Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
...ысокого лагерного начальства. Печкин определил у нее
внематочную временность. Требовалась немедленная операция. Началь-тво
посомневалось доверять ее Печкину, но было принужде-о обратиться к нему.
Операция прошла благополучно. И от, недели через две-три, начальство пригласило
Печкина к себе домой на чашку чая. С чаем появилась и водочка. С водочкой у
начальства появилось и доверчивое расположение к доктору, который спас жену от
смерти, и вот оно, это начальство, и рассказало:
Ты думаешь, Николай
Николаевич, что я не знаю настоящей причины твоего ареста и считаю тебя в чемлибо
виноватым? Дело все в том, что Ягоде нужно было убрать от Горького доктора
Никитина. Он и арестовал его. Но оказалось, трудно было состряпать какое-либо
обвинение против него, да и защитники были у него сильные, и вот Ягода был
вынужден засадить в тюрьму ближайшее к Никитину врачебное окружение. Так попал и
ты. А я как раз
229
в это время был в Москве, и вся эта махинация проходила на моих глазах...
Следователь писал и слушал. Слушал и писал.
А почему я до сих пор не подал заявления о реабилитации? Да потому, что
судимость с меня снята и я считал, что достаточно и этого. Последние несколько
лет меня уже никто не беспокоил моим прошлым, и я надеялся жить так и дальше. А
вот почему, скажите мне, появился интерес к этому
нашему делу
, когда при этом
почти все участники его уже умерли?
Секрета делать не стану,— ответил мне следователь.— Один из сыновей
пострадавшего и уже умершего поднял вопрос о посмертной реабилитации своего
отца. А в этих случаях просматривается все дело о всех участниках. Вот почему
приехал я и к вам
.
Все, что было записано следователем, было мне прочитано, мною подписано. Дело
велось просто, по-человечески, и я предложил следователю стакан чаю, но он
отказался. Его ждала машина, и он спешил вернуться в Москву.
Конечно, эта беседа взволновала меня. В ней была горечь от прошлого и радость от
настоящего. Эко до чего дожили! Следователь из Москвы едет в Тарусу, чтобы не
беспокоить старика. Экий
реванш
! Во время всей беседы Марианна, внучка,
прильнула ухом к двери со стороны передней, и весь дом был в курсе, что ничего
плохого нет, а то поднялась было тревога. Мы крепко все напуганы, и испуг пока
крепко в нас держится.
2 ноября мне была прислана такая бумага:
Прокуратура Московской области. Сообщаю, что по Вашему делу, по которому Вы
были осуждены в 1933 году, прокурором области внесен протест в Мособлсуд, откуда
о принятом решении Вам будет сообщено дополнительно. Ст. помощник прокурора
советник юстиции Яковлев
.
8 декабря 1960 года
Третьего дня написал я о посещении меня в Тарусе следователем и извещении
прокуратуры. А вчера получил из облсуда Московской области справку, что
...постановлением облсуда от 12 ноября 1960 года отменены постановления тройки
ПП ОГПУ и дело [...] за отсутствием состава преступления производством
прекращено
.
Получи я такое постановление лет двадцать назад, конечно, я бы отнесся к нему
по-иному, нежели как сейчас. Поздно оно пришло. Поздно. Слишком долго шло
производство
. Какие выводы могу сделать я теперь: получить небольшую сумму
денег в размере двухмесячного жалования.
Сделать заявку на комнату. Получить деньги за взятые при обыске книги и ружье.
Вот и все. А сколько надо будет ходить и хлопотать.
Конечно, стану ходить. Сейчас, когда проходит денежная реформа и я стану
получать в новой валюте 57 рублей пенсии, я боюсь настоящей бедности, как боятся
ее и все получающие мало. Положение еще осложняется тем, что по секретному
письму Хрущева положение в стране с продовольствием катастрофическое, а это
значит, что покупательная стоимость рубля в стране полетит к черту и рынок
установит ему свою цену.
Старики склонны к мрачным мыслям. Некоторая склон ность к этому появилась и у
меня, хотя и в очень маленькой степени. Не радует не только
рубль
, не радует
общее положение в мире и мысли о будущем Родины. Они очень мрачны...
Примечания
1 В. А. Свитальский.
2 Баранова Александра Петровна, приятельница автора.
3 Долгополова Анна Михайловна, сестра автора.
