Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
... к жизни, которая лишь условно межуется на молодость и старость.
Писано левой рукою!..
Я горько вздрогнул: ведь я все еще думаю, что ты молод, молод, молод. А
левая
рука
— это, говорят, старость. И ты употребляешь это слово. Но в почерке, в
ритме стремительном, вешнем потоке твоей речи нет ни одного признака старости. И
пусть ее не будет. Пусть будет просто: Боря Пастернак, как было всегда.
С первого же слова скажу тебе, что ясчастлив твоей просьбой написать о тебе.
Счастлив. Все напишу, что ты хочешь.
Ведь когда-то, больше 30 лет назад, я радовался твоим первым строкам, еще никому
неизвестным, я первый мечтал увидеть их в печати — и увидел первый.
Когда я прочел первые твои переводы из Шекспира, я почувствовал, что в русской
поэзии в 1940 году повторилось то, что было 120 лет назад: когда Жуковский
напечатал
Шильонского узника
, никто не говорил:
Появился перевод поэмы
Байрона
, все понимали: врусской поэзии совершилось новое чудо: явилась новая
поэма неслыханной красоты и силы.
То же самое произошло, когда появился твой
Гамлет
. Русской поэзии прибыло, в
русской поэзии совершилась новая тайна рождений.
И снова будут чисты розы, И первой первая любовь.
Суди сам, рад ли я писать об этой радости, что Шекспир наконец-то причалил к
берегам русской поэзии и что ты — кормщик на его корабле.
С радостью принимаю оба твои предложения: редакторское предисловие к сборнику
Шекспира и статью в
Литер [атурную] газету
. Но очень буду нуждаться в твоей
помощи.
* Дата ошибочна; по содержанию следует — 27 июня.
I. По Шекспиру.
). У меня есть
Ромео
,
Антоний
,
Отелло
и нет
Гамета
и
Генриха
. Я
получил от
скрябинских девочек
Ромео и
Антония
с немалым запозданием, а
адреса твое-э они так и не могли мне сообщить:
живет в Переделкине, от и все
.
Я не отвечал тебе на эти книги, но сердечно был ронут их присылкой и отзывом о
моем
Качалове
. Где бы и ак достать
Гамлета
и
Генриха
?
).
Гамлет
издавался трижды — с изменениями. Нельзя ли не прочесть все три
редакции?
). Мне нужно бы прочесть какую-ниб[удь] сверхавторитет-ую статью советского
лингвиста
о твоих переводах, чтоб, ри случае, отсылать к ней читателя,
мучимого лингвисти-еской совестью. У меня есть только статья Морозова в борнике
Театр
(М., 19.44)16.
).
Брит[анского] союзника
с нужн[ой] статьей у меня ет. Он необходим.
II. По статье.
Я о ней напишу тебе подробнее, т. к. спешу отослать
ебе это письмо, но мне надо бы иметь твой последний сборик,
изданный во время войны (
На ранних поездах
), и
нать, какие сборники твои и книги я должен иметь
виду в своей статье.
Все это — указания, книги, статьи — ты можешь оставить (а мое имя у себя на
квартире, за всем этим зайдет моя же-ia,— или можно направить через Ирину из
Скрябинского 1узея с наказом, чтобы она действительно спешно все это (.оставила
мне. Не посылай книг и статей по почте — все фопадет.
Еще один вопрос: а не думаешь ли ты, что шекспироеды и •амлетоглоты нападут на
тебя за оскорбление их шекспи-юведческого величества, что ты поручаешь
предисловие и ре-1,актуру мне, не принадлежащему к их династии?
Я часто спрашивал себя во время войны о двух дорогих дне по воспоминаниям юности
людях — о Н. К. Метнере i о твоем отце: где они, что с ними на Британском
острове во зремя огненной бури. И кто-то с метнеровской стороны сооб-цил мне,
что он в Оксфорде. Вот и Леонид Осипович в Окс-рорде и там остался навсегда!
