Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
...еров
тьма. В Женеву не приглашают — в синема ходим. Ллойд-Джордж не отвечает, мы все
равно ему открытые письма пишем. И при всей этой лихорадочной и напря женной
деятельности мы еще успеваем: жениться, разводиться, размножаться, писать
мемуары, перелицовывать пиджаки и выбирать королеву русской колонии! [...] (там
же, л. 271).
КУПРИН
В России было так:
Приезжал в Гатчину бойкий интервьюер и почтительно справлялся:
— Как себя Александр Иванович чувствовать изволят, правда ли, что они пишут
повесть из жизни крымских рыбаков и, кстати, что изволят думать о разведении
шелковичных червей в Самаркандском округе, потому, дескать, публика житья не
дает, все до мельчайших подробностей знать желает...
Александр Иванович добродушно отбивался, давал честное слово, что он и не примабалерина,
и не профессор Дуайен, и что все это не столь уже существенно, как
молодой человек полагает.
Потом брал молодого человека за руку, водил его по чудесному парку, показывал
небольшой домик, построенный на свои собственные, купринские строчки, заставлял
любоваться желтыми настурциями и синими Анютиными глазками и с гордостью
демонстрировал своего огромного пса Меделяна, страшного, могучего и доброго.
Интервьюер почтительно глотал слюну, десять раз шаркал ногой и, безжалостно
комкая ни в чем не повинную шляпу, только то и делал, что повторял: мерси!
мерси! мерси!..
А на следующий день вся Россия, захлебываясь, читала:
Нам сообщают по телеграфу от наших собственных корреспондентов, что знаменитый
писатель А. И. Куприн готовит к печати сенсационный роман из жизни Анютиных
глазок.
Как нам из совершенно безукоризненного источника удалось узнать, начало романа
происходит в унылых степях
Вашкирии, между тем как конец захватывает эпоху падения Римской империи и
невольно переносит читателя на арену тикующих гладиаторов.
Название нового произведения держится пока в строгой гайне, но, конечно, ни для
кого не секрет, что роман явится 1етвертой частью трилогии Меделяна...
Да, все это было.
Так, или приблизительно так.
Но с той поры иной пошел у нас счет, иная хронология, иное летосчисление.
День — за месяц, месяц — за год, год — за десятилетие.
Не скачут в Гатчину бойкие интервьюеры, не сообщают безобидного вздора о
ликующих гладиаторах, не телеграфируют на всю Россию.
Круг сузился, замкнулся, и в этом нашем обесцвечивающем приближении всех ко всем
и друг к другу, в будничной скученности нашего маленького уезда даже самые
крупные имена постепенно лишаются столь законно принадлежащего им обаяния
перспективы, отдаленности, расстояния и тайны.
Слишком мал переулок. Обыкновенны встречи. Привычны рукопожатия.
Да не поймут меня дурно, но есть какое-то особое, еле уловимое и досадное
амикошонство и небрежение в этом ежедневном эмигрантском смешении и общении
многих с немногими, всех с избранными.
Уж если правду говорить, много ли у нас Куприных, в самом деле?..
Жить бы ему, Александру Ивановичу, в Отдалении, в Гатчине, глядеть бы на старый
парк, на милые настурции и писать как Бог ему на купринскую его, на душу
положит.
А он вот ходит бочком по рю-де-Пасси, тут же рядом, да еще и вечера устраивает.
А перспективы-то и нет...
Поэтому я, господа, и говорю:
Уж если приглашает вас сам А. И. Куприн на именины к себе, на маленький
литературный праздник, на вечер, на скромное, совсем скромное свое торжество, то
поймите это, и поймите, как следует.
Ведь вы же, можно сказать, сливки пятидесяти двух губерний!
Так неужели, ежели без телеграфа и без гладиаторов, так уж вам и смак не тот?..
Оно, конечно, русских Анютиных глазок здесь и в помине
нету, но Куприн-то, хоть и близко, и в переулке, и совсем рядом, а все тот же
он:
— Куприн!
