Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
...рьких сомнений, разочарований и т. д. И вот
появляется некая тень страха [...] •— неужто
запрет
темы или сильное
ограничение, как бы прекрасно она ни была воспроизведена?
Письмо от 2 июня 1967 г.:
В редакцию Нового мира
.
Я Ваш многолетний читатель [...]. Поэтому считаю себя вправе задать Вам вопрос и
получить на него ответ. Вопрос следующий. Почему перестал печататься А.
Солженицын? Почему он не был в составе членов съезда писателей? Для меня А. И.
Солженицын дорог не только как автор Ивана Денисовича
и Матренина двора
, но
и как гражданин, истинный поборник справедливости, человек высочайшего мужества,
коммунист в ленинском смысле этого слова. Так почему же он замолчал? Я попрошу
Вас дать мне не стандартный ответ на заранее заготовленном бланке, а
обстоятельный н правдивый
.
Читатель. 11 июня 1967 г.:
Уважаемая редакция! Прошу сообщить, будут ли в Вашем журнале печататься новые
произведения А. Солженицына, а если нет, то по какой причине. Мне кажется, что
все читатели Вашего журнала хотели бы познакомиться с новыми произведениями
этого честного и талантливого писателя
.
474
КОНТРАПУНКТ РЕЖИССЕРА
(Письмо В. Ардова С. Юткевичу)
Публикация М. В. Криштофовой
В феврале 1962 года писатель-сатирик Виктор Ефимович Ардов отправил своему
другу, кинорежиссеру Сергею Иосифовичу Юткевичу, большое (27 страниц
машинописного текста) письмо, где поделился мыслями, возникшими у него при
чтении сборника статей и воспоминаний Юткевича
Контрапункт режиссера
(М.:
Искусство, 1960).
Форма дружеского письма вместила в себя настоящую статью-рецензию,
перемежающуюся воспоминаниями, размышлениями о природе творчества, как его
понимал Ардов, о работе актера и режиссера в театре и кино.
Вообще я не
любитель писать бесплатно (особенно так длинно),— заканчивал свое послание
Ардов,— но твоя книга меня, как видишь, воодушевила. Да и мне самому надо где-то
высказать мысли, которые естественно вошли сюда. Я не рассчитываю на
опубликование этих строк. Но написать все вышеизложенное мне необходимо
.
В марте того же года Ардов получил от Юткевича ответ на свое письмо.
Больше
всего я боялся допустить в свое сердце,— писал Юткевич,— бациллу цинизма и
трусости, и, может быть, поэтому я и решился, в конце концов, написать эту
книгу. Я счастлив, что она вызвала в тебе такие отзвуки. Уже одним этим
оправдано ее появление на свет, и, может быть, кое-что из нее западет в сердце
кого-то из талантливого молодого поколения
(ф. 1822, он. 1, ед. хр. 511, л. 1—
5).
Публикуемое письмо расширяет наши представления о диапазоне духовных и
эстетических интересов В. Ардова -известного писателя-сатирика, эстрадного
скетчиста, мемуариста. Среди упоминаемых в письме имен и реалий — фильмы С. И.
Юткевича
Великий воин Албании Скандербег
(1954) и
Отелло
(1955). Упомянут
театральный режиссер Н. М. Фореггер (1892 — 1939), в театре которого
Мастфор
С. Юткевич и С. М. Эйзенштейн в 1921 году занимались художественным оформлением
спектакля
Хорошее отношение к лошадям
. Ардов в том же 1921 году стал актером
Мастфо-ра
и был занят в этом спектакле.
Ардов пишет о Константине Александровиче Мард/канове (Котэ Марджанишвили —1872 —
1933), который в 1910 — 1913 годах был актером и одним из режиссеров МХТ, в 1922
— 1933 годах работал в театрах Грузии.