Я окончил книгу о Нестерове17— в ней приведены его письма, где он так тепло
отзывается о Леониде Осиповиче. Они кили в одних и тех же меблир[ованных]
комнатах и оба
дали к себе П. М. Третьякова, и у обоих он купил по первой
картине, у Н[естеро]ва — Пустынника
, у Л[еонида] 0[си-зовича] — Вести с
родины
. А совсем недавно я смотрел фото
с картины Л[еопида] 0{сипови]ча Чижик
, где он изобразил себя у рояля, а на
коленях у него ты — маленький мальчуган. Это первое твое изображение в живописи?
У меня на стене висит Толстой
Леонида Осиповича — с его ласковой надписью.
Я всегда вспоминаю его, думая о тебе и о нашей юности, и всегда в моей душе есть
благодарность к нему.
Горячо тебя обнимаю и целую, милый Боря.
Твой Сережа.
Было бы чудесно, если бы ты собрался ко мне с ночевкой. Мы обо всем поговорили
бы как следует — и о предисловии, и о статье.
11
Пастернак — Дурылину
29 июня 1945 г. Переделкино
29 июня 1945 г. Дорогой Сережа!
Горячо, горячо благодарю тебя за согласие и скорый ответ. Чагину сказал. Он в
восхищеньи. Вот тебе дополнительные сведенья. Договор со мной собираются
заключить в августе, том приготовить надо будет к концу года, чтобы с божьей
помощью выпускать в начале 46-го. Но это не исключает возможности или надобности
для тебя сговориться с ними уже и теперь, потому что все надо торопить и
подталкивать. Впрочем, они, конечно, обратятся к тебе сами.
Генриха IV-ro
первую часть тебе пришлю — вторую дописываю (ее-то и дописываю
вчерне левою рукою, а тебе писал и пишу правою), всего
Генриха
надеюсь кончить
через месяц. Окончательной ступенью отделки для меня давно стал процесс
корректуры, так что, например,
Отелло
в отдельном издании, которого они скоро
выпустят, чуть-чуть иной, нежели у тебя в рукописи. Это же повторится, наверное,
и с
Генрихом
. Возни текстовой в томе у меня никакой не будет, кроме
Гамлета
,
с которым слишком нянчились, да вдобавок еще семь нянек пословицы. Половины
своих разночтений я не помню. Интересом для тебя будут обладать только две его
редакции: первая, самая свежая и, как некоторым показалось,
дерзкая
,
напечатанная в журнале
Молодая гвардия
летом 1940 г. (у меня самого ее нет,
надо будет достать), и та окончательная, которую я сделаю для тома по первой,
частью ее восстанавливая, частью сглаживая ее резкости.
У тебя (но я уже писал тебе об этом и повторяюсь) с томом будут две заботы. 1.
Присмотреть за мною по всему тому, что с точки зрения твоего собственного вкуса
и только в отношении свободы, естественности и выразительности речи, как в
оригинальном произведении, а не в смысле соответствия чему бы то ни было, что
уже однажды преодолено и теперь предусмотрено. 2. Написать что-нибудь к тому,
если бы ты захотел, и то именно, что бы тебе заблагорассудилось. Ты, именно, мог
бы вслед за Пушкиным и Гете опять сказать о Шекспире или о чем-нибудь около него
с их широтой и непредвзятостью, где-то в соседстве с толстовскою полемикой,
наполовину справедливой (и сильно предопределившей главную, реалистическую,
упрощающую тенденцию моих переводов). Между прочим (но ты, наверное, это знаешь
и я
ломлюсь в открытую дверь
), если бы тебе потребовался косвенный
витамин
или
возбудитель
, вроде чая, мандарин [овой] кожуры и т. п., есть у Гюго книга
о Шекспире. Ее очень любил Ап[оллон] Григорьев и ссылался на нее, как на
прообраз того
цветного, органического
и пр[очего] искусства, с мечтою о
котором он носился. Она имеется в ВТО, я ее читал. (V. Hugo. William
Shakespeare.) На 300 страниц глупости и трескотни, как всегда у Гюго, десятка
полтора стр[аниц] действительно поразительных, и, по счастью, в начале. Он писал
ее в эмиграции, на Гернсее, вперемежку с
Тружениками моря
, и веянье
политического изгнания и близкого моря хорошо чувствуется и прямо названы в ней.
Я ею пользовался как такою вкусовою затравкой для переводов и только для такого
посасыванья за работой и привожу тебе. Итак, Шекспир и Чагин дело решенное и
радостное, за меру радостности которого еще раз огромное спасибо тебе от всего
сердца.
Но насколько мне все близко и ясно у Петра Ивановича, настолько сомнительна и
вызывает опасенья обстановка в
Литературной] газ[ете]
, так далеко и враждебно
мне все у них, так при всех своих увереньях в преданности они скорее готовы меня
в ложке утопить, чем поступить со мною благожелательно и справедливо. Хотя они,
действительно, забирались ввысь, приискивая автора статьи обо мне, хотя,
действительно, я указал им на тебя в этом их взлете, и Коваль-чик18 должна
позвонить тебе, но они, наверное, разгадали, каким безмерным счастьем для меня
было бы наше сотрудничество, а так как целые десятилетия они сквозь завесу
любезностей делали мне только гадости, то и на этот раз, я уверен, они откажут
мне в этой радости, и наоборот, торжествуют, найдя новый случай чувствительно
огорчить меня. Однако
рано отчаиваться. А вдруг и правда на этот раз они будут верны слову! Надо
ли говорить тебе, о чем я мечтал в этом случае и почему к тебе обращался? Вопервых,
подарком было бы, что статья была бы твоя и что она была бы (как и в
отн[ошении] Шекспира) на широкую тему, в каком-то смысле (неспециальном,
человеческом) о творческом мире поэзии, о стихии писательства и только в какомто
последнем счете о частном случае общей темы, о предмете разбора. К похвалам,
по-аптекарски с предустановленной достодолжностью каждому отвешиваемых, мы все
привыкли, и они втройне опротивели: оскорбительным фактом развески,
бессодержательностью и пустотой и тем, что от этих похвал всегда воняет. Чудом и
невидалью была бы статья с твоими мыслями, статья по современному поводу,
которую интересно было бы читать.
Свой последний сборник (наверное, о нем и будет речь) я послал тебе. Не
обременяй себя лишним материалом. Со дня на день в Гослитиздате должен выйти мой
последний, скупой и удобообозримый отбор сделанного в небольшом томике19. Я
достану его тебе. О его содержании можно спорить, может быть, там и не самое
лучшее, но на принципе отбора я стою и в нем уверен. Я там отобрал самое
выпуклое, сосредоточенно-образное, осязательное и живое в ущерб отвлеченным
притязаньям и тому прутковскому ложному глубокомыслию, к которому всегда
приходит невольная, политически вынужденная бессюжетность нынешней литературы,—
я старался в нем избегнуть ложной глубины и схемы. Однако довольно, я замучил
тебя.
Что бы ни вышло из наших предположений (особенно из последнего), я уже и сейчас
в выигрыше. Мы перекинулись с тобой письмами, и, как мне кажется, в самом
широком, ни к чему не обязывающем и ничего не меняющем смысле ты мне позволил
надеяться, что мы союзники. Это значит вот что. Только в самое последнее время,
отчасти из-за болезни руки, отчасти под давлением обозначившегося возраста, я
почувствовал, что только мириться с административною росписью сужденного я
больше не в состоянии и что сверх покорности (пусть и в смехотворно малых
размерах) надо делать что-то дорогое и свое, и в более рискованной, чем бывало,
степени, попробовал выйти на публику.