И надо к нему в Пасси, как в Гатчину, приехать, почтительно шляпу снять и
сердечно справиться:
— А как, мол, себя Александр Иванович чувствовать изволит... (там же, ед.
хр. 5, л. 265).
НОВЫЙ КОЗЬМА ПРУТКОВ
Шаромыжник — это человек, у которого много шарма.
Женщина есть книга за семью печатями
. Но какая именно, книга приходов или
книга расходов, это уже дело экспертов.
Зачем изменять идеалам, когда можно перейти в оппозицию?
Из чувства взаимности может родиться и любовь, и кооператив.
Без царя в голове и республиканцам плохо.
Если уж необходимо рассказать свое прошлое, то лучше рассказать его любимой
женщине, чем судебному следователю.
Раскаяться никогда не поздно, а согрешить можно и опоздать. Эмиграция стареет
оптом, а умнеет в розницу. Ничто так не портит семейную жизнь, как личная
секретарша. Лучше пропасть без вести, чем кануть в вечность. Чуткие натуры всем
сострадают, но всех переживают. Отказывать легче всего по телефону. Помогать —
тоже. Когда женщина падает в обморок, она знает, что она делает.
Предложить вместо любви дружбу — все равно что заменить кудри париком.
Когда люди не сходятся в главном, они расходятся из-за пустяков.
Не так опасна преждевременная старость, как запоздалая молодость.
Насчет женихов пусто, а невеста идет густо.
Лучше вовремя отступить, чем не вовремя оступиться.
Скажи мне, с кем ты раззнакомился, и я скажу тебе, кто ты таков.
Легче быть рабом идеи, чем господином слова.
Честный ребенок любит не папу с мамой, а трубочки с кремом.
Одна точка зрения может закрыть весь горизонт.
Прописными истинами легко жонглировать; настоящую — надо выстрадать.
Осторожные лгуны лгут устно.
Цитаты не только выражают чужую мысль, но и прикрывают наготу собственной.
Когда нечего сказать, можно говорить безостановочно. Нет ничего труднее, как
выйти в люди и остаться человеком.
Друг, который взял книгу и зачитал ее,— это и есть друг-читатель.
Прежде чем сойти с пути, постой все-таки на распутье.
За женатого дурака краснеет его жена, за холостого -все общество.
Когда у женщины такой возраст, когда она всех критикует,
то это значит, что у нее наступил критический возраст.
Если не быть фаталистом, можно остаться холостяком.
Из двух злюк выбирают меньшую.
Всякий дурак считает, что он анонимный.
Мужчины лгут просто, женщины — со слезами на глазах.
Пожилое декольте — это цитата из прошлого.
Вдова старого режима просит откликнуться до востребования.
Самый опасный вид рассказчиков — очевидцы.
Счастливым называется такой брак, в котором одна половина храпит, а другая не
слышит.
Наступить на истеричку — страшнее, чем на змею.
От аппендицита можно избавиться сразу, от родственников только постепенно.
It. п ^ейский. Конец
Легче остановить неоседланного арабского коня, нежели ограниченного пятью
минутами оратора.
Из двух зол принято выбирать меньшее, но уничтожать предпочтительно — большее.
Не зарывайте чужой талант в землю.
Вождь выходит из народа, но обратно не возвращается. От одной ягоды сыт не
будешь, а от одного Ягоды — вполне Когда братская могила ПОРТКИ •-—
rTrv*
12__~шиаи1
СЯ
Причин войны не бывает, бывают только последствия.
На вопрос, чем вы занимаетесь,— Франко ответил:
Вращаюсь вокруг оси
.
Германия вооружается до зубов, а зубы кладет на полку. Примечание к Майн
Риду: Гитлер начал как
Охотник за черепами
, а кончит как
Всадник без
головы
. Богатые уезжают легко, бедные — налегке.
Когда дружеская беседа начинается распивочно, она всегда кончается навынос.
Святые люди склонны к усушке, а мошенники — к утечке. Когда хотят дать взятку,
то лучше всего объясняться знаками, и лучше всего денежными.