4 Вышипан Любовь Михайловна, сестра автора. " Маслова-Стокоз Людмила
Нифонтовна, врач.
6 Симонов Сергей Михайлович, пианист.
7 Герой одноименной драмы Л. Н. Андреева.
8
Контрреволюционер
.
Ныне — типография № 7
Искра революции
в Трехпрудном пер. в Москве.
То есть В. А. Свитальскому было разрешено проживание на территории СССР,
минус
столько-то городов, въезд в которые освободившимся запрещался.
" Долгополова Ирина Владимировна, племянница автора. 12 Н. П. Вревская, ученыйхимик,
знакомая автора.
ИЗ ДНЕВНИКА МИХАИЛА КУЗМИНА
Публикация С. В. Шумихина
Михаил Алексеевич Кузмин, автор прекрасных стихов, прозы, музыкальных и
драматических произведений, а также образцовых переводов античной классики,
произведений французских и итальянских авторов, французских стихов В. К.
Тредиаковского, всегда был высоко ценим знатоками отечественной словесности. Что
касается так называемого
широкого читателя
, то ему еще предстоит настоящее
знакомство с творчеством этого мастера, достойного стать рядом с крупнейшими
поэтами России XX века, такими как Блок, Ахматова, Мандельштам, Цветаева,
Ходасевич.
Одновременно (если такие прогнозы вообще допустимы) можно предположить, что
запоздавшее на полстолетия признание Кузмина вряд ли примет формы схожие,
например, с близким к обожанию почитанием Марины Цветаевой ее многочисленными
поклонницами и поклонниками. Всегда стремившийся к обособленности и
независимости, Кузмин и при жизни оставался первоклассным поэтом лишь для
сравнительно узкого круга ценителей. Он сознательно сторонился всяких
литературных школ (походя будучи зачисляем критикой то в пост-символисты, то в
акмеисты, то в неоклассики). В статье
Стружки
Кузмин так излагал свое credo:
Нужно быть или фанатиком (т. е. человеком односторонним и ослепленным), или
шарлатаном, чтобы действовать, как член школы. Впрочем, и каждое действие
требует этих же свойств. Без односторонности и явной нелепости — школы ничего не
достигнут и не принесут той несомненной пользы, которую могут и должны принести.
Но что же делать человеку не одностороннему и правдивому? Ответ только
цинический: пользоваться завоеванием школ и не вмешиваться в драку
(цит. по:
Родник. 1989. № 1. С. 16. Публ. Р. Д. Тименчика).
Немалую роль в отчужденном отношении современников к творчеству Кузмина сыграли
и те обстоятельства, которые, хотя и лежали вне литературы, достаточно полно
отразились в его произведениях — от
Александрийских песен
(1905) до цикла
Форель разбивает лед
(1929). Речь идет о тех отклонениях от общепринятых норм
интимной жизни, которые были Кузмину органически присущи и которые он не только
не таил, а наоборот, всячески поэтизировал, сделав из них один из источников
своего вдохновения, пытаясь при их помощи перекинуть мостики от современности к
миру Древнего Египта, античности или итальянского Возрождения. Надо
прямо сказать, что эти обстоятельства остаются до сих пор одним из главнейших
препятствий на пути широкой публикации некоторых произведений Кузмина,
разрабатывающих темы, традиционно запретные для русской литературы; в еще
большей степени сказанное относится к его дневникам — 18 довольно толстым общим
тетрадям ежедневных записей, охватывающим (с пропусками) период с конца 1905 по
1931 год и составляющим, по приблизительным подсчетам самого Кузмина, около 120
печатных листов текста.
Дневники эти, вместе с целым рядом рукописей и писем из своего архива, Кузмин
продал осенью 1933 года Центральному музею художественной литературы, критики и
публицистики (спустя год получившему свое современное название — Государственный
литературный музей). Писатель откликнулся на обращение директора музея В. Д.
Бонч-Бруевича ко многим литераторам с просьбой присылать свои архивы. Отнеся
оценку рукописей и эпистолярии на усмотрение экспертной комиссии музея, Кузмин в
письме к Бонч-Бруевичу от 23 ноября 1933 года особо остановился на своих
дневниках, оценивая их в 20 000 рублей
...с правом обнародования после моей
смерти, а если при жизни частично, то всякий раз с моего разрешения
(ф. 612,
оп. 1, ед. хр. 1349).