Рискованной
я сказал в том смысле, что я
ждал от этого только неудачи и эстрадного провала. И представь себе, это
принесло одни радости. На моем скромном примере я узнал, какое великое множество
людей и сейчас расположено в пользу всего стоящего и серьезного. Существованье
этого неведомого угла у нас
дома было для меня открытьем. Вот другое. За последние два года я, поначалу
отрицательными путями, из нападок (здешних), на себя узнал о существовании
молодого английского направления непротивленцев (escapistes). Эти люди были на
фронте и воевали, но считали, что писать и говорить о войне можно только как об
абсолютном обоюдостороннем зле. Их другое литературное прозвище ^ персоналисты,
личностники. На их знамени имена Руссо, Рескина, Кропоткина, Толстого. Они
скорее анархисты, чем что бы то ни было другое. Они выпускают альманахи
Transformation
, нечто среднее между
превращеньем
,
перерождением
и
преображением
. Им пишут статьи мыслящие представители англиканской церкви. Они
много места уделяют крупнейшим завершителям европейского символизма, Прусту,
Рильке, Блоку. Сомовским портретом Блока открывался их первый альманах! Во
втором они дали
Цикад
Бунина. Они зачислили меня в свое братство, поместили
Детство Люверс
в 1-м альманахе, и их издательство анонсировало выпуск тома
моей прозы, за которым последуют стихи. Их вожак — драматург и поэт Герберт
Рид20, и надо, наверное, знать несравненно лучше язык и, кроме того, жить в их
условиях, чтобы правильно судить об их деятельности, но насколько захватывают
близостью и глубиною содержанья их критическая и мировоззрительная часть,
настолько бледными показались мне их художественные отрывки. Впрочем, я никогда
не понимал неконкретного, отвлеченного vers libre а, и он казался мне водянистым
и бессильным не только у Рукавишникова и Дюамеля, но иногда, страшно сказать, и
у Гете.
Все это я рассказываю тебе, чтобы ты понял, в каком отношении радостен мне твой
отклик. Это тот поворот людей издали лицом друг к другу, который их ничем не
связывает и не обременяет, но в каких-то высших целях, не исчерпываемых жизнью
каждого в отдельности, одухотворяет пространство веяньем единенья, без которого
нет бессмертия. На одном из вечеров я прочел пустяк, которым пока отделываюсь
впредь до написания чего-нибудь настоящего памяти Цветаевой21. Он произвел
впечатление. Я его тебе посылаю. Спасибо!! Обнимаю тебя.
Твой Боря.
Сердечный привет твоей милой жене.
Дурылин — Пастернаку
Конец июня 1945 г. Болшево
Дорогой Боря!
Я пишу только полслова. Я крепко, крепко жму твою руку, старую, верную,
дружескую руку — и чувствую твое письмо, как радостное рукопожатие на общую
работу.
Все сделано, о чем ты пишешь. С наслаждением буду писать о твоем Шекспире —
первом Шекспире, который захотел жить в России, и о твоих книгах. Для статьи,
очевидно, нужно дождаться выхода твоего изборника. Не надивлюсь, в каком виде я
получил книжку твоих стихов. Кто был сей любитель автографов и отчего он любит
их собирать?
Пожалуйста, напиши мне то, что отнял у меня этот любитель автографов,— и верни
книжку22.
На большое твое письмо буду отвечать большим письмом. А пока ограничиваюсь этими
строками и обнимаю тебя крепко.
Цветы Марине Цветаевой чудесны.
Сережа.
Пастернак — Дурылину
3 июля 1945 г. Переделкино
3 июля 1945 г. Дорогой Сережа!
На этот раз это действительно левою, но ты не огорчайся, я, Бог даст, двадцать
раз вылечусь.
Видишь, как часто я стал надоедать тебе. Зимой исполнилось 135 лет со дня
рождения Шопена, и
Сов[етское] искусство]
спешно, за два дня до даты, заказало
мне статью, месяцы восхищалось ею, восхищалось и не напечатало23. Мне жалко этих
мыслей, я хочу, чтоб ты их прочел. По ознакомлении передай статью (как, может
быть, и стихи о Марине) в Скрябинский музей, ему в собственность. Если они
захотят для кого-нибудь переписать ее, то только сабсолютной, абсолютнейшей
выверкой до последней запятой,— скажи это, пожалуйста, девочкам.