Бухгалтерия двойная, а камера одиночная.
Прошлое принадлежит археологам, настоящее — спекулянтам, будущее — химикам.
(там же, ед. хр. 1, 6, 7).
УЕЗДНАЯ СИРЕНЬ
Как рассказать минувшую весну, Забытую, далекую, иную. Твое лицо, прильнувшее к
окну, И жизнь свою, и молодость былую?
Была весна, которой не вернуть...
Коричневые, голые деревья.
И полых вод особенная муть,
И радость птиц, меняющих кочевья.
His
Апрельский холод. Серость. Облака. И ком земли, из-под копыт летящий. И этот
темный глаз коренника, Испуганный, и влажный и косяший.
О, помню, помню!.. Рявкнул паровоз. Запахло мятой, копотью и дымом. Тем запахом,
волнующим до слез, Единственным, родным, неповторимым,
Той свежестью набухшего зерна И пыльною, уездною сиренью, Которой пахнет русская
весна, Приученная к позднему цветенью.
БАБЬЕ ЛЕТО
Нет даже слова такого В толстых чужих словарях. Август. Ущерб. Увяданье. Милый,
единственный прах.
Русское лето в России. Запахи пыльной травы. Небо какой-то старинной Темной,
густой синевы.
Утро. Пастушья жалейка. Поздний и горький волчец. Эх, если б узкоколейка Шла из
Парижа в Елец...
(В те баснословные года. Париж, 1951. С. 71, 75).
СОВРЕМЕННИКИ СВИДЕТЕЛЬСТВУЮТ
Воспоминания о В. В. Маяковском
Публикация И. И. Аброскиной
... пожалуйста, не сплетничайте
.
Я — поэт. Этим и интересен. Об этом и пишу. Об остальном — только если это
отстоялось словом
.
Сколько людей, даже самых близких, нарушило это не однажды произнесенное
требование Маяковского к современникам. И сегодня мы — обратившись к
воспоминаниям о поэте — в их числе. Но хотим верить, что не обратим во зло те
немногие из воспоминаний, которые приведем здесь.
Вспоминать о Маяковском стали буквально на другой день после его смерти. 15 — 17
апреля 1930 года номера газет
Правда
,
Известия
,
Комсомольская правда
,
Литературная газета
, посвященные памяти поэта, публиковали воспоминания о нем.
Встречались среди авторов и литературные фарисеи, ненавидевшие Маяковского при
жизни и спешившие теперь расписаться в своей преданности и любви к нему. Но они
чаще всего себя обнаруживали.
В ЦГАЛИ хранится около сотни воспоминаний как близких Маяковскому людей, так и
просто его знакомых, многочисленных слушателей его лекций и поэтических
выступлений. Среди авторов — Д. Д. и М. Н. Бурлюки, В. В. Каменский, Н. Н.
Асеев, А. Е. Крученых, Л. Ю. Брик, В. А. и Г. Д. Катанян, А. М. Родченко, С. И.
Кирсанов, В. Б. Шкловский, Л. В. Никулин, Ю. К. Олеша, В. П. Катаев, К. Л.
Зелинский, Н. С. Тихонов, Л. В. Кулешов, А. С. Хохлова и многие другие. Одни
писали сразу после смерти Маяковского, другие — десятилетиями позже.
Большинство этих воспоминаний уже давно стало достоянием читателей, но есть и
некоторые неопубликованные до сих пор.
Конечно, любые воспоминания — это очень специфический источник информации, и
рассчитывать на их полную беспристрастность, достоверность, точность и
объективность приходится далеко не всегда. Авторам со временем может изменять
память, им трудно, если не невозможно, освободиться от личных пристрастий и
субъективности при самых объективных намерениях пишущего, наконец — и это
происходит чаще всего — восприятие автора неадекватно изображаемым
обстоятельствам.
