Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
...советской эпохи. Безразличие к его
памяти и его произведениям — преступление.
Музей и библиотека В. В. Маяковскего в Москве, в б. Гендриковом пер. (ныне пер.
Маяковского) были открыты в 1937 г. Триумфальная пл. в Москве и Надеждинская ул.
в Ленинграде были переименованы в площадь и улицу Маяковского в 1935 г.
Постановлением Совнаркома СССР от 1935 г. труды Маяковского были признаны
государственным достоянием
ДВЕ СУДЬБЫ
(Б. Л. Пастернак и С. Н. Дурылин. Переписка)
Публикация М. А. Рашковской
История дружбы и творческого общения Бориса Леонидовича Пастернака и Сергея
Николаевича Дурылина представляет интерес не только как часть биографии поэта,
но и как страница истории русской культуры первой половины XX века.
Напомним основные вехи жизни С. Н. Дурылина, даровитого русского писателя и
ученого. Он родился в 1886 году, в состоятельной семье. В раннем детстве лишился
отца, после смерти которого семья осталась почти без всяких средств. Сергею
Николаевичу пришлось рано начать зарабатывать на жизнь, в основном уроками.
Возможно, чтобы успешнее заниматься этим, он прибавил себе возраст и по
официальным документам стал старше на 9 лет.
Человек глубоких интеллектуальных и духовных запросов, Дурылин прошел чуть ли не
через все увлечения своих современников. Воспитанный глубоко верующей матерью, в
ранней юности он разделял нигилизм своих сверстников, затем увлекся
толстовством, работал в издательстве
Посредник
и в журнале
Свободное
воспитание
. Рано начал писать стихи и прозу. Печатался под псевдонимом
С.
Раевский
. Первая печатная работа в духе толстовских идей —
В школьной тюрьме
— вышла в 1906 году.
Затем Дурылин сближается с поэтом Эллисом, музыковедом и критиком Эмилием
Карловичем Метнером (братом композитора Николая Метнера), сотрудничает в
издательстве
Мусагет
, в журнале
Труды и дни
, работает в молодежных
околосимволистских кружках Андрея Белого и скульптора Константина Крахта.
Разочаровавшись в характерных для некоторой части околосимволистской среды
оккультистских идеях, Дурылин приходит к православию и становится священником. В
середине 20-х годов он потерял возможность священнослужения, дважды
арестовывался и высылался (в Челябинск, затем в Томск и Киржач), Но даже в столь
неблагоприятных условиях он находил в себе силы для интенсивных занятий историей
мировой и русской культуры. Область его интересов чрезвычайно широка. Он автор
работ о Гете, Гоголе, Гаршине, Репине, Нестерове, статей по археологии и
этнографии Русского Севера. Последние 20 лет жизни Дурылин больше всего
занимался театроведческими
и историко-театральными исследованиями. Они признаны и общеизвестны.
Пастернака познакомил с Дурылиным, вероятно, отец поэта, Леонид Осипович,
знавший его по
Посреднику
. Произошло это знакомство в 1908 году, то есть в то
время, когда музыка, прощанье с которой Пастернак, по его словам, только
откладывал, переплелась уже с литературой:
В то время и много спустя я смотрел
на свои стихотворные опыты как на несчастную слабость и ничего хорошего от них
не ждал. Был человек, С. Н. Дурылин, уже и тогда поддерживавший меня своим
ободреньем. Объяснялось это его беспримерной отзывчивостью
(Охранная грамота.
Ч. I, гл. 7).
Эти несколько фраз из
Охранной грамоты
Дурылин прочел в письме Веры Клавдиевны
Звягинцевой, полученном им в томской ссылке в октябре 1929 года. Эти слова
послужили толчком для воспоминаний о дружбе с Пастернаком. Их Дурылин записал в
дневнике:
Я встретился с ним в 1908 г., когда он был еще гимназистом 5-й
гимназии (вполне классической, с греческим), но уже старшего класса. И впервые
Борины стихи открылись мне не как стихи [...]. Он писал мне длиннейшие письма,
исполненные тоскующей мятежности, какого-то одоления несбыточностью,
несказанностью, заранее объявленной невозможностью лирического исхода в мир, в
бытие, в восторг, каким-то голым отчаяньем. Это бросался ему в голову лирический
хмель. Вячеслав Иванов сказал бы, что он одержим Дионисом. И это было бы верно.
И вот в Сокольниках, однажды, среди древних сосен он остановил меня и сказал:
Смотрите, Сережа, кит заплыл на закат и отяжелел на мели сосен...