До сих пор публиковались лишь небольшие фрагменты из этого уникального в своем
роде источника (назовем, например, отрывки с упоминаниями о Блоке,
подготовленные К. Н. Суворовой.— Литературное наследство. Т. 92. Александр Блок.
Новые материалы и исследования. Кн. 2. М., 1981. С. 143—174). Напечатанные
фрагменты, естественно, не дают сколько-нибудь полного представления о
содержании дневников Кузмина вдобавок действующие в течение ряда лет ограничения
на выдачу их в читальный зал архива по морально-этическим соображениям привели к
возникновению вокруг этого памятника разного рода легенд. Например, дневники
Кузмина сравниваются по своим историко-литературным достоинствам с дневниками
братьев Гонкур или А. Жида (Толмачев М. Он был поэт перворазрядный // Книжное
обозрение. 1988. № 15. С. 7). На самом деле трудно представить себе что-либо
более далекое от дневников братьев Гонкур, чем дневники Кузмина. В свое время
составители издания
Константин Сомов. Письма. Дневники. Суждения современников
(М.: Искусство. 1979) Ю. Н. Подкопаева и А. Н. Свешникова, пойдя по пути
контаминационного объединения отрывков из писем с отдельными дневниковыми
записями в сплошной и, следовательно, не существующий
в подобном виде у Сомова текст, сократили, по собственному признанию, главным
образом повторы, перечисления прочитанных Сомовым книг и просмотренных
спектаклей, сделанные без оценок, а также
подробные описания ежедневного
времяпровождения чисто бытового характера
. Так вот,
описания чисто бытового
характера
, в отличие от рассуждений о судьбах искусства, развернутой
характеристики литературно-художественного мира
серебряного века
или, скажем,
политических событий,— составляют главное и почти единственное содержание всех
18 томов дневников Кузмина. Причем порядок расстановки этих событий на
ступеньках иерархической лестницы согласно их важности и значительности всецело
определяется вкусами и волей автора.
Наибольшее значение дневники имеют для изучения биографии самого Кузмина. Он
оценивал свой дневник так:
...лишенный всякого общественного и общего интереса,
он занятен только узко интересующимся моей личностью
(запись от 6 апреля 1906
г.). Однако это верно лишь отчасти. Когда дневники будут опубликованы, они
прольют свет и на ряд весьма специфических обстоятельств жизни и быта
петербургской литературной и художнической богемы того времени, разрушат
некоторые устойчивые стереотипы и мифы. Вот характерная запись, сделанная
Кузминым 15 сентября 1906 года:
Я спрашивал у К. А. [Сомова]: Неужели наша
жизнь не останется для потомства?
— Если эти ужасные дневники сохранятся —
конечно, останется; в следующую эпоху мы будем рассматриваемы, как маркизы де
Gag
.— Сегодня я понял важность нашего искусства и нашей жизни
.
...читали Брюсова и письма Пушкина, — записывает Кузмин 12 июня 1907 года.—
Когда-нибудь и наши письма и дневники будут иметь такую же незабываемую свежесть
и жизненность, как всё живое
.
Наконец, Кузмин определенно рассматривал свой дневник как особый жанр литературы
— что отнюдь не означает
сочиненности
тех или иных его страниц. Судя по всему,
автор был от начала до конца предельно искренен и откровенен; вместе с тем в его
литературных планах одно время фигурировала и идея написания особого
апокрифического дневника
(запись от 11 ноября 1906 года). Довольно часто,
особенно в 1906—1908 годах Кузмин читал свой дневник вслух гостям и на разного
рода интимных литературных вечерах. После чтения в салоне Л. Н. Вильки-ной, жены
поэта Н. Минского, Кузмин записал:
Дневни234
ком была, кажется, несколько разочарована, ожидавши больше скабрезных
подробностей, и распространялась больше о художественных достоинствах, хотя я
имею смелость думать, что не в этом смысл моего дневника
, а двумя днями раньше
— 9 ноября 1906 года — замечал:
Сомов сказал, что на будущий сезон мне
останется только читать свой дневник в общественных залах
. На некоторых
страницах первых томов заметны карандашные следы позднейшей стилистической
правки довольно небрежного в этом отношении первоначального текста. Следы
стилистической обработки (иногда, впрочем, и неверного прочтения не всегда
разборчивого кузминского почерка) несет на себе и машинописная копия 1-го тома
дневника (1905—1906 гг.). Экземпляры этой копии, сделанной уже после революции,
хранятся в ЦГАЛИ и в РО ГПБ им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. Все это
свидетельствует в пользу имеющихся упоминаний о том, что в начале 1920-х годов
Кузмин намеревался, полностью или частично, издать свои дневники. Однако это не
было осуществлено.