Упоминается также ОПОЯЗ — Общество изучения
поэтического языка — одна из разновидностей русской формальной школы в
литературоведении (предшественницы современной семиотической школы), куда
входили Ю. Н. Тынянов, В. Б. Шкловский, Р. О. Якобсон, О. М. Брик, Б. М.
Эйхенбаум и другие.
Письмо Ардова публикуется по авторизованной машинописной копии из его фонда (ф.
1822, оп. 1, ед. хр. 285).
Февраль 1962 г. Дорогой Сережа!
Стало уже общим местом в нашей литературе (особенно — в эпистолярной) жаловаться
на то, что суета, свойственная современности, разлучает людей, не дает нам
возможности встречаться друг с другом в той мере, в какой это хочется, а иногда
— и необходимо...
Вот и мы с тобою после 1924 года, когда сочиняли первый в твоей и в моей жизни
киносценарий, как-то обреченно отходили в разные стороны, ничуть не теряя
взаимных симпатий и общих интересов. Встретишься где-нибудь в Доме кино или
литераторов, потолкуешь с бешеной жадностью редкого свидания о многом и опять
расстаешься на месяцы, а то и на годы...
А годов этих накопилось уже столько, что они стали переходить из количества в
качество (прости за корявое применение цитаты). И вероятно от того, что мне уже
стукнуло 60, а ты —
на ближних подступах
к такой дате, сигналы из юности
воспринимать начинаешь со вниманием и волнением, в средние годы не столь уже
частыми...
Так и я воспринял твою книгу
Контрапункт режиссера
, которую ты мне послал с
ласковой надписью. За книгу благодарю, а за надпись о веселой нашей юности —
особенно... И взялся я читать этот фолиант уже не так, как мы с тобой теперь
проглядываем многочисленные книги, попадающие в орбиту нашего внимания в
количестве и ассортименте столь широком, что даже физически невозможно всё
штудировать. А ведь в двадцатых годах выпивали мы даже с остервенением страницы
под любым переплетом, рассчитывая почерпнуть что-нибудь такое, чего мы доселе не
знали, пропустили, не заметили... Помнишь ли ты эту нашу жадность?
Теперь она не в моде: удалось уже отучить молодежь от стремления постигнуть
возможно больше. Нынешний деятель в начале третьего десятка своих лет полагает,
что эрудиция только обременяет его память. Он и так все знает по конспектам или
брошюрам. А то еще, не дай бог, впадешь в уклон, а за это по головке не
погладят...
А наш брат — старик — чего греха таить — больше дегустирует новые книги, как это
делают специалисты винного или табачного производства: отхлебнул вина из свежей
бутылки, пополоскал рот и выплюнул. И уже резолюция готова:
мускат белый
засушливого 1945-го года
. Да и в самом деле: что принципиально нового может
нашему возрасту рассказать книга? Всего мы нахлебались, всего повидали...
А вот твой
Контрапункт
я прочитал серьезно и внимательно. Почему? Разумеется,
не только потому, что это — настоящий труд, лишенный поспешных выводов и
стремления отписаться ото всего, от чего удастся уклониться (увы! сколько мы
знаем таких сочинений теперь!). А еще и потому, что я сам присутствую в этой
книге. Нет, я не намерен вчинить тебе иск о моем соавторстве. Речь пойдет о том,
что я, как твои современник, узнаю в книге мою — нашу — эпоху, описанную честно
и памятливо. И оттого-то у меня такое впечатление: если не я это писал, так, по
крайней мере, и про меня здесь написано. Нужды нет, что не названо мое имя: оно
было бы здесь некстати. Дороги наши в искусстве и литературе разошлись в
соответствии с нашими индивидуальностями. Я как личность в твоей книге ни при
чем. А я как человек данного поколения очень при чем. И обобщенного себя узнал и
растрогался по сему поводу.
Вот за это тоже спасибо.