Это было
сказано про огромное, тяжелое облако. Кит дышит, умирая на верхушках сосен...
Но через минуту, куда-то вглядевшись: Нет, это не то
. И образ за образом
потекли от Бори из его души
(ф. 2980, новое поступление. В дальнейшем ссылки на
этот фонд опускаются) .
В архиве семьи Пастернака сохранился черновик одного из писем Пастернака к
Дурылину лета 1910 года в Пирогово, где Дурылин учительствовал в семье
Чернышевых (один из членов этой семьи, будущий оригинальный художник Николай
Михайлович Чернышев, стал близким другом Дурылина на долгие годы). Содержание и
форма сохранившегося письма Пастернака действительно близки к тому, что
вспоминает Сергей Николаевич. Вот отрывки из него:
Ну, как Ваше здоровье,
дорогой Сережа? Вчера я лег спать с воскресеньем над Клязьмой, у Вашего дивана,
в ухабы которого падает столько чудных вещей, ритмов и даже босой
|Ктор Кноп; и потом представились жасминовые детки на юкете за окном, и
всевозможные теории. Вот видите, я •тел повторения. Но это не выйдет, я не могу
поехать к Вам ..]. Когда я шагал от Вас в Тарасовку, я и не знал, что тащу фез
этот грустный вечер какую-то вершу за собой. Навер-)е, я загреб много-много
грусти по Клязьме в кустах; потом шалея вывод из этих воспаленных туманом лесов
— подав-1ющих посылок; и этот мгновенный вывод оказался встречей белыми
спорящими девушками, которых я расспрашивал с эогательным многословием об этой
вечерней Тарасовке [...].
теперь люблю невозможности, потому что знаю, что твор-вство это в [корне своего
возникновения?] — отрицательное
в своей цели положительное — творчество какая-то веч-ая пенка вокруг этого
невозможного. Но это неважно. Та-асовка, Тарасовка. Вот фланелевые люди и
сенбернар идут о полю, под салатистые облачка.
А за мной все та же верша, и уже тяжелая. И вдруг попа-ось село туда, вечернее и
праздничное [...]. И эта людная русть на дороге, жилеты и целая Лета
подсолнуховой ше-ухи, забвение и покинутые сараи и калитки. Иногда коьшки
и возгласы — потом снова ухает полями вечер. И уже [ускулы дрожат,
потому что верша оттягивает и, навер-юе, в костях жужжит такое певучее
утомление. При первой ;стрече с женственным — опять желание опрокинуть к ним
;есь этот путевой улов, как вывод из лирических заводей. Все это, конечно,
совсем не нужно, а есть что-то нужное [и я уже догадываюсь об этом), которое
бесконечно более юво для меня и интересно, чем все эти наблюдения, которые я
(аже развез по стихам. Это — теория творчества, чистого гворчества,
кажется новая, для которой как примеры (даже сокращенные: напр.) понадобится то,
чем мы питаем лирику. Эстетическое, религиозное, эротическое (платоновски) —
все это придет только
например
. Как теория. Но я хочу об-печь ее в жизнь. И
это будет один человек, и один день, рас-;вет, прогулки и город,— но сильная
эссенция, что-то вроде иода, окрашивающего микроскопическое; один только день
и много страниц; для этого целые охапки дней будут положены под пресс, я мечтаю
об этой эссенции.
Я хочу писать летом большой рассказ, мне кажется, я
могу.
Об одном из таких рассказов, герой которого звался Реликвимини, вспоминает
Дурылин:
Реликвимини бродил по улицам — и таял на закате и искал китов, осевших
грузно на иглах сокольнических сосен. В сущности, в этих отрывках, как и теперь
в повестях и рассказах, героя
не было. Был
Боря Пастернак. И Реликвимини сливался для меня с письмами ко мне: такими же
словами
к неопределимой музыке, расслышанной Борисом [...]. Помню, меня
поразила тогда одна сцена в этом хаосе Реликвимини
. Реликвимини идет по
Никольской. Угол Казанского собора. Весна, но он не замечает весны. Тепло и
солнечно, но у него в душе не тепло и не солнечно, и может быть м.есячно, а
может ветрено, а может быть тучно. Шумит улица, вливаясь в площадь. Реликвимини
бредет, опустив голову. И вдруг — на сыром асфальте тротуара видит маленькую
живую зеленую ящерицу; она извивается, шевелит хвостиком, змеится, ящерится,— и
солнце перебирает лучами ее алмазы и изумруды. И Реликвимини увидал по ящерице,
что весна. Он солнце увидел на ее спинке — и поднял голову: Весна!
А ящерицу пускал по тротуару на бечевке мальчишка, продавец игрушек. Ящерица
была из жести и стоила гривенник
.
Эта ящерица из ранних прозаических опытов Пастернака попала затем в
Белые
стихи
, написанные в 1918 году:
Он продавал жестяных саламандр. Он торговал осколками лазури, И ящерицы бегали,
блеща, По яркому песку вдоль водостоков, И щебетали птицы. Шел народ, И дети
разевали рты на диво.
Впервые в печати стихи Пастернака появились в альманахе
Лирика
(апрель 1913
г.). Финансировали издание Юлиан Павлович Анисимов, Алексей Алексеевич Сидоров и
Сергей Николаевич Дурылин. Технической стороной издания занимался, в основном,
Сергей Павлович Бобров. На одном из его писем Дурылину того времени штамп
Кн-во
Лирика
. Главнейшее участие принимают Ю. П. Анисимов, С. П. Бобров, С. Н.
Дурылин
. Стихи Пастернака в сборник рекомендовал Дурылин. Там были напечатаны:
Я в мысль глухую о себе
,
Февраль! Достать чернил и плакать...
,
Сумерки...
словно оруженосцы роз...
,
Сегодня мы исполним грусть его...
,
Как бронзовой
золой жаровен...
. В альбоме С. Н. Дурылина есть автограф раннего стихотворения
Пастернака, впервые напечатанного в
Лирике
,—
Сегодня мы исполним грусть
его...
. Эта запись особенно ценна тем, что под ней стоит авторская дата —
март
1911
. Отбору стихотворений для
Лирики
посвящено (к сожалению, не полностью
сохранившееся) письмо поэта к Дурылину от начала
февраля 1913 года. Речь в нем идет в основном о стихотворениях, написанных
Пастернаком в Марбурге, где он летом 1912 года занимался в семинаре
знаменитого главы Марбургской неокантианской философской школы Германа Когена.
Он вспоминал об этом в
Охранной грамоте
:
Я ездил к сестре во Франкфурт и к
своим, к тому времени приехавшим в Баварию. Ко мне наезжал брат, а потом отец.
Но ничего этого я не замечал. Я основательно занялся стихописа-нием. Днем и
ночью и когда придется я писал о море, о рассвете, о южном дожде, о каменном
угле Гарца
(ч. 2, гл. 8). Большая часть упомянутых в письме стихов не раз
публиковалась, но есть упоминания и о неизвестных нам сейчас —
Утро
, где
кареты рельеф...
и
...жизнь неслышная
. Раскол
Лирики
и
образование
Центрифуги
зимой 1914 года, с одной стороны, а с другой —
возможно, усилившаяся тяга Дурылина к мистицизму и антропософии (в переписке
близких в тот момент Пастернаку Боброва и Асеева много недовольных высказываний
именно по этому поводу) надолго ослабили связи между Пастернаком и Дурылинъга,
Две военные зимы (1916 —1917 гг.) Пастернак служит на Урале и в Прикамье на
химических заводах. Его стихи публикуются в изданиях
Центрифуги
и в других
футуристских сборниках. Дурылин оканчивает Археологический институт, ездит в
этнографические экспедиции, становится священником. В его сохранившихся
дневниках за 1917—1926 годы мы не встретили упоминаний о Пастернаке и общих
друзьях юности. В томской ссылке Дурылин вплотную занялся историко-литературными
работами. Вдали от близких, от родного города, он много думает о прошлом, о
людях, с которыми его сводила судьба.
К моей — нашей молодости я ближе
теперь, чем был к ней 10 лет назад,— пишет он Пастернаку.— Я могу сказать,
как Вы: я то же и никуда от себя не ушел и знаю теперь, после множества опытов и
перемен, ничего во мне не переменивших, что уходить — не значит уйти
(письмо
от 26 ноября 1929 г.). Переписка между ними возобновилась естественно, несмотря
на чувство связанности, о котором писал Пастернак. Им было что сказать друг
другу. Всего за это время мы располагаем 4 письмами Пастернака к Дурылину в
Томск и Киржач 1929 — 1931 годов и 2 письмами Дурылина к Пастернаку 1929 года.
Дурылин проникновенно пишет о присланных Пастернаком его переводах стихотворений
Р.-М. Рильке
Реквием
и
По одной подруге реквием
. Он связывает смысл
и темы этих произведений — и оригинала, и перевода — с жизнью и автора, и
переводчика, и читателей, в том числе со своей судьбой. Рассуждение
о реквиемах, пожалуй, помогает понять и внутренние побуждения, которые, кроме
внешнего давления, заставили Дурылина отказаться от священнослужения:
Есть между жизнью и большой работой старинная какая-то вражда.
Большая работа для Бытия — уходит от нас, а малая — для бывания — томит как
праздный труд, как косматая кудель. И постепенно, и постоянно
...ты теряешь вечности кусок На вылазки сюда...
В том, чем я был совсем недавно, я постоянно испытывал это. И вижу, что и Вы,
Боря, испытываете это в творчестве и во всем, что не только творите Вы, но и,
что главное!— творит Вас
(письмо от 26 ноября 1929 г.).
Для Пастернака время
Охранной грамоты
, прозаической
Повести
, переработки для
переиздания стихов ранних сборников — тоже время возврата к темам юности.
Переписка с Дурылиным органически входит в круг его работ. Так, в письме 7
ноября 1929 года он развивает мысли о биогра фии гения, легшие в основу
Охранной грамоты
. Письмо Пастернака, отправленное из Москвы 24 февраля 1930
года, интересно не только как комментарий к его переводческой деятельности, но и
как свидетельство характерного для Пастернака во все времена самоотождествления
с гонимыми и страдающими, чувства ответственности за все происходящее с его
соотечественниками на его Родине. Поразительна по обнаженности этого чувства
запись его в альбоме А. Е. Крученых под фотографией друга поэтической юности Н.
Н. Асеева 13 декабря 1932 года:
Он так много сделал для меня, что может быть
даже меня и создал,— и теперь с основаньем в этом раскаивается. Как же сожалею
обо всем этом я сам! Но все это совершенные пустяки в наше время нескольких
сытых (в том числе и меня) среди поголовного голода. Перед этим стыдом все
бледнеет. Оттенков за этим контрастом я уже не вижу, а Коля их различает
(ЦГАЛИ, ф. 379, оп. 2, ед. хр. 49). Сохранилось извещение о денежном переводе,
который Пастернак отправил другу вслед за письмом 15 марта 1930 года:
Дорогой
Сережа!
От В[еры] Кл[авдиевны] узнал, что Вы нездоровы. От души желаю Вам скорейшей
поправки. Мне страшно стыдно, что я развожу такую канитель и что это так
ничтожно. Простите.
Ваш Б.
В 1931 году Пастернак с писательской бригадой ездил на строительство Магнитки.
Письмо 28 мая 1931 года (публикуется ниже под № 7) написано как раз перед
отъездом на
Урал.
В 1933 году Дурылин возвратился в Москву. С 1934 года — он член Союза советских
писателей. В его архиве сохранилась записка Пастернака, вероятно, имеющая
отношение к приему Дурылина в союз:
Горячо поддерживаю ходатайство, как
свидетель этой деятельности, в начале испытавший на себе непосредственную ее
пользу. Уверен, что С. Н. Дурылина надо перечислить из кандидатов в
действительные члены.
Привет, товарищи.
Б. Пастернак. Обязательно переведите
.
Судя по материалам архива, следующий период дружеского и делового общения
Пастернака и Дурылина — середина 1940-х годов. Поводом для оживленного обмена
письмами в это время послужила просьба Пастернака к Дурылину быть редактором и
автором предисловия к его сборнику шекспировских переводов, предполагавшемуся в
Гослитиздате. Кроме того, он просил Дурылина написать статью для
Литературной
газеты
о его последнем сборнике
Земной
простор
.
То, что поэт обратился с просьбой о рецензии и предисловии именно к Дурылину,
стоящему в стороне и от современной авторитетной литературной критики, и от
специальных шекспироведческих штудий,— симптоматично.
Я совершенно отрицаю
современные переводческие воззрения. Работы Лозинского, Радловой, Маршака и
Чуковского далеки мне и кажутся искусственными,— писал он в 1943 году редактору
А. О. Наумовой.— Я стою на точке зрения прошлого столетия, когда в переводе
видели задачу литературную, по высоте понимания не оставлявшую места увлечениям
языковедческим
(Мастерство перевода. Сб. 6. М., 1970), Стремление сделать
переводимое произведение живым фактом современной русской литературы лежало в
основе полемики Пастернака с известным шекспироведом М. М. Морозовым, отголоски
которой слышны в его письмах к Дурылину. Интересно и его признание о влиянии
толстовской критики Шекспира на принципы его переводов, предопределившем их
реалистическую, упрощающую тенденцию
.
Письма лета 1945 года (публикуются ниже под № 9 —15) относятся к тому времени, о
котором Пастернак писал в эпилоге
Доктора Живаго
:
Хотя просветление и
освобождение, которых ждали после войны, не наступили вместе с победою, как
думали, но все равно, предвестие свободы носилось в воздухе все послевоенные
годы, составляя их единственное историческое содержание
. Это особое время не не
только общенародной жизни, но и жизни самого Пастернака; время особого
внутреннего подъема и самососредоточения и вместе с тем обостренного неприятия
конформизма официальных литературных кругов. Для Пастернака было радостным
открытием, что он нужен своим соотечественникам, нужен людям, прошедшим через
опыт и страдания освободительной войны. Как раз в это время с неожиданным для
поэта успехом прошли его публичные выступления в МГУ, а затем в Доме писателя и
Политехническом музее. Об этом успехе Пастернак пишет другу.
Радостно было и то, что к его творчеству тянутся лучшие представители зарубежной
культуры. Не случайно в письме 29 июня 1945 года упоминается имя английского
поэта и философа Херберта Рида. Согласно идеям Рида, смысл искусства заключается
не только в выявлении подспудных и бессознательных сил человеческой души, но и в
просветлении этих сил работой человеческого самосознания и правдойекания.
После войны Пастернак приступил к работе над романом
Доктор Живаго
. О начале
работы над ним он сообщил Дурылину 27 января 1946 года. Лестное для адресата
утверждение, что Дурылин входит в число тех немногих, для кого он пишет свою
новую вещь, не было простой любезностью со стороны автора. Пастернак знал, что в
Дурылине он найдет не только высокопрофессионального, но и по-настоящему
заинтересованного читателя. Известные суждения Дурылина о работах Пастернака
отличаются глубиной проникновения в замысел автора и особой теплотой и
неординарностью взгляда на его творчество. В этом плане интересно письмо
Дурылина Пастернаку по поводу статьи о Шопене и стихотворения
Памяти Марины
Цветаевой
. Дурылин пишет о реализме в искусстве, о реализме подлинном и мнимом.
Он использует формулу Вяч. Иванова
A realibus ad realiora
(От реального к
реальнейшему) из его статьи
Два течения в современном символизме
. Дурылин
говорит о своем понимании реализма, требующем от каждого произведения искусства
внутреннего события. Подлинное искусство стремится к
реальнейшему
, к
бесконечности, к бессмертию, в отличие от
рассудочного, преследующего сиюминутные цели, того, что, как говорит Дурылин,
Верден называл
литературой
. (Напомним строки из
Искусства поэзии
Верлена в
переводе Пастернака:
Так музыки же вновь и вновь! Пускай в твоем стихе с разгону Блеснут в дали
преображенной Другое небо и любовь.
Пускай он выболтает сдуру Все, что впотьмах, чудотворя, Наворожит ему заря...
Все прочее — литература.)
Утверждение Дурылина перекликается с высказыванием Пастернака о задачах, которые
он ставил перед собой во время работы над стихами:
Моя постоянная забота
обращена была па содержание, моей постоянной мечтою было, чтобы само
стихотворение нечто содержало, чтобы оно содержало новую мысль или новую
картину
(Люди и положения. Перед первой мировой войною, гл. 2).
В конце лета 1945 года Дурылин написал статью о творчестве Пастернака под
названием
Земной простор
. Она была посвящена и переводам, и
последним стихам поэта. Проанализировав шекспировские переводы
Пастернака, Дурылин показал внутреннее единство Пастернака — переводчика и
оригинального поэта:
Пастернак обладает превосходным филологическим и
философским образованием, но встречается он с Шекспиром не как стихотворец,
сгибающийся под филологическим грузом, а как поэт, подающий руку поэту, чтобы
перевести его через реку времен
, на прекрасный берег другой культуры,
другого, но дружественного языка [...]. Метод его перевода до очевидности прост
и до недоступности труден для других переводчиков: у переводчика душа стесняется
тем же волненьем бытия каким она стеснилась некогда у поэта Офелии и
Джульетты [...]• Это — не перевод, это — перетворение, это новое произрастание
из старого зерна, перенесенного в новую почву
. Этот текст Дурылина поражает
точным смысловым совпадением с пассажем из статьи молодого
Пастернака
Несколько положений
об английской поэзии и ее переводах,
о том, что разные языковые стихии, разные эпохи объемлются
единством и тожественностью жизни
.