Всего лишь два примера. 1 декабря 1915 года Маяков12*
ский делал доклад о футуризме. Л. Ю. Брик записала:
...перед публикой появился
оратор. Он стал в позу и произнес слишком громко: Милостивые государи и
милостивые государыни
, все улыбнулись. Володя выкрикнул несколько громящих фраз
[...J. Сгоряча он не рассчитал, что соберутся друзья, что орать не на кого и не
за что, что придется делать доклад в небольшой комнате, а не агитировать на
площади
(Альманах с Маяковским. М., 1934. С. 77). Горький вспоминает этот
эпизод совсем иначе:
...Он глухо, торопливо и невнятно произнес несколько
строк, махнул рукой, круто повернулся и скрылся...
(Бялик Б. О Горьком. М.,
1947. С. 226).
Второй пример. В некоторых воспоминаниях говорится, что грузовик, на который был
установлен гроб с телом Маяковского, вел М. Е. Кольцов. В то же время В. А.
Катанян в беседе с автором этой публикации утверждал, что весь путь от улицы
Воровского, где в здании Федерации объединений советских писателей шла
гражданская панихида, до крематория они с Кольцовым шли рядом.
Но в то же время воспоминания можно сопоставлять друг с другом, с другими
документами, в них — разное видение личности поэта и в той или иной степени
присутствует время, эпоха.
Может быть, то, что не
отстоялось словом
в биографии поэта, помогут нам понять
его современники?
Из автобиографии Маяковского
Я сам
:
Первый дом, воспоминаемый отчетливо. Два
этажа. Верхний — наш. Нижний — винный заводик. [...] Все это территория старой
грузинской крепости под Багдадами
.
А Левон Константинович Кучухидзе, выросший в Багдади, в 1936 году вспоминал
другой, самый первый, дом в жизни Маяковского:
Отца [...J Вл. Маяковского
назначили лесничим Багдадского лесничества в 1889 г. [...]. Маяковский приехал
из Кутаиса прямо к нам. Семья его состояла из пяти душ [...], все они не могли
поместиться в одной комнате [...J, лесничий попросил моего отца уступить ему еще
две комнаты. Отец мой, Константин Кучухидзе, согласился и сдал внаем Маяковскому
одну зальцу и две комнаты за 10 руб. в месяц с обстановкой, т. к. семья
Маяковских привезла в Багдади только 4 — 5 пар одеял, одну или две старые
корзины, старый полинялый самовар, одну или две кастрюли и простую жестяную
лампу, которая ежеминутно коптила [...J. 324
В 1893 г. родился у Маяковских сын [...]. Я хорошо помню то июльское
раннее утро. Семья Маяковских, и вместе с ней моя семья, ликовала по случаю
рождения мальчика. Здесь я должен отметить маленький эпизод, сам по себе
неважный, но я, будучи студентом, читая заметки о Маяковском, всегда вспоминал
пророчество лесничего Маяковского. Дело в том, что под утро в день рождения
Володи Маяковского почему-то взбесилась большая дворовая собака Маяковского.
Эту собаку звали Барс. Лесничий его любил очень. Бешенство этой собаки в день
рождения сына чуть омрачило его лицо. Он приказал объездчику, татарину Идрису
убить во что бы то ни стало собаку, так как бешеная собака может принести вред
населению. Идрис погнался за собакой и скоро подстрелил ее. Тогда лицо
лесничего прояснилось, и он весело сказал моему деду:
Нико, я чувствую,
что мой новорожденный ребенок будет великим человеком. Моя любимая собака
взбесилась, но никому вреда не принесла
. Дед мой ответил:
Пожелаю, чтоб
он был ревизором
. На это лесничий сказал:
Нет, Нико, ревизор — это ничего. Он
будет больше ревизора. Он будет очень большой-большой человек
(ф. 336, оп. 5,
ед. хр. 159, л. 5-7).
Осенью 1911 года Маяковский поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества в
Москве. В первых числах сентября он познакомился со студентом училища —
художником и поэтом Д. Д. Бурдюком. Маяковский писал в автобиографии:
Всегдашней любовью думаю о Давиде. Прекрасный друг. Мой действительный учитель.
Бурлюк сделал меня поэтом. Читал мне французов и немцев. Всовывал книги. Ходил и
говорил без конца. Не отпускал ни на шаг. Выдавал ежедневно 50 копеек. Чтоб
писать не голодая
.
Бурлюк был на 11 лет старше Маяковского, участвовал и выставках как
профессиональный художник с 1904 года. К этому времени у него уже была семья.
Прочтя автобиографию Маяковского, Бурлюк записал в своих воспоминаниях
о ием:
Надо отметить величие души Маяковского в этом упоминании.
Другой умолчал бы об этом. Гордость не позволила бы сказать. Владимир
Владимирович был бесовски гордым человеком, и, когда он написал эти добрые ко
мне строки, он хотел показать, как один бедняк преданно,
бескорыстно любил другого. Он показал, что наша дружба стала братством
неразрывным...
(ф. 2577, новое поступление).
Жена Бурлюка, Мария Никифоровна, вспоминала:
Слю
бовыо старшего брата удивлялся Бурлюк одаренности безмерной, без берегов
возможностям; хлопал дружески Маяковского после чтения по молодой, костлявой
от недоедания, опять сутулившейся спине. Володя Маяковский и во вторую осень
нашего знакомства был плохо одет. А, между тем, начались холода. Увидев
Маяковского без пальто, Бурлюк в конце сентября 1912 года, в той же
Романовне
, в темноте эсенней на Маяковского, собиравшегося уже шагать домой
(на Большую Пресню), надел зимнее ватное пальто своего этца. Гляди, впору...—
Оправляя по бокам, обошел кругом Маяковского и застегнул заботливо крючок у
ворота и все 1уговицы.— Ты прости за мохнатые петли, но зато тепло и в •рудь не
будет дуть...
Маяковский улыбался [_...]. С Маяков-:ким мы ходили вдвоем
весной 1912 г. в консерваторию :лушать концерт Собинова, который пел
ученикам романсы 1айковского [...]. Музыку Маяковский любил [...]. Бурлюк, ;ак
украинец, любил пение, и я начала учить его [...]. ''видя успехи
Давида Давидовича, Маяковский скоро и сам асом изъявил желание пройти со мной
несколько романсов, о у моего нового ученика абсолютно не было музыкального
луха, а одолеть ритмическую работу упорным трудом у Вла-имира Владимировича не
было охоты. Все же оказалось, что н знает несколько тактов арии Варяжского гостя
из оперы Садко
[...]. Маяковский пел с увлечением [.,.J, и в арии РОЙ он
выдерживать умел все паузы, показывая красоту и 1лу звука, рожденного молодым
богатырством [...].
В этой самой
Романовке
, в номере Бурлюка, в конце )ября 1912 года и был
написан Бурлюком, Маяковским, лебниковым и Крученых знаменитый манифест
Пощечина рщественному вкусу
[...].
[1914 г.]. Теперь уже Маяковский старался помогать ^рлюкам! Как-то он привел в
мастерскую покупателя. Оде-ш, как денди, Маяковский был жизнерадостен. Громким
лосом растолковывал он меценату достоинства каждой кар-ны.
Затем, отбивая чечетку по лоснящемуся паркету, он при-ижался ко мне (я сидела в
кресле спиною к ним) и шепотом рашивал:
Он предлагает двести... Как вы думаете?
Цена, -моему, неплохая
.
Тогда же Маяковский подарил моему сыну Додику боль-"го деревянного белого коня.
Весь январь и февраль 1915 года Бурлюк, Маяковский и менский жили в Петербурге.
Бурлюк и Каменский про-1и два дня у Горького в Петербурге и в его финской вилле,
и повели Горького в
Бродячую собаку
, где Горький
сказал несколько слов в их защиту после того, как футуристы прочитали свои
стихи. Но только в 1916 г. пригласил Горький Маяковского печататься у него.
Весной 1915 г. в Москве Маяковский жил напротив нас, в доме Нирензее [по Бол.
Гнездниковскому nep.J, и мы без телефона — по свету в окошке — всегда знали,
дома ли он. Он жил в мастерской приятельницы его матери, которая уехала на юг,
предоставив Маяковскому бесплатно пользоваться ее мастерской. Тогда Маяковский
имел обыкновение каждое утро стучаться к нам и узнавать:
что нового?