Рефлексия на страницах дневника достигает временами поразительной концентрации:
иногда кажется, что в течение десятилетий Кузмин описывает не события
окружающего мира, а исключительно одного человека — самого себя. Нечастые записи
с попытками оценок общественных или политических событий в контексте дневника
приобретают иногда чуть ли не пародийный характер. Сравним две из них, сделанные
в самый разгар первой русской революции.
Я должен быть искрен и правдив, хотя бы перед самим собою, относительно того
сумбура, что царит в моей душе, но если у меня есть три лица, то больше еще
человек во мне сидит, и все вопиют, и временами один перекрикнет другого, и как
я их согласую, сам не знаю? Мои же три лица до того непохожи, до того враждебны
друг другу, что только тончайший глаз не прельстится этою разницей, возмущающей
всех, любивших какое-нибудь одно из них, суть: с длинною бородою, напоминающее
чем-то Винчи, очень изнеженное и будто доброе и какой-то подозрительной
святости, будто простое, но сложное; второе, с острой бородкой — несколько
фатовское, французского] корреспондента, более грубо-тонкое, равнодушное и
скучающее, лицо Евлогия; третье, самое страшное — без бороды и усов, не старое и
не молодое, 50 л[етнего] старика и юноши,— Казанова, полушарлатан, полуаббат, с
коварным и по-детски свежим ртом, сухое и подозрительное
(запись от 25 октября
1905 г.)1.
А вот размышления, так сказать,
политического
толка, записанные спустя четыре
дня:
Как царь не понимает, что прекрасно, или возможно -или продлить жизнь и власть,
став демократическим, широким монархом, или — романтично стать во главе
голытьбы, черносотенцев, гвардейских опричников, попов, из тех, что старого
закала, с деньгами, староверов (заем правительству они не покроют, но царю лично
дали бы), запереться где-нибудь в Ярославле и открыть пугачевщину по Волге,
вернув на время при московских колоколах власть, погибнуть прекрасно и
удивительно?
Наивность представлений о том, что Николай II способен в 1905 году
открыть
пугачевщину
, в комментариях не нуждается; эти два примера весьма показательны
для характеристики авторской манеры, избранной Кузминым в своих дневниках.
Дневники Кузмипа, поступившие в ЦГАЛИ весной 1941 года из Гослитмузея, имеют
номера от 1 до 23-го, что сразу показывает недостачу пяти томов. Они
отсутствовали уже при продаже писателем своего архива в 1933 году. К. Н.
Суворова выявила в дневниках лакуны за следующие периоды времени: с 29 октября
1915 по 12 октября 19172,. с 28 июля 1919 по 27 февраля 1920, с 24 июня 1929 по
13 сентября 1931. Существовали дневники и за время после 1931 года.
Можно предположить, что недостающие тома дневников оставались среди тех бумаг
Кузмина, которые после его смерти в марте 1936 года находились у его друга Ю. И.
Юркуна. Судьба этого архива печально напоминает судьбы множества других личных
архивов, пропавших в 1930—1950-е годы (о некоторых из них, как, например, об
архивах О. Э. Мандельштама и Ф. Ф. Раскольникова, нам уже приходилось писать).
Часть рукописей и писем из сохранявшегося у него архива Юркун успел в июле 1936
года продать Гослитмузею, и они находятся сейчас в ЦГАЛИ. По поводу другой части
подруга Юркуна Ольга Николаевна Гильдебрандт (1899—1980; по сцене
Александрийского театра, где она выступала,— Арбенина) сообщала 10 октября 1938
года Бонч-Бруевичу из Ленинграда:
...оставшиеся после смерти Кузмина рукописи
были переданы решением суда проживавшей с ним в одной квартире В. К. Амброзевич
(она была в течение многих лет его домохозяйкой и иждивенкой), а душеприказчиком
был назначен ее сын, писатель Юрий Юркун [...]. Сейчас положение такое: Юркун
был арестован в феврале этого года; мать его умерла; в данное время он выслан и
имущество его конфисковано3 [...]. Разрешите мне перечислить хоть приблизительно
то, что