Встречи с ПРОШЛЫМ

страница №42

...дущими художниками-авангардистами
начала века — Н. Гончаровой, М. Ларионовым, Н. Куль-биным, К. Малевичем, М.
Синяковой, И. Клюном, О. Розановой.
Расцвет литературно-издательской деятельности Крученых приходится на 1920-е —
начало 1930-х годов. Он публикует книжки с задиристыми полемическими статьями:
Сдвигология русского языка. Трахтат обижальный (1922) и др.; продолжает
экспериментировать, создавая фонетические романы: Разбойник Ванька-Каин и
Сонька-Ма-никюрщица (1926), Дунька-Рубиха (1926) и др.; пытается ввести в
поэзию джазовые ритмы в сборнике Ирониа-да (1930); выпускает
стеклографированные сборники Неизданный Хлебников и Живой Маяковский,
борется с есенинщиной (не останавливаясь перед несправедливыми выпадами и
прямыми оскорблениями ушедшего из жизни поэта). Дурно пахнущие книжонки
Крученых о Сергее Есенине, как назвал их Маяковский (сам противник Есенина в
поэзии, но противник честный и принципиальный), где были смешаны обвинения в
кулацкой идеологии, реакционной поповщине и хулиганстве с наивными
претензиями на то, что Есенин заимствовал поэтические образы и отдельные рифмы
у... Крученых, не сделали чести их автору. Вышедшие тогда, когда Есенин уже не
мог ответить их автору-издателю, эти брошюры (Гибель Есенина, Есенин и Москва
кабацкая, Лики Есенина. От херувима до хулигана, Хулиган Есенин, Чорная
тайна Есенина и др.) до сих пор заслоняют для многих остальное творчество
Крученых. Вместе с тем это творчество было куда более разнообразно и интересно,
нежели унылые подсчеты, сколько раз восклицает Есенин в стихах Господи, с
соответствующими оргвыводами.
Проявил себя Крученых и как коллекционер автографов и библиофил. Уже в 1920-е
годы создаются первые главы многоальбомной Крученыхиады: Крученых начинает
собирать редкие книги и автографы советских писателей, проявляя при этом
неиссякаемую энергию энтузиаста.
В письме от 13 марта 1943 года К. А. Федин писал Крученых: ...восхищаюсь Вашей
преданностью литературе — именно всей литературе, преданностью библиографа, со498

бирателя документов, книгочея и хроникера письменности (ф. 1334, оп. 1, ед. хр.
215, л. 3).
Сохранив широкую сеть литературных знакомств и дружбу со многими ведущими
писателями, Крученых, тем не менее,— с середины 1930-х и до своей смерти,—
оказался на обочине магистрального пути советской литературы. В обстановке
утвердившегося негативного отношения к отечественному авангарду (на особом
положении был оставлен один Маяковский, да и то все его раннее творчество, даже
чисто футуристическое, рассматривалось исключительно как преодоление
футуризма), по-видимому, решающую роль сыграл устоявшийся стереотип
представлений о Крученых как об авторе знаменитого Дыр-бул-щыл, ставшего
хрестоматийным образцом заумного языка.
В последние годы в нашей стране и за рубежом появились публикации, расширяющие
представление о творчестве Крученых, как одного из виднейших представителей
российского футуризма. Назовем воспоминания А. Вознесенского Мне 14 лет...,
статью Н. И. Харджиева Полемичное имя (Памир. 1987. № 2), публикацию А.
Парнисом главы из воспоминаний Крученых Наш выход о П. Н. Филонове
(Творчество. 1988. № 11); за границей вышел сборник стихотворений Крученых (под
ред. В. Маркова), репринтное издание Победы над солнцем (Лозанна, 1976; текст
параллельно на рус. и фр. языках, послесловие Ж.-К. Мар-казе), ряд работ
славистки Р. Циглер (ФРГ), в том числе и составленная ею библиография материалов
Крученых в архивах Советского Союза. Довольно скромно, но все же было отмечено
100-летие со дня рождения А. Крученых: вечера его памяти прошли в
Государственном музее В. В. Маяковского в Москве и на родине Крученых -в
Херсоне.
Хранящаяся в ЦГАЛИ коллекция Крученых включает в себя значительные комплексы
архивных материалов: В. В. Хлебникова, Б. Л. Пастернака, М. И. Цветаевой и др.,
а также альбомы с автографами, рисунками и фотографиями писателей, художников,
композиторов, режиссеров, артистов театра и кино. Об альбомах из коллекции
Крученых было рассказано в сообщении Н. Г. Королевой (Встречи с прошлым. Вып. 3.
М., 1986. С. 274—284). Приведем одну запись, сделанную К. А. Фединым в альбоме
60-летие и 40 лет работы А. Е. Крученых (1946): Дорогой Алексей Елисеевич! Вы
— самый деятельный памятник самой деятельной эпохи новейшей русской поэзии. Для
увековечения ее Вам надлежало бы писать историю футуризма.