Вторая половина статьи Дурылина посвящена стихам
Земного простора
.
Никто,
никогда не мог продиктовать Пастернаку ни строки — ни люди, ни события, ни идеи
—
всегда его стихи были свободным вздохом-выдохом
,— утверждает автор. Для него
Пастернак — прямой наследник Тютчева и Фета: Надо было миновать много путей и
перепутий, надо было побороть много застав, на которых поэты задерживаются
соблазнами словесных потех и изысков
, чтобы обрести ту теплую зоркость к
родной природе, ту ласковую внимательность взора, которая ощущается во всем, что
открывает Пастернак в русской природе
. Дурылин пишет о радостном приятии поэтом
и родной природы, и соотечественника в его трудах и днях
, в его
повседневности, в дни забот, думе и мечте. В стихах о войне он видит суровую
сдержанность, целомудренность пастернаковской музы. Речь поэта лишена малейшей
приукрашенное™ и риторики.
Статья Дурылина не увидела света. С осени 1946 года, после печально известного
августовского постановления о журналах Звезда
и Ленинград
, в печати начали
появляться выпады и против Пастернака, в частности со стороны Фадеева и Суркова.
Возможность добросовестного анализа творчества поэта в печати была надолго
закрыта. Дурылин же продолжал оставаться в курсе работ своего друга. Он получал
от поэта рукописи его стихов и статей, первые части романа. В архиве семьи
Пастернака сохранилось письмо Дурылина с содержательным отзывом о первой части
Доктора Живаго
. Ответом на него служит письмо Бориса Леонидовича 23 февраля
1952 года (публикуется ниже под № 22). Полного текста романа Дурылин не увидел.
Он умер 14 декабря 1954 года.
Дружба и знакомство Пастернака и Дурылина продолжались 46 лет. Из них наиболее
интенсивное общение занимает приблизительно 17 лет — 1908—1914, 1929—1931, 1944
—1953 годы. Их переписка — свидетельство пересечения двух неординарных
человеческих судеб — замечательного ученого-гуманитария Сергея Дурылина и
великого поэта Бориса Пастернака. Документы свидетельствуют об аналитической
тонкости и зоркости дурылинского взгляда на искусство, о характере
художнического самосознания Пастернака.
Во всем мне хочется дойти До самой сути. В работе, в поисках пути, В сердечной
смуте.
Такова одна из лучших поэтических самооценок Пастернака. Его жизнь — постоянное
становление, постоянная динамика исканий сокровенной
сути
бытия, истории,
слова, поэзии и места поэта на земле.
Настоящая публикация основана на материалах фонда С. Н. Дурылина, которые на
протяжении последних лет поступают в ЦГАЛИ СССР (ф. 2980, новое поступление).
Письма Пастернака печатаются по беловикам, письма Дурылина по сохранившимся в
фонде черновикам. Письмо Дурылипа 1 ноября 1929 года печатается по авторской
копии в его дневнике. При отсутствии авторской даты письма датировались по
почтовым штемпелям или исходя из содержания.
В конце публикации помещены два письма Б. Л. Пастернака к вдове С. Н. Дурылина —
Ирине Алексеевне Комисса-ровой-Дурылиной. Они интересны и емкой, содержательной
и благодарной характеристикой покойного друга, и некоторыми сведениями об
обстоятельствах жизни поэта в его последние годы.
Пастернак — Дурылину Начало февраля 1913 г. Москва
...лежит во мне. Никто не говорит, и всего менее я сам, чтобы эта особность была
счастливою моей чертой. Гораздо вероятнее то, что она приведет меня к
дилетантскому прозябанию среднего порядка. Правда это или нет,— но в настоящую
минуту я хотел бы только поскорее освободиться от университета и воинской
повинности — чтобы работать потом, работать впервые полно, серьезно и по-своему.
И конечно, эти желанья ничуть и ни в чем не зависят от того или другого исхода
моих недавних маленьких выступлений. Если я спрашивал и спрашиваю о согласии
Метнера,— то не потому, что полагаю свою судьбу в этом. Недостатки же свои я и
сам очень сознаю, и мне больно, когда близкие хотят сыграть в их мнимое
отсутствие. Я бы и сам обратился к Эмилию Карловичу, да это, кажется, не
принято. Вы не встречаетесь с ним? Вы прочтете все это, и от вас, может быть,
ускользнет главное: простая моя благодарность за вашу заботливость относительно
меня. Если же вы ее
...Закладка в соц.сетях