И еще спасибо за то, что книга эта необыкновенно широка. Она касается целого
ряда проблем и отраслей человеческой деятельности. Она включает в себя от
мемуаров до теоретических гипотез очень многое. Чтобы выдержать такой
конгломерат, надо крепко строить фундамент книги и высоко вознести ее свод. Тебе
это удалось, на мой взгляд. Это — книга, выражающая твою незаурядную
индивидуальность в искусстве, в литературе, и даже — я сказал бы шире — в
культуре вообще. Она — итог жизни, и деятельности человека, которого зовут
Сергей Юткевич. Не подумай, что я тем хочу сказать, будто ты кончился и уже
больше ничего не
додашь
. В тебе нет старости, как покоя подступающей смерти.
Ты и физически, и творчески еще
в соку
. Это видно даже из самой книги, не
говоря уже о том, что общение с тобою в жизни постоянно обнаруживает твою
активность и твоя работа во многих областях одновременно говорит о сем ясно и
недвусмысленно. Но все-таки
Контрапункт режиссера
-некий значительный итог
более чем сорокалетней деятельности. Никто же не виноват, что ты начал так рано.
Помню, художник Юлий Ганф острил еще в двадцатых годах:
Сережу Юткевича его
мама за ручку водила в театр подписывать
договор на декорации к очередному спектаклю
. Ганф тебя знал в Харькове. А я
помню твою маму, которая тебя называла Гулинькой, когда мы с тобою трудились по
договору с каким-то
Иксигреккино
над комедией для Игоря Ильинского (кажется,
эта комедия называлась
Карьера Капитона Шлепок
; так она и не вышла на экраны,
ибо и мы написали плохо, и режиссер снял полную галиматью; впрочем, это было
неизбежно в те годы — чересчур мало все разбирались тогда в кино; а что касается
комедий, так и сегодня в этой области царствует полная и почти безнадежная
путаница и неразбериха) .
Но вернемся к книге. Да, очень трудно под одним переплетом свести столь
разносторонние материалы, как в твоем
Контрапункте
. И самое название потому и
хорошо, что помимо всего прочего декларирует это многотемье.
К тому же трудно найти более удачное определение для творчества режиссера, чем
это привнесенное тобою из теории музыки слово. Да, режиссер воистину должен
овладеть контрапунктом спектакля или фильма. Дирижер имеет обычно две-три
репетиции с оркестром для самой трудной симфонии. А сколько раз приходится
постановщику собирать артистов и художников, музыкантов и бутафоров и прочих и
прочих участников спектакля?.. В фильме трудности вырастают против театра
намного. Тут без контрапункта -то есть без умения слить во времени несколько
тем, несколько мелодий, несколько замыслов — нельзя. Ты не думай, Сергей, что я
намерен тебе пересказывать своими случайными словами содержание твоей книги,
столь убедительно и талантливо продуманной и написанной тобою. Нет, разговор
дальше пойдет о другом. Но этот тезис я должен был изложить: он чересчур важен
для всего тома твоих сочинений, для гигантского ее разнотемья.
Меня радует первая статья твоей книги тем, что в ней я обнаружил давно
исчезнувшие в наших высказываниях о театре и кино мысли о сути и масштабах
профессии режиссера. Теперь, когда пишут о театре или кино, всё больше жуют
систему Станиславского (а чего ее жевать? — старик сам все объяснил) либо
рассуждают впустую: каков должен быть сценический герой. Особенно я обожаю,
когда мне в печати или на диспутах рассказывают про положительного героя: что он
смеет делать, а чего не смеет. Этот дикий талмуд печатается в кусках всё больших
по размеру, и пустословие столичных и периферийных болтунов занимает иной раз
три четверти номера газеты или журнала.
А ведь для молодежи, например, нужны сведения объективно ценные. Я в твоей
статье увидел важное пособие для начинающего режиссера. Не знаю, как дрессируют
режиссеров во ВГИКе, но
выход продукции
, как принято говорить в столовых, там
ужасно мал. Ну, Чухрай, ну еще двое или четверо... А куда девать десятки молодых
неинтеллигентных людей обоего пола, коим присваивается звание режиссера за
отсутствие крамольных замыслов и собственной индивидуальности? От них гибнет
половина нашей кинопродукции.
Конечно, изучение твоей статьи им не возместит шести лет деятельности
компрачикосов в вузе: изуродованы эти бедняги очень сильно. Но пусть люди
задумаются над тем: что же такое есть кинорежиссер, если говорить об этом
всерьез!..
Такожде и вопрос о мизансценах. Заметил ты, что в иных наших фильмах и
спектаклях действующие лица, по причине беззаботности постановщика к проблемам
мизансцениров-ки, стукаются задами при перемещении, словно идет партия
карамболь
на бильярде?.. А ведь когда-то у нас строили мизансцены Мейерхольд,
Эйзенштейн и, как говорят в отчетах,
ряд других товарищей
. К их числу охотно
отнесу и некоего С. Юткевича, ибо сей последний не только в теории, но и на
практике любит, ценит и умеет творчески рождать мизансцены.
Очень хорошо, что ты в соавторы своих высказываний о режиссуре и мизансценах
вовлек также некоего А. С. Пушкина: всегда убедительнее, если положения автора
иллюстрируются на конкретном материале. А такой неожиданный единомышленник, как
Пушкин, убедителен донельзя.
Отелло, каким я его увидел
.— Сперва я скажу, каким я увидел твоего
Отелло
на
экране. Я увидел прежде всего безмерный труд режиссера, заметный, как на экране
— в решениях сцен и кадров, в декорациях, трактовках образов и действия, в
малых, но бесчисленных и очень выразительных находках каждого кадра и т. д. и т.
п.; так и труд, вложенный в этот фильм в порядке предварительной работы и работы
за кадром режиссера во все время течения картины. Поистине это — подвиг!
Мне-то ясно, что каждая мельчайшая (часто даже незаметная зрителям) деталь
фильма требовала от тебя гигантских усилий — и творческих, и поисков, и
эрудиции, и силы
воли в борьбе со всеми теми, кто сопротивляется постановке вольно или невольно.
А мы знаем, что иной раз легче преодолеть злую волю или точку зрения явного
противника постановки, нежели уговорить человека, который полагает, что он лучше
тебя разбирается в каком-то, пусть очень мелком, но потребном деле или хотя бы в
своей роли... А косность стихии — погоды, качества строительных и декоративных
материалов, света, транспорта, инструкций и законов!
Словом, я, привыкший к тому, что, главным образом, я воюю за письменным столом
со своей машинкой или бумагою, ужаснулся безмерности твоего труда. Взяться за
постановку
Отелло
— уже подвиг. А благополучно завершить такое предприятие —
эпопея — то есть ряд подвигов.
Я не во всех решениях фильма согласен с тобою. Например, мне хотелось, чтобы
Отелло не был столь курнос, как украинец Бондарчук, и обладал бы более глубоким,
но более открытым темпераментом. От Яго я тоже ждал бы большего темперамента,
чем тот, каким располагает прохладный житель XX века Андрей Попов. И Дездемона
рисуется мне не такой бельфамистой, как Скобцева (хотя эта артистка очень
красива и одарена). Но здесь я пишу не рецензию на фильм, а письмо автору
статьи, опубликованной после выхода картины на экран. И к моему восхищению
твоими сложными трудами ради постановки знаменитой трагедии я хочу добавить, что
эта статья напомнила мне высказывания Мейерхольда. Помнишь, как он сочетал
бешеную фантазию с основательным знанием предмета, с эрудицией и прочим таким?..
Да, не балуют нас современные режиссеры обилием мыслей по поводу своих
постановок. Мне приходилось сталкиваться уже с такими серыми деятелями — ив
театре, и в кино,— что я как изголодавшийся путник припал к рассуждениям С. И.