Это не напоминания, не способы тормошить тебя и отвлекать. Если ты вздумаешь
написать мне, я решу, что ты меня в
этом заподозрил, и обижусь. Так что лучше забудь обо мне. Сердечный привет Ирине
Алексеевне.
Твой Боря.
14 Дурылин — Пастернаку
Июль 1945 г. Болшево
Дорогой Боря!
С истинным увлечением прочел твою статью о Шопене.
Слово
реализм
— сейчас одно из самых усталых, перегруженных, ослабевших слов.
В с е в искусстве оказалось
реализмом
: и Данте, и Бальзак, и Бетховен, и
Рафаэль, и Байрон, и Мусоргский, и Тютчев, и Золя,— все реализм.
Получилась какая-то
мала-куча
из поэтов, композиторов, живописцев всех веков и
народов, которая будто бы и есть некий пан-реализм звука, краски, слова. В
действительности, потеряно самое отношение к res* в искусстве, и чтобы выбраться
из этой
мала-куча
, надлежит вернуть себе обоняние, слух, зрение на создания
искусства.
У тебя слово
реализм
в приложении к Шопену опять освежает, начинает пахнуть
бытием, а не затхлой комнатой в современной редакции.
Слыша толки о том, что Мусоргский — реалист, а Чайковский — нет, Шаляпин как-то
сказал:
Не в том дело, что музыка Мусоргского есть реализм, а в том, что его
реализм — есть Музыка
. Он произнес это слово с большой буквы, с очень большой.
Вот так произносится это слово у тебя в статье о Шопене.
Когда говорят о реализме, я всегда вспоминаю Вячеслава Иванова с его излюбленной
формулой:
A realibus ad realio-га
.
Реальное
всегда понимается как покорно и
покойно пребывающее в своей раз и навсегда отмеренной и измеренной области:
отсюда и досюда. А между тем, оно неизмеримо, это
реальное
, и несовместимо ни
с какою исчерпанностью и ограниченностью пределов.
Реальное
всегда со знаком
бесконечности, неисчерпаемости, продолжаемости ad infinitum**. И в этом смысле
музыка, а не архитектура, не скульптура, не живопись, как принято думать, есть
реальнейшее из искусств, ибо музыка только потому и музыка, что она не может
бытийствовать иначе, чем под знаком ad infinitum.
* Вещь, предмет (лат.). ** До бесконечности, беспредельности (лат.).
В этом смысле, продолжаю думать,— Шопен несравненно
реальнее
Мусоргского, а
Дон-Жуан
Моцарта с его устремленностью к извечному ритму любви-страсти
несравненно реальнее пресловутого
Каменного гостя
Даргомыжского, с его слепою
прикованностью к. слову,— а в сущности,— к рационалистическому миросозерцанию
60-х годов.
В Шопене есть то — в каждом его opus е,—что Гете требовал от каждого
стихотворения: есть внутреннее событие, есть неразложимый (и неисповедимый!)
факт бытия (н е бытования, н е бывания, а бытия!), который и порождает музыку
этого этюда или этой мазурки.
А вот в музыке Прокофьева нет
внутреннего события
, нет вовсе
res
бытия. А
потому его музыка — чисто формальна, а вовсе не реальна. Оттого она и внутренне
ничтожна, а внешне представляет собою лишь формальную
звукопись
.
Ключом, которым ты отпираешь уединенную старинную комнату Шопена, можно
отпереть, мне кажется, и любую комнату современного поэта или музыканта. Мне
давно сдается, что у 99/100 современных поэтов нет никаких геа-lia,— и они даже
не подозревают, что могут быть еще realiora.
В этом смысле ты — великое исключение.
Стихи твои к Марине Цветаевой — в сопоставлении с лучшими твоими стихами былых
годов — это стихи с realiora, а не только с realia.
Они прорывают всяческие
бытования
и
бывания
, жизненные и условно поэтические
(то, что Верлен называл
литературой
). Они заставляют трепетать скорбью, гневом
— и вместе великим утешением подлинного
бытия
. Это и элегия, и дифирамб,— и со
времен лермонтовской
Смерти поэта
не было в нашей поэзии таких звуков и
скорбно-элегических, и грозно-дифирамбических одновременно.
Это у тебя что-то новое, высоко-смелое, глубокое и проникновенное,— и
произнесенное так, как Пушкин писал про Мицкевича:
он с высоты взирал на
жизнь
24. Только я прибавлю: и на смерть. А сколько укоров совести, горечи и
слез, это труднее, вольются в твои стихи,— и уже влились. Как всякий истинный
дифирамб и настоящая элегия-эпитафия, твои стихи дают исход нашим чувствам,
вызванным этою смертью.
Я помню Марину, когда она еще почти ребенок, печатала первые стихи в
Антологии
Мусагета
и Эллис говорил о ней как о ребенке, для которого жизнь —
волшебный
фонарь
(каково и было название ее книги стихов). О ее смерти я узнал от В. К.
Звягинцевой. Это была одна из самых
тяжелых вестей, которую мне пришлось услышать за все время войны.
И вот всю эту тяжесть, всю эту память о
Волшебном фонаре
, этой прекрасной
жизни и поэзии, всю благодарность за свет и тень этого фонаря, всю скорбь и
горечь за эту смерть — все выразили твои стихи.
Они твои и не твои: твои потому, что это лучшие твои стихи, не твои потому, что
их всяк возьмет в свою душу, в свою совесть и оставит их там навсегда.
Не жизни жаль с томительным дыханьем. Что жизнь и смерть! А жаль того огня, Что
просиял над целым мирозданьем, И в ночь идет, и плачет среди дня.
Лев Толстой плакал над этими стихами Фета25. Вот так легко плакать и над твоими
стихами о Марине. И плачут над ними.
Обнимаю тебя крепко и сердечно. Большая радость — читать твои работы, думать о
тебе и копить эти думы для статей, посвященных твоей правдивой и чистой музе.
Твой С.
P. S. В статье английского профессора о тебе меня поразило и утешило то, что он
горячо хвалит твой перевод
Быть или не быть
, тогда как Морозов ругает его. За
что ругает? В сущности, за то, что в нем нет трафарета
монолога
, что в нем
чувствуются не театральные мысли вслух для зрителя, а подлинное, жизненное
дыхание живого человека, простой вздох-выдох его сердечных раздумий и
мыслительной тревоги.
Я просто был счастлив, что шекспировед-англичанин подтвердил мое собственное
отношение к этому куску трагедии в твоем переводе.
PP. S. Спасибо за книжку и за чудесный автограф
Сережа.
15 Пастернак — Дурылину
10 сентября 1945 г. Переделкино
10 сентября 1945 г. Дорогой Сережа!
До меня дошли слухи, что твоя статья в редакции. Вместе с тем она не появляется.
Значит, и с тобою, как всегда со мною, там что-то неладное. Одинаковая гордость
и за тебя и за себя не позволяет мне наводить справки. Но что бы там
ни было, прости, что я оказался несчастною или неустойчивой темой и не по своей
вине (это ведь все страшные мерзавцы и обманщики!) обманул тебя как возможность.
Мне страшно обидно и совестно, что ты потратил на меня время, которое еще не
окупилось. Не уничтожай, пожалуйста, статьи, она к о г д а-н ибудь понадобится.
Я ее не видел и не имею понятия о ней. Несмотря на эту задержку, я всегда буду
называть тебя как ближайший мне авторитет (как остается с Шекспиром), пока ты
мне этого не запретишь.
Целую тебя. Твой Б.
Дорогой мой друг. Прости за спешку и скороговорку Строчу как каторжный.
Рука прошла.
Дурылин — Пастернаку
После 10 сентября 1945 г. Болшево
Милый Боря!
Пишу полслова. Статья давно в редакции. С нею очень торопили, но не печатают.
Ирине сказали:
Мы ожидали, что это будет статья, а это — литературный портрет
.