Спрашивал:
Почему вы запираетесь? Боитесь, что ваши дети сбегут?
(там же).
Прокомментируем и уточним рассказ М. Н. Бурлюк другими свидетельствами. В начале
февраля 1915 года Д. Д. Бурлюк и художник И. И. Бродский посетили Горького на
его даче в Мустамяках, где хозяин записал Бурлюку в книгу автографов:
Они —
свое, а мы — свое
(Летопись жизни и творчества А. М. Горького. Вып. 2. М.,
1958. С. 479). 25 февраля Горький присутствовал в литературно-артистическом кафе
Бродячая собака
на вечере футуристов, посвященном выходу альманаха
Стрелец
,
где были опубликованы отрывки из поэмы
Облако в штанах
. Горький поддержал
футуристов, а о Маяковском сказал:
Зря разоряется по пустякам! [...] Такой
талантливый! Грубоват? Это от застенчивости. Знаю по себе. Надо бы с ним
познакомиться поближе
(Серебров Н. О Маяковском//Красная новь. 1940. № 7 — 8.
С. 163). 1 декабря 1915 года Горький присутствовал на чтении Маяковским поэмы
Флейта-позвоночник
и, по записи Б. Юрковского, сказал:
Собственно говоря,
никакого футуризма нет, а есть только Вл. Маяковский. Поэт, большой поэт
. Но,
восторгаясь им, Алексей Максимович отмечает и отрицательные стороны последнего:
Маяковский хулиган. Но хулиган от застенчивости. Представьте себе, что это так.
Он болезненно чуток, самолюбив, а потому и хочет прикрыться своими дикими
выходками
(Катанян В. А. Маяковский. Хроника жизни и деятельности. С. 115). В
конце 1915 года вышел № 1 журнала
Летопись
под редакцией Горького, и
Маяковский был приглашен им в число постоянных сотрудников. В 1916 году в
руководимом Горьким издательстве
Парус
вышел сборник стихов Маяковского
Простое как мычание
.
Поэт-футурист Аристарх Михайлович Гришсчко-Климов не был особенно близок к
Маяковскому, но написанные им в 1959 году воспоминания обращают на себя
внимание, так как рассказывают о сравнительно малоизвестном периоде в жизни
Маяковского. Гришечко-Климов встроил Маяковского в открывшемся на рубеже 1917—
1918 годов з помещении бывшей прачечной
Кафе поэтов
в Настасьин-:ком переулке
в Москве.
В скучное время пустых вечеров Маяковский с Бурлю-"ом, вооружившись
карандашами, дружно работали над порт-)етами гостей. Оба кита хорошо рисовали,
почему и я, юддаваясь общему соблазну, служил им натурой с остано-1ИВШИМИСЯ
глазами безропотной жертвы, смирившей в себе •ешсную скуку добровольного
самоистязания [...].
Маяковский, снимая нас иногда с места обычной работы дссь, брал с собой на свои
выступления в Политехническом lysce [...], где мы показывались перед большой
публикой в о время, как Маяковский, выступая обычно первым, стоял переди нас, мы
же, подобно цыганскому хору, размещались а его спиной на стульях, а Долидзе, его
молчаливый мпресарио, терпеливо дожидаясь окончания нашего утрен-ика, сидел в
соседней с аудиторией комнате [...].
Однажды [...] Маяковский, сообща с Каменским и Бурлюом,
притащили в кафе две тяжелые связки каких-то книг.