499

То, что Вы занимаетесь всей и всякой литературой, я рассматриваю, как хитрость:
Вам нужен пьедестал (ф. 1334, он. 1, ед. хр. 309, л. 3).
Вместе с коллекцией, собранной Крученых, в его фонде хранятся неопубликованные
машинописные и рукописные сборники его стихов за 1920 — 1950-е годы, книга его
воспоминаний Наш выход (1932), из которой опубликованы только отдельные
отрывки, и другие произведения. Публикуемые ниже стихотворения из неизданных
сборников Крученых могут служить в известной степени опровержением
распространенного мнения о поэзии Крученых как о явлении крайне эксцентричном.
Во Вступлении к сборникам Ирина в снегу, Книга ирианная, Турнир иринный
(1932—1935) Крученых создает целый ряд фонетических производных от имени героини
стихов — своей возлюбленной Ирины Смирновой. Об имени Ирина Крученых пишет
так:
Оно взято темой экзерцисов, как весьма гибкое, несущее в себе множество
вариантов и оттенков, вызывающих массу бытовых, литературных и исторических
ассоциаций; фонетически в нем привлекает мощный и резкий визг сирены.

Разумеется, что было бы наивностью искать здесь чей-нибудь индивидуальный
портрет. Парфюмерная пани Ирена даже незнакома с простоволосой Аришкой. Еще
более далека от них обеих саломеистая Ирианна древних кровавых сказаний.
Но даже в своих литературных опытах современный мастер не может не дать всем
этим образам новых оценок,— отсюда ирония и сознательное преодоление
рудиментарно-эстетных представлений и переживаний:
Оставим от старого мира только папиросы Ира
(там же, ед. хр. 12, л. 2).
Итак, познакомимся с поэтическими опытами А. Круче-шх за пределами Дыр-булщыл.

Из сборника Ирина в снегу (1931 — 1933) ИРИНА ЗИМНЯЯ
Сквозь призму хрустких гор слепящею волною сияет солнце снежпое. Прошедшее,
исчезни! В прорубь мрака исчезни тяжкий призрак
с разбухшей головой
в слюне
ослино-челюстный, брюхатый ящиком,— навек, навек исчезни! Я помню только солнце
смежное Ирины,
нетерпеливо золотой! И вот она
скользящей восхищенной в такси летит по площади Дзержинского снежком
хохочет
во весь рост пешком
по улице Воровского, г.орящею восторженкой
на лыжах брызжет по Остоженке. И под конец — упала
навзничь в небо, сигнальною ракетой, россыпью сердечной за-ка-ты-ва-ясь за гори-зонт...

(там же, л. 57).
Из сборника Шатры звучарей (1932)
Зачем езда в далекие края, когда Иран миров,
чудес Арина здесь? Ее витринно-гордые глаза настороженнее,
чем первой осени
в тигриных пятнах лес.
И там она —
дремучий чукча, самум-араб
и могикан айнос!.. Это не сахар и не картошка: на целый мир —
одна Ирина! Какое ж к черту
тут планирование! На талон не достанется и одного
завиточка.
Взревела вся очередь: - Ира
брюхатому жиру забронирована!
(там же, ед. хр. 6, л. 44—45).

501

Стихотворения из сборников 1948—1950 годов, публикуемые ниже, тематически
связаны друг с другом оказочно-фантасмагорическим сюжетом: автор рассказывает
историю любви лирического героя и... некоей колдуньи. При этом Крученых снова
использует художественный прием раскрытия слова-образа: прототипом Танахары
была подруга поэта — Татьяна Захарова. Заметим, что литературной моделью в
данном случае послужил причудливо-барочный образ ведьмы из поэмы Игра в аду,
написанной Крученых в соавторстве с В. В. Хлебниковым и вышедшей двумя
литографированными изданиями в 1912 и 1913 годах.
РАЗЛУКА
Леденящие почн-разлучницы страшно близки — я получаю уже не поцелуи, не письма,
а одни отписки. Еще вчера —
был Круч
гремуч,
кипуч бураном, теперь
тону
в дыму махры,
колючках задыханья, от Танахары — не вижу даже то-нень-кой те-нл я...
На темном дне пруда не шелестят
недвижные и скользкие растения... Зову:
— Дай вволю выплакаться
на твоем плече, мне будет пусто,
по не помочь — ничем...
Чу!.. Что это?
Будто листьев дрожанье... Знакомый шепот:
— А я помогла!
Таня.
Не скули, Алсксеенька, словно заинька серенький... Когда по темным морям
ледяными материками сгинут облака,— быть может, сама приду к тебе беспутную душу
свою отрыдать...
(там же, ед. хр. 21, л. 39—40).
АНТИГРОБ
Дверь — рывком! Ты бросила меня,
как рвань... Пустынной ночью
бродил я долго
по бульварам — деревья, тени, склепы, пары, комками пары...

Под утро
выпил кастрюли настойки
из крепчайших цветов — так хорошо:
сиянье ясное в желудке и колокольчики в глазах, мы бродим в бегущем лесочке,
звезда в ореоле,
па выступах неба — лимонное солнце... Я засыпаю
с далекой улыбкой и никого не виню — возликует, на зависть соседям,
мой временный прах... И никакие ехидны,
их зубья, щетины, теперь не страшны — им не добраться
до моей широкой
сердечной кошны. Все кончилось...
Для мудрой сердечности не надо бечевки, бритвы,
гвоздей, шумлхи выстрела,— этой бутафории, оскорбления вечности, ничтожного
недомыслия.
Меня убаюкал
детеныш добрейший лоцман свободы,
бацилла бессмертья!..
(там же, л. 46 — 47).
ИДИЛЛИЯ С БОРЩОМ
В трещинах, лаком покрыты, углы моей комнаты, книги — накипи — кипы, а на столе
— красный борщ, Пятигорск, яичница с луком.
Из общежития — одинокая — Ты нашла здесь пристанище,

502

503

неприступное гнездышко, тебя овевают вниманьем, цветами, причудой-метафорой
(заботы — угроблены!). Ты здесь — смеюнья, снежная молния, желаний капризных
владычица, хотя бы — покамест! — в букинистической трущобе.
Ничего! И Ван-Гог — не Ватто, а режет так мощно, упрямо, багровыми креслами,
кривыми столами, а сколько в небе раскосых кругов — тут видно наш потолок и
наши
целебные ямы.
Приходи ж к нам почаще
и ужинай с нами.
На сладкость — сочавые груши,
курчавые гроздья винограда.
Когда ж ты уходишь —
в хмурых покоях
обескровлены известко-синие астры,
беспокойная дверь —
в простуде настежь
(там же, л. 54 — 55).
ПИДЖА ЧКАМ- ТРУХ ЛЯ ЧКАМ
Актеришки-халтурщики,
ваша горечь — не горечь, только горчица и рыжая редька, не кровь, не злые
напасти,— дешевка подделки, пестрядь расцветки.
Вы бережетесь в жестах, словах,
по — знайте! — без риска,
над пропастью поворота,—
весь ваш театрик давно позачах,
жиденько все, тошно и криворото.
Нет, не такие...
Я видел трагическую —
не было горше и краше девичьего рта,— настежь глазища, сердце — навылет —
А полночь
вопль, чернословие
все громче и громче в чугунную доску
колотит — поберегись!
На нас
обрушилось исчадие ада в белой рубахе! Стремглавно,
в грязи, в распятиях, билась впотьмах,
косы — разметаны... В исступлении грызлась на плахе, головою касаясь земли вся в
позвонках, пружинах, винтах, гибче и крепче змеи, отчаявшаяся нагота!.. И, под
конец,
взорвалась надзвездной гранатой,
да так,
что весь театр
замертво ахнул...
(там же, ед. хр. 24, л. 49—50).
МУКИ ТВОРЧЕСТВА
Сатана, отец и пращур лжи —
сгинь! Чур-перечур,
МУКУ — в МУКУ. во имя мое —
аминь!
Известно: халтура — бич божий,
видимая чехарда, но это, как будто, нас уже не тревожит,
не соблазняет сия белиберда.

Но если честнее, чем Чехов в работе,
и все же — обман,
Если солжет световая душа Катерины, летописца перо соскользнет, насмешкою
каменный лик Велимира если усумнится в себе
неподкупный и высший судия, неведомо сгинет твердыня-подруга, сугробы
февральские —
сплошная гримаса и ругань,— закрой глазища, вырви язык, сожги свои излишки,
меха из ломбарда, а заодно —
картины Рембрандта и свой последний рюкзак
(там же, ед. хр. 23, л. 4).

504

505

Обратимся теперь к книге воспоминаний Крученых Наш выход. В главе Знакомство
с Бурлюками автор повествует о событиях, предшествовавших появлению в свет
литературной группы будетлян: о знакомстве в 1907 году с семьей Бурлюков и
посещении имения графа Мордвинова Черная долина около Херсона, где отец
семейства — Д. Ф. Бур-люк служил управляющим.
16-ти лет поступил в Одесское художественное училище, каковое и окончил в 1906
году,— писал Крученых в Автобиографии дичайшего.— В 1907-8 годах я начал
работать с многочисленными Бурлюками и Бурлючихами, пропагандируя живописный
кубизм в южной прессе (15 лет русского футуризма. М., 1928. С. 57 — 58). В том
же художественном училище Одесского общества изящных искусств в 1899—1901 годах
учился Д. Д. Бурлюк. Крученых познакомился с семьей Бурлюков: отцом Давидом
Федоровичем, матерью Людмилой Иосифовной, сыновьями: Давидом (поэтом -и
художником), Николаем (художником и поэтом), Владимиром (художником), дочерьми:
Людмилой (художницей) , Надеждой и Марианной. Строки Брюсова, которые в
воспоминаниях Крученых произносит Д. Д. Бурлюк, взяты из поэмы Конь Блед;
точный текст таков:
Улица была — как буря. Толпы проходили, Словно их преследовал неотвратимый Рок.
Мчались омнибусы, кебы и автомобили, Был неисчерпаем яростный людской поток
(Брюсов В. Я. Собр. соч.: В 7 т. М., 1973. Т. 1. С. 442).

ЗНАКОМСТВО С БУРЛЮКАМИ
Познакомился я с Бурлюками еще в Одессе. Насколько я помню, в 1904 — 05 гг.
существовавшее там общество искусств устроило очередную выставку, на которой
всех поразили цветные картины Бурлюков.
Им пришлось выступить среди серовато-бесцветных холстов подражателей
передвижникам. Картины Бурлюков горели и светились ярчайшими: ультрамарином,
кобальтом, светлой и изумрудной зеленью и золотом крона. Это все были plain air
ы, написанные пуантелыо.
Помню одну такую картину. Сад, пропитанный летним светом и воздухом, и старуха в
ярко-синем платье. Первое впечатление от картины было похоже на ощущение чело506