Но, впрочем, ее-де кто-то еще не читал, от кого все зависит. А я рад, что
ее написал, и очень рад, что это -
портрет
, а не карикатура, которой,
может быть, им хотелось бы. О Шекспире рад писать в любое время.
Обнимаю тебя.
С. У меня есть 2 экземпляра статьи. Один для тебя.
Пастернак — Дурылину
25 сентября 1945 г. Переделкино
Дорогой Сережа!
Спасибо тебе за письмо. Прочитать твою статью было бы для меня истинным
наслажденьем. Если бы Ирина Алексеевна как-нибудь оказалась в наших краях и
могла бы занести ее в домоуправление, это в придачу ко всему прежнему обязало бы
меня еще больше по отношению к ней и к тебе.
Целую тебя.
Твой Б. П.
18 Пастернак — Дурылину
27 января 1946 г. Переделкино
27 января 1946 г. Дорогой Сережа!
У меня сейчас возможность два-три месяца потрудиться над чем-нибудь своим. Я,
как угорелый, пишу большое повествование в прозе, охватывающее годы нашей жизни,
от
Мусагета
до последней войны, опять мир
Охранной грамоты
, но без
теоретизированья, в форме романа, шире и таинственнее, с жизненными событьями и
драмами, ближе к сути, к миру Блока и направлению моих стихов к Марине.
Естественна моя спешка, у меня от пролетающих дней и недель свист в ушах.
Если ты меня любишь, знай и помни, что на какие бы сроки без следа ни
проваливался я, это не значит, что я забыл тебя, что в вещах, о которых я писал
тебе летом, могло что-нибудь измениться. Если я не сказал, что в числе немногих,
для кого я в данные дни пишу свою вещь, я пишу ее для тебя, то только оттого,
что это, верно, выше моих сил и я этого сказать не смею.
Мою поспешность довершает то обстоятельство, что досуг, завоеванный мною для
моей собственной работы, поддерживается усердием на посторонние темы,
переводами, вводными статьями к ним и пр., и это отрывает от своего, нарушает
сосредоточенность и сокращает время. Все, в чем признавался я тебе летом, только
выросло и усилилось. Единственная цель письма, обнять и пожелать тебе счастья,
здоровья и плодотворности. И чтобы ты не судил по видимости, чтобы не сожалел,
не обвинял.
Я говорю это с тем большим поводом, что все время нас разлучали с тобой, по
статье в
Литературной] газете
, по Шекспиру, который все время стоял на точке
замерзанья, по всему. Что я ни предпринимал, не в моих силах было противостоять
этому разъединенью, именно потому такому упорному, что так откровенно велико
было мое желание работать вместе с тобой.
Теперь Чагин ушел из Гослитиздата и Шекспира согласно издать
Искусство
.
Конечно, я и у них назвал тебя. Там ты в страшном почете, но от тебя, как
редактора собранья, они отказались под тем предлогом, будто скажут, что они
(
Искусство
) и я спрятались за тебя от лингвистов и текстологов*.
Я отказался от М[ихаила] Михайловича]26. Нам надо будет прийти к какому-то
соглашенью. Сколько я ни просил в
Литературной] газ[ете]
показать мне твою
статью, я по сей день так ее и не видел. Они врут, будто они ее затеряли. Я
слыхал, будто они опять заказали кому-то новую статью о моей несчастной книжке,
кажется снова Зелинскому, первую статью которого они тоже забраковали. Мне
страшно обидно за тебя и горько, что все это благодаря мне. Будет ли
оправданием, т. е. будет ли тебе легче, если я скажу, что все время исправно
глотаю во сто раз худшие обиды? Обнимаю тебя.
Твой Боря. Сердечный привет Ирине Алексеевне.
19 Пастернак — Дурылину
24 марта 1946 г. Переделкино
Дорогой золотой мой Сережа!
Все эти дни рвусь расцеловать тебя за твою поразительную статью. Дело не в том,
что ты так без меры расхвалил меня в ней, и не в том, что она бьет не в бровь, а
в глаз и так прекрасно
...Закладка в соц.сетях