Юткевича на темы шекспирологии и обоснования решений в
Отелло
. На моей памяти
из Художественного театра (из Художественного!) режиссеры во главе с Кедровым
выгнали М. О. Кнебель за что? — за интеллигентность... Правда, ее через
несколько лет специальным посланием, подписанным всею труппой, просили вернуться
обратно, но это уже — другое дело. Тем более она и не пошла к ним.
Твоей картины о Скандербеге я не видел. Но твоя статья мне объяснила, что было
нелегкое дело создать картину эпического характера. Одной экзотикой здесь не
обойтись. Это ясно. И в статье об албанском герое, как и в предыдущих главах, я
констатировал у автора прекрасный покой творческой
зрелости. Ты не торопишься излагать свои мысли, не нервничаешь, не суетишься.
Тебе есть что сказать, и ты находишь достойный тон для изложения своей концепции
во всех случаях. Как я уже говорил, не слишком часто мы теперь встречаем
концепции в высказываниях и режиссеров, и драматургов, и критиков. И конечно:
гораздо легче спрятаться за готовые формулы, чем подставлять голову под
эвентуальные удары, создавая свою точку зрения на что-то в искусстве или в
литературе, критике и т. д.
И потом; чтобы что-то высказать, надо это
что-то
иметь в голове. Но теперь
люди, как я уже сказал выше, приучены не обрем.енять свои мозги излишними, как
они полагают, мыслями. Нивелировка режиссеров в вузах дает себя знать. И,
наверное, у людей мало остается времени, чтобы читать и думать: программы теперь
в вузах огромные, и всё — обязательно...
Впрочем, последние рассуждения не относятся к твоей статье о Скандербеге...
Переписка твоя со Штраухом о фильме про Ленина хороша тем, что ставит важный
вопрос: как сделать, чтобы Ленин вышел бы живым человеком. Я давно заметил, что
95% воспоминаний о Ленине не дают ни малейшего представления о человеке,
которого звали Владимир Ильич Ульянов. Когда автор воспоминаний — не
профессиональный литератор, то и спросу нет. Но даже те, кто берется за
беллетристику с описанием Ленина, стараются обойтись без малейшей черты вождя. А
ведь Ленин был колоритнейшей фигурой! В нем всякий штрих был неповторим и
характерен. Его быстрота реакции и остроумие, своеобразный ход мыслей, наконец,
свойственные ему манеры, жесты, повадки — это сокровищница для художника. И
очень хорошо вы с Максимом Максимовичем об этом толкуете. И играет Ленина Штраух
лучше всех. Недаром в свое время Н. К. Крупская признала, что именно Штраух
больше всех похож на Ильича.— Кстати, тебе бы надо о сем сказать в твоей книге.
я ощущаю себя в какой-то мере соучастником событий. Целиком подписываюсь под
твоим определением значения Маяковского в жизни нашего поколения — особенно в
молодости. Твои воспоминания или совпадают с моими, или тянут за собою
собственные впечатления тех лет. А у Фореггера, как ты помнишь, я и сам рабо18-1115
тал. Правда — недолго. И привел меня к Фореггеру Матвей Блантер. Там я и с тобою
познакомился...
И с Бриками я сдружился с того же времени. Самого Маяковского я побаивался, хотя
еще тогда — в начале 20-х годов — утверждал, что ото великий поэт и классик, чем
я вызывал ярость у мещан в те дни.
Но обо всем этом я напишу уже в своих воспоминаниях. А по поводу твоей
постановки двух комедий Владимира Владимировича в Театре Сатиры скажу вот что: я
с беспокойством шел на
Баню
, ибо боялся, что мне не понравится. Тревожился я и
за Маяковского — в 30-м году пьеса ведь провалилась у Мейерхольда, и за театр
опасался: играть Маяковского трудно и т. д. и т. п. А произвел на меня спектакль
впечатление потрясающее. Почему? Поразительным воспроизведением эпохи. Это твоя
заслуга, Сергей. Играли актеры по-разному. Победоносиков не очень тянул. И
разнобой в манере игры, в характерах, неумение режиссуры собрать всё воедино
сильно портит спектакль. Но оказалось, что это — неважно. Редчайший случай:
оказалось, что главнее всего — оформление пьесы, инспирированное (в буквальном
смысле) тобою. Да, дыхание двадцатых годов пахнуло на зрительный зал. Спасибо за
это, старый друг! Тем более, что ты повторил тот же
фокус
в
Клопе
: и там
заговорила наша молодость...
Не стану длить рецензию. Я радовался за тебя и за Маяковского. Честно говоря,
старик дождался признания, как драматург, именно теперь. Его пьесы (не считая
Мистерии-буфф
) проваливались в свое время не случайно: он не умел быть
злободневным по мелкому счету. За это мы его попрекали немного и при жизни. Если
захочешь, погляди в журнале
Чудак
в 29-м году мою рецензию на
Клопа
в
постановке Мейерхольда. Я снисходительно отзывался об этой встрече
чемпиона
поэзии с чемпионом режиссуры
. (Подписывал я тогда свои сатирические рецензии
Иван Дитя
). А суть была в том, что Владимир Владимирович со своим
гиперболическим мышлением не умел сочинять
деловые
, обтекаемые комедии. Его
Присыпкин и судьба прочих персонажей казались в те дни чем-то нарочитым,
громыхающим и неубедительным. О будущем трудно было думать так, как предлагал
автор, и т. д. Разумеется, правым оказался Маяковский. Но для того, чтобы понять
сие, надо было дать пройти четверти века...
Да, спасибо тебе за драматургию Маяковского, старик! (Помнишь: мы друг друга
называли стариками еще в 1924 году...)
К. А. Марджанова я знал мало. Но и по личным впечатлениям и по тому, что мне о
нем рассказывали другие, всегда думал, что это был человек поразительный по
щедрой доброте, обаянию, таланту и даже — по внешности. Его огромные, лучистые,
ласковые и все на свете сразу вбирающие в себя черные глаза стоят особого
описания. Глаза! А что же тогда сказать о его деятельности режиссера? К
сожалению, у нас нет настоящей — то есть глубокой и талантливой монографии о
Марджанове. Он ее заслужил всячески. И вот одно (только одно!) из признаний
большого дарования Константина Александровича: Станиславский и Немирович в годы
своего расцвета пригласили Марджанова на постановку во МХТ (тогда еще буква
А
не украшала название театра). Во МХТ варяга — со стороны! Мне посчастливилось из
уст самого Константина Александровича услышать, как проходила его беседа с Вл.
И. Немировичем-Данченко и К. С. Станиславским о том, что ему поручается
постановка
Гамлета
в Камергерском переулке. Марджанов рассказывал об этом
весело, с анекдотическими подробностями...
Воистину в те годы, щедрые на режиссерские имена, Марджанов стоял в первом ряду.
Из его спектаклей мне удалось увидеть только
Уриэля Акосту
в том грузинском
театре, который из-за каких-то склок был вытеснен впоследствии в Кутаиси из
Тбилиси. Разумеется, я не знаю грузинского языка. Но в начале тридцатых годов на
фоне стандартизации, охватившей уже наши театры, меня поразила удивительная
человечность в трактовке пьесы. Уриэля играл рано сошедший со сцены актер Ушанг
Чхеидзе. Играл интересно. Но дело было не в нем. Несмотря на повышенную
темпераментность исполнителей, несмотря на приподнятость всего текста пьесы и
сюжета, через рампу перелетала такая мягкость и задушевность человеческой
трагедии молодого еврейского мыслителя, какую мог создать только Марджанов. Он
как бы уговаривал нас, зрителей-современников, быть добрев по отношению к
инакомыслящим... И когда?— в годы коллективизации, становления многомиллионных
лагерей, ловли лишенцев и т. д. и т. п. Нет, Марджанов был действительно рыцарь
человечности и доброты. Так и сказал над его могилою А. В. Луначарский,
ненадолго переживший великого грузинского режиссера...
А я с Эйзенштейном познакомился, когда служил в Режиссерских мастерских
Мейерхольда. (Игорь Ильинский забавно написал о сем эпизоде из моей жизни в
своих воспоми18
наниях.) Сергей Михайлович был самым нерадивым и самостоятельным студентом. И
Мастер
, как мы все называли Всеволода Эмильевича, за это его недолюбливал.
Впрочем, Мастер заслуживает отдельного описания: этой фигуры нельзя касаться
походя, одним штрихом. Воспоминания о Мейерхольде мною уже написаны.
Потом Эйзенштейн затеял ставить спектакль своего театра
Пролеткульт
в цехах
Московского Газового завода. И я пошел туда, как очеркист и рецензент журнала
Зрелища
... Помнишь это издание, созданное журналистом Л. В. Кол-пакчи?..
Написал я о пьесе Э. Толлера
Газ
в трактовке Эйзенштейна с любовью, и Сергей
остался доволен... Я ведь был тогда одним из
левтерецев
— левых театральных
рецензентов, как назвал нас Л. Троцкий... Помню только, что меня заставили на
заводе нюхать нашатырь после репетиции, иначе с непривычки меня ожидало
отравление газом, который свирепствует в цехах...
А помнишь, как мы с тобою сидели рядом на одной из генеральных репетиций
На
всякого мудреца довольно простоты
в Пролеткульте (ныне это — ул. Калинина, д.
16, Дом дружбы — бывший ВОКС)?.. Ты глядел на сцену, как бегун, следящий за
движениями другого бегуна, у коего ему (то есть — бегуну наблюдающему) предстоит
через минуту перенять эстафету... Никогда не забуду твоего делового вида на
спектакле; того, как ты вертел головою, чтобы ничего не пропустить, все
оценить... А что творилось на сцене и в зале и даже — над залом! Гриша
Александров, играя Глумова, вышел в зал по канату и прошел так через весь купол.
У Штрауха, игравшего роль Мамаева, был клоунский костюм и сзади из штанов валил
дым... Да что говорить: Ильф и Петров отлично спародировали в
Двенадцати
стульях
этот спектакль (театр ФОРТИНБРАС при УМСЛОПОГАСЛЕ на пароходе). Только
там вместо пьесы Островского взята комедия Гоголя
Женитьба
...
Сергей Михайлович был на 2 года старше меня. Но помимо огромного дарования была
у него еще какая-то удивительная творческая хватка. Он сразу стал взрослым. В
хорошем смысле. Он был в искусстве вождем с самого начала своей деятельности.
Точность в нем какая-то была. Ясность. Своя позиция. Он знал, что — надо, а что
— нет. И это — в годы, когда обычно молодые люди мечутся и ищут себя. Кстати —
такие поиски простым смертным полезны. Но Эйзенштейн, очевидно, был сделан из
другого материала. И очень обидно, что мы еще до его смерти совсем было отдали
его Западу. Нам даже стали привозить открытия Эйзенштейна 484
в итальянских фильмах, а мы принялись восторгаться этим... И по сей
день еще выставку рисунков Эйзенштейна можно увидеть в Париже или
Брюсселе, а в Москве -дудки...
Почему мы так расточительны, хотелось бы знать?! То ставим на попа и продаем за
мировое достижение какую-нибудь провинциальную ерунду полусамостоятельного
характера, а то пренебрегаем богатством своим, неотъемлемым, общепризнанным...
Каких только нет музеев в Москве! Не нашлось только места для уголка Эйзенштейна
с его рисунками и фильмами, книгами и макетами... Ладн
...Закладка в соц.сетях