'то и были только что отпечатанные тогда две поэмы Маяковкого
Человек
и Облако в штанах
. С довольным выражеием
на разгоряченном лице поэт не спеша освобождал от
зревок, как от свивальника, своего первенца. Но вид у литеатуры
был, однако, настолько жалкий, что вызывал у нас
олчаливую обиду за поэта. Линялые цвета обложек — зелеэватый
и желтый — казались наивными, а грубая на ощупь,
1желая бумага — наждачной. Печать, однако, была ясной и
тмотной — единственное, что примиряло с таким изданием
то исключительно тяжелое для страны время. Для нас,
)ужески обступивших поэта, это было семейным событием, и
аяковский тут же предложил нам сделать почин на его
шжки по цене в три рубля. Прочно усевшись за стол, он
отно писал карандашом — к сожалению, на лицевой сто"не
книжки — свои, может быть, первые автографы2
..].
Это было короткое, но горячее время для всех [...]. Мая-вский метался между
Москвой и Петроградом. Возбужден-1Й и потный, всегда в одной пиджачной парс, не
снимая с повы поношенной кепки, едва не касавшийся потолка па шей сцене, с
кастетом в правом кулаке3, он все громче и
вызывающе читал свои баррикадно-громоздкие стихи, возбужденно вступал в
ожесточенные споры с возражавшими ему из публики. Политически зоркий и
прямолинейный в целеустремленности энтузиаста революции, он часто ставил в
очередной просак обывателя своей издевательски прямой и остроумной логикой
рифмованных выражений. Не всем, однако, был понятен в то время и нравился этот
поэт [...]. Тогда уже Маяковский все дальше и заметнее уходил от футуризма в
противоположность Каменскому и Бурлюку, развивавших в то время бешеную скорость
на футуристической карусели [...].
Теперь Кафе поэтов
походило на Пассаж
с его многолюдной сутолокой, шумом и
дух"отой. На сцене появилось сверкавшее новизною пианино [...], старательно
обработанное на другой же день близким к Маяковскому Сергеем Прокофьевым, совсем
еще тогда юношей, учеником консерватории; освободив до неузнаваемости инструмент
от футляра — для звука,— будущий композитор долго искушал наш слух и
долготерпение исполнением произведения Баба-Яга
4 [...].
Под Новый год на елке у футуристов была вся Москва [...]. На дворе морозило, а
здесь было жарко, как в бане. Первое, на что обращалось жадное внимание гостей,
была, разумеется, елка, свежая и душистая, она была убрана одними картонными
шишами: выглядывая из здоровенных розовых кулаков, они весьма красноречиво
говорили о новой затее футуристов, инициатором которой и ближайшим участником
выполнения этой идеи был сам Маяковский; нужно было видеть, с каким злорадным
удовольствием в глазах он вырезал и развешивал эти символические картонажи с
фигами [...].
Через два месяца посещаемость Кафе поэтов
резко понизилась [...], и все поэты
скоро разошлись по своим дорогам
(ф. 336, оп. 6, ед. хр. 13, л. 8—10, 12, 14).
Рабочий поэт Михаил Парамонович Юрин оставил очень теплые и добрые воспоминания
о Маяковском, проникнутые большим уважением к поэту. Кое-что вошло в его книгу
воспоминаний (Юрин М. Записки подававшего надежды. М., 1931), часть, написанная
позже — в 1946 — 1947 годах, осталась в архиве и не публиковалась:
...1924 год. В тифлисской газете Заря Востока
напечатаны стихи о Пушкине
Владимира Маяковского, Сергея
Есенина и мои. Мы, молодые пролетарские поэты, в то время меньше занимались
повышением своей общей культуры [...] и поэтического мастерства, больше
гордились своим пролетарским происхождением. А я уже заведовал отделом печати
Закавказского краевого комитета ВЛКСМ, был секретарем и фактическим
руководителем ежемесячного комсомольского журнала Красные всходы
. В ту пору
для нас не было [поэтических] авторитетов, и поэтому, увлекшись полемикой
Маяковского и Есенина, я также свои стихи о Пушкине начал задорно и полемически:
Мой век не тот, к чему таить, Покрой есенинский мне узок...
Но когда в редакции Зари Востока
меня представили Маяковскому как молодого и
способного поэта, мне было не по себе. Я чувствовал, как краснели мои уши,
словно Маяковский меня только что отодрал за уши, как выступал пот на лбу и язык
отказывалс...
Закладка в соц.сетях