века, вырвавшегося из темного подвала: глаз ослеплен могуществом света.
Фигуры, писанные Бурлюками, были несколько утрированы и схематичны, чтобы
подчеркнуть то или иное движение или композицию картины. Бурлюки срезали линию
плеча, ноги и т. д. Подчеркивание это необычайно поражало глаз.
Впоследствии, когда я увидел Гогена, Сезанна, Матисса, — я понял, что
утрирование, подчеркивание, предельное насыщение светом, золотом, синькой и т.
п.,— все эти новые элементы, канонизированные теорией неоимпрессионизма, на
самом деле были переходом к новым формам, подготовлявшим в свою очередь переход
к кубо-футуризму.
Кроме красочной необузданности, у Бурлюков был еще трюк: их картины, вместо
тяжелых багетов или золоченых рам, тогда модных, окаймлялись веревками и
канатами, выкрашенными в светлую краску. Это казалось мне шедевром выдумки.
Публика приходила в ярость, ругала Бурлюков вовсю и за канаты, и за краски. Меня
ругань эта возбуждала.
Конечно, я познакомился с бывшим на выставке Вла димиром Бурлюком.
Атлетического сложения, он был одет спортсменом и ходил в черном берете. В то
время подобный костюм казался вызовом для всех.
В нашем живописном кругу трех братьев Бурлюков различали несколько своеобразно:
Владимира звали атлетом, младшего — Николая — студентом, а самого главного
— Давидом Давидовичем. Не знаю, что было бы, если бы я сразу встретился с
Давидом Давидовичем, но, знакомясь с Владимиром, я не предчувствовал, что мы
будем так близки во времена футуризма. Нечего говорить, что самую выставку
Бурлюков и их картины я считал своим кровным.
Один из моих- товарищей советовал мне ближе узнать этих художников. Я ухватился
за эту мысль и еще до поездки в Москву собрался к Бурдюкам. Они жили в огромном
имении графа Мордвинова Чернянках, где их отец был управляющим. Я предупредил
телеграммой о своем визите. Но это оказалось лишним. У Бурлюков все было
поставлено на такую широкую ногу, что моя ничтожная личность пропадала в общем
хаосе. К управляющему сходилось множество народу, стол трещал от яств.
Давид Давидович встретил меня ласково. Он ходил в парусиновом балахоне, и его
грузная фигура напоминала родеиовского Бальзака. Крупный, сутулый, несмотря на
свою молодость, расположенный к полноте,— Давид Давидович выглядел
медведеобразным мастером. Он казался мне столь

507

исключительным человеком, что его ласковость сначала была понята мною как
снисходительность и я приготовился было фыркать и дерзить. Однако недоразумение
скоро растаяло.
Правильно, по-настоящему оценить Давида Давидовича на первых порах мешает его
искусственный стеклянный глаз. У слепых вообще лица деревянные и почему-то плохо
отображают внутренние движения. Давид Давидович, конечно, не слепой, но
полузряч, и асимметричное лицо его одухотворено вполовину. При недостаточном
знакомстве эта дисгармония принимается обыкновенно за грубость натуры, но в
отношении Давида Давидовича это, конечно, ошибочно. Более тонкого, задушевного и
обаятельного человека едва ли можно встретить.
Этот толстяк, вечно погруженный в какие-то искания, в какую-то работу, вечно
суетящийся, полный грандиозных проектов,— заметно ребячлив. Он игрив,
жизнерадостен, а порою и... простоват.
Давид Давидович очень разговорчив. Обыкновенно он сыплет словами — образными и
яркими. Он умеет говорить так, что его собеседнику интересно и весело.
Записывать свои мысли он не любит, и мне кажется, что все записанное не может
сравниться с его живым словом. Это — замечательный мастер разговора.
К завтракам и обедам сходилась большая семья, масса знакомых, гостивших здесь, и
все, кто имел дело к управляющему: врач, контрагенты. Стол накрывался человек на
сорок. Думается, что и у графа Мордвинова не было такого приема. Кроме троих
братьев Бурлюков было еще три сестры. Старшая Людмила — тоже художница, две
другие — подростки.
За обедом Давид Давидович много болтал. Между прочим, мне памятен рассказ про
каменную бабу, недавно открытую им где-то в курганах. У бабы сложены руки на
животе. Давид Давидович острил:
- Из этого видно, что высокие чувства не были чужды этой богине.
С этой каменной бабой случилось нечто курьезное. Когда отец Бурлюков ушел на
пенсию, граф разрешил ему вывезти домашние вещи на его, мордвиновский, счет. И
вот каменная баба совершила путешествие по железной дороге из Тавриды к Бурлюкам
в Москву, а там — никому не нужная — была брошена где-то на задворках.
После обеда, когда столовая пустела, братья Бурлюки, чтоб размяться, пускали
стулья по полу с одного конца

508

громадной залы на другой. Запуская стул к зеркалу, Бла-димир кричал:
- Не рожден я для семейной жизни!
Затем мы шли в сад писать этюды. За работой Давид Давидович читал мне лекции по
плейеру. Людмила Давидовна, иногда ходившая к нам на этюды, прерывала брата и
просила его не мучить гостя словесным потоком. В ответ на это Давид Давидович
сначала как-то загадочно, но широко и добродушно улыбался. Лицо его принимало
детское, наивное выражение. Потом все это быстро исчезало, и Давид Давидович
строго отвечал:
— Мои речи сослужат ему большую пользу, чем шатанье по городским улицам и
ухаживание за девицами.
Иногда лекции эти затухали сами собой, и тогда Давид Давидович многозначительно
произносил свое обычное ДДДа, упирая на букву д. Некоторое время молча
накладывал на холст пуантель. Затем вдруг принимался громогла-сить,
декламировать Брюсова — почти всегда одно и то же:
Мчались мимо моторы, автомобили, кебы, Был неисчерпаем яростный людской
поток...
Читал стихи он нараспев. Тогда я еще не знал этого стиля декламации, и он
казался мне смешным, после я освоился с ним, привык к нему, теперь порой и сам
пользуюсь им.
Кроме строчек про моторы, Давид Давидович читал мне множество других стихов
символистов и классиков. У него была изумительная память. Читал он стихи, как
говорится, походя, ни к чему. Я слушал его декламацию больше с равнодушием, чем
с интересом. И казалось, что, уезжая из Черпянок, я заряжен лишь живописными
теориями плейера, на самом деле именно там я впервые заразился бодростью и
поэзией (ф. 1334, оп. 1, ед. хр. 36, л. 38—40).
В воспоминаниях Об опере Победа над солнцем, написанных в 1960 году, Крученых
рассказывает о постановке 2 и 4 декабря 1913 года обществом художников Союз
молодежи в петербургском театре Луна-парк трагедии Владимир Маяковский и 3
и 5 декабря оперы Победа над солнцем (пролог к опере написал В. Хлебников,
текст либретто — Крученых, музыка М. В. Матюшина, декорации выполнил К.
Малевич). В это время познакомился Крученых с художником Павлом Николаевичем
Филоновым (1883—1941), также принимавшим участие в работе над постановками (о
работе художников И. С. Школьника, П. Н. Филонова и К. С. Малевича над
декорациями к постановкам Первого в

509

мире футуристов театра см.:'Эткинд М. Союз молодежи и его сценографические
эксперименты//Советские художники театра и кино. 79. М., 1981. С. 252—259).
Обратим внимание также на то, что живописные панно к двум действиям трагедии
Владимир Маяковский, выполненные И. С. Школьником (1883—1926), хранятся в
ЛГМТМИ; в 1930-е годы эскиз к первому действию был утрачен. Фотография этого
эскиза уцелела в одном из альбомов Крученых и воспроизводится на вкладке (ф.
1334, оп. 1, ед. хр. 290, л. 148). В своих воспоминаниях Крученых упоминает
председателя Союза молодежи Левкия Ивановича Жевержеева, сборник футуристов
Дохлая луна (1913), обыгрывает название книги Бальмонта Будем как солнце
(1903), цитирует стихотворения Маяковского Адище города (1913) и Революция.

