. Г. Эренбург и К. М. Козинцев и многие, многие другие.
Юлиан Григорьевич часто и охотно писал письма — быть может, занятия историей
России XIX века, этого
эпистолярного
(впрочем, как и
мемуарного
) столетия,
способствовали формированию у него этой — прямо скажем, нечастой в наши дни —
привычки.
Корней Иванович Чуковский, отмечая творческую насыщенность писем Оксмана, писал
ему 13 июля 1962 года:
Вы, единственный из всех писателей, умудрились
унаследовать от Белинского охоту (и способность) критиковать и рецензировать
книги в частной переписке; а так как Вы один из самых даровитых читателей, каких
я встречал, можете себе представить, как (помимо удовольствия) выгодно всякому
из нас переписываться с Вами и дарить Вам свои книги
(там же, ед. хр. 998, л.
18).
Переписка Ю. Г. Оксмана, ждущая своего опубликования, без сомнения, явится одним
из замечательнейших памятни ков духовной жизни советского общества в
непростые и нелегкие десятилетия его истории.
Говоря о деятельности Ю. Г. Оксмана, невозможно оставить в стороне тему
Оксманколлекционер
.
Знаток рукописей и архивов сам был страстным собирателем
автографов и исторических документов.
В основном в 1920—1930-е годы Оксману удалось собрать богатейшую коллекцию
документов XVIII—XX веков, по праву названную позднее одним из виднейших
советских коллекционеров, доктором искусствоведения И. С. Зильберштейном
коллекцией века
. Знакомство с букинистами, антикварами, усердные посещения
книжных развалов тех лет, розыски известных в прошлом частных собраний — все это
позволило Оксману собрать свою коллекцию — драгоценные автографы выдающихся
деятелей отечественной культуры. Для убедительности перечислим лишь некоторые из
документов этого собрания. Стихотворения —
A. А. Ахматовой. К. Д. Бальмонта, Е. А. Баратынского, Д, В.
Веневитинова, М. А. Волошина, П. А. Вяземского, Н. С. Гумилева, А. А.
Дельвига, В. В. Капниста, Н. М. Карамзина, И. А. Крылова, Н. В. Кукольника,
А. Н. Майкова, С. Я. Надсона, Ф. К. Сологуба, А. К. Толстого, Ф. И. Тютчева,
И. Г. Эренбурга; рассказы, очерки и статьи — Л. Н. Андреева,
B. М. Гаршина, А. И. Герцена, В. И. Даля, М. А. Кузмина, А. И. Куприна, Н. С.
Лескова, А. М. Ремизова, А. Н. Толстого, И. С, Тургенева, А. П. Чехова; письма
— И. С. Аксакова, Л. Н. Андреева, А. А. Ахматовой, Е. А.
Баратынского, А. А. Блока, В. Я. Брюсова, И. А. Бунина, В. В. Верещагина, А. К.
Глазунова, Ф. Н. Глинки, Н. И. Гнедича, И. А. Гончарова, Д. В. Григоровича, Ф.
М. Достоевского, В. А. Жуковского, Н. М. Карамзина, В. Г. Короленко,
А. И. Куприна, Н. А. Некрасова, М. Е. Салтыкова-Щедрина, Игоря Северянина,
И. С. Тургенева, А. П. Чехова, К. И. Чуковского и множество других материалов
деятелей, вошедших в историю советской культуры.
Даже этот весьма неполный перечень говорит об истинной ценности коллекции
Оксмана, переданной им вместе со своим архивом в ЦГАЛИ...
В коллекции кроме автографов находится большое количество вырезок из газет,
журналов, брошюр, систематизированных по темам, которыми в разное время
занимался ученый,— в первую очередь относящихся к творчеству А. С. Пушкина, а
также В. Г. Белинского, А. С. Грибоедова, К. Ф. Рылеева и др.
Коллекция Оксмана сохранилась не полностью: основные утраты были связаны с
изъятием бумаг при обысках и арестах. Здесь мы подходим к событиям последнего
десятилетия жизни ученого, когда судьба ниспослала ему новые испытания. Вот что
пишут об этом М. О. Чудакова и Е. А. Тоддес:
В 60-е годы это был [...] человек,
хорошо известный знавшим его едва ли не более всего бескомпромиссностью суждений
и действий. Эти действия поверх барьеров
, нарушавшие официальные стандарты
общественного поведения, привели в августе 1963 г. к резкому конфликту с одним
из государст555
венных ведомств, а затем, поскольку Оксман не поддался давлению и не сделал
шагов, которые от него требовали,— к постепенному отстранению его от активной
деятельности, включая увольнение из ИМЛИ и исключение из Союза писателей
(октябрь 1964 г.), а также к частичному запрету на упоминание его имени в печати
(ряд статей был опубликован под псевдонимами). Этот запрет вплоть до середины
80-х гг. приходилось, и с большими трудностями, преодолевать всем, кто не желал
забывать имя ученого
(Четвертые Тыняновские чтения: Тезисы докладов и материалы
для обсуждения. Рига, 1988. С. 112). Как пишет Л. Флейшман, опубликовавший
письма Оксмана к Г. П. Струве 1962 —1964 годов, проливающие свет на конкретные
обстоятельства конфликта Оксмана с официальными кругами этого времени,
...Оксмана можно считать одним из зачинателей того процесса преодоления
барьеров между русской зарубежной и советской культурной жизнью, которое стало
характерной чертой ситуации 60-х и 70-х годов
(Stanford Slavic Studies. Vol. 1.
Stanford, 1987. С. 21). Именно в это время у Юлиана Григорьевича были отобраны
некоторые рукописи А. А. Ахматовой, которые она подарила ему; есть надежда, что
они уцелели и еще обнаружатся.
Как мы уже говорили, Ю. Г. Оксман не оставил завершеи-зых мемуаров, хотя и
неоднократно возвращался к этой иысли. Из набросков и заготовок наибольший,
пожалуй, ин-•ерес представляют его записи о встречах и беседах с ^. А. Ахматовой
(почти полностью опубликованы В, А. Чер-гых в сборнике
Ахматова в воспоминаниях
современнике
).
Познакомившись с Ахматовой еще в начале 1920-х годов,
удучи глубоким ценителем ее творчества, Оксман с конца
950-х стал записывать ее суждения, оценки, воспоминания,
ередуя их с собственными размышлениями, оценками совеменных
литературных и общественных событий. В его
шетках появляется вариант заглавия, которое Оксман предэлагал
дать своим будущим воспоминаниям:
Из дневника,
хгорого я не веду
. Первая запись сделана 13 октября 1959
"да, последняя — за полгода до смерти Анны Андреевны —
t октября 1965 года. Помимо общекультурных источников,
жавших в основе дружеского общения Ахматовой и Оксма,
большую роль в их взаимном интересе сыграл Пушкин,
'Офессиональному изучению творчества которого немало сил
пет отдал Юлиан Григорьевич и судьба и поэзия которого
стоянно занимали Ахматову. Мнение специалиста, тем бог
такого знатока русской истории XIX столетия, о ее пушкиноведческих
работах было очень важно для Ахматовой.
Мемуарные наброски Оксмана были, вероятно, сделаны как черновые заготовки для
будущих мемуаров и записывались непосредственно вслед за той или иной встречей с
Анной Андреевной. Вот несколько отрывочных записей Оксмана с его же подстрочными
примечаниями:
13 октября 1959 г., вторник. Сегодня у нас обедала А. А. Ахматова. Она, как
говорят сейчас, в очень хорошей форме [.-.]. После своего 70-летия несколько
раздалась
, потолстела и огрубела. Типаж русской бабы, много видевшей и
испытавшей. Несколько больше, чем обычно, занята своей славой, успехами, теми
спорами, какие идут о ней за рубежом, во Франции, в Англии, в САСШ. Обычно Анна
Андр[еевна] очень осторожна в своих политических высказываниях, даже когда
говорит о своей страшной судьбе, о пройденных годах нищеты, травли, тревог за
Леву. Сегодня была смелее, откровеннее. Читала Реквием
, потом стихи, которые,
по ее словам, она даже никогда не записывала. Сейчас ее со всех сторон тормошат
просьбами о стихах. Летом даже Правда
попросила что-нибудь. Она послала одно
стихотворение, но они все же не напечатали его. Я спросил о состоянии ее архива.
Она, оказывается, его уничтожила только в 1949 г., после вторичного ареста Левы.
Какая страшная потеря для нашей культуры. Уцелели, по ее словам, только письма к
ней В. К. Шилейко — случайно куда-то завалились.
Самое сильное ее впечатление за последние годы — чтение Кафки. Она его прочла
по-английски — один томик. Пробовала по-немецки — трудно. (Я не предполагал, что
А. А. ...
Закладка в соц.сетях