Поэтохроника (1917).
ОБ ОПЕРЕ ПОБЕДА НАД СОЛНЦЕМ
Громадный успех футуризма, собиравшего (в 1913 г.) в течение с лишком сорока
лекций, докладов и диспутов — массу публики в Петербурге, соблазнил тамошний
Союз молодежи (главным образом состоял из живописцев) и его мецената и
председателя — известного Левкия Жевержеева, устроить первые в мире постановки
двух пьес будетлян — трагедии Владимир Маяковский и оперы Победа над солнцем
(текст А. Крученых, муз[ыка] Мих[аила] Матюшина, декорации и костюмы знаменитого
автора квадр[ата], как его теперь называют критики — Казим[ира] Малевича).
Средств на постановку двух пьес сразу (в декабре 1913) у Союза молодежи не
хватило, и пришлось в качестве актеров набирать студентов, любителей, и только
две главных партии в опере были исполнены хорошими опытными певцами — они
просили в программе их имен не упоминать. Рояль, заменявший оркестр, старый,
отвратительного тона, был доставлен лишь в день спектакля.
А что делалось с К. Малевичем, которому не дали из экономии возможности писать в
задуманных размерах и красках... если прибавить, что художнику приходилось
писать декорации под самое пошлое глумление и смех разных молод-цев из оперетки
(которые играли раньше в этом театре, а позднее там играла Комиссаржевская со
своей наспех сколоченной труппой), то удивляешься энергии художника, написавшего
12 больших декораций за 4 дня (так вспоминает Мих[аил] Матюшин).

510

К трагедии В[ладимир] М[аяковск]ий писали двое. Павел Филонов (работал, не
вставая двое суток) и Иосиф Школьник, пытавшийся поработать так же (но после
первых суток уснул на декорации и чуть не наделал пожара!).
Тот же Матюшин вспоминает с большой благодарностью о студентах-актерах, которые
выполнили свою задачу хорошо, притом указывает, что репетиций для оперы, считая
и генеральную, общих было только две! Все это при полном несочувствии мне
дававших денежную и материальную помощь Союзу молодежи,— не считая, конечно,
Жевержеева, председателя.
Я не могу забыть такого случая: на генеральной репетиции оперы, уже в костюмах
(они состояли из прочного проволочного каркаса и крепкого картона, который
живописал К. Малевич) — это спасло актера. А случай (явно злонамеренный) был
такой: по ходу пьесы один актер стреляет в др [у-гого] из ружья, полагается —
холостой выстрел, но враги наши, бывшие в дирекции театра, вложили в ружье
крепкий пыж, и только благодаря тому, что костюм был сделан из толстого прочного
картона и проволочного каркаса,— актер отделался небольшим ушибом. Тут же кстати
сообщу, что тот же враждебный директор, когда после премьеры публика усиленно
вызывала автора, закричал из ложи: Его увезли в сумасшедший дом! Преодолеть
все эти провокации уже было победой над врагами нового искусства [...].
В сюжете оперы несколько линий:
1). Если уже была дохлая луна, то почему же не быть побежденному солнцу? В
литературном плане идея та же: надоела возня лириков с голубоватыми лунными
ночами, блеском их, таинственными тенями, увеличивающими очи красавиц и т. д. и
т. п. Так и солнце: очень уж тогда в годы расцвета символизма было
распространено утверждение будем как солнце. А в поэтической основе оно
рифмовалось преимущественно с червонцами — побольше золота, валюты, богатства, о
чем тогда мечтало большинство солнечных людей. Но уже Маяковский в ранних
стихах писал:
Крикнул аэроплан и упал туда, где у раненого солнца вытекал глаз —
эт...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 35
• 36
• 37
• 38
• 39
• 40
• 41
• 42
• 43
• 44
• 45
• 46
• 47
• 48
• 49

Закладка в соц.сетях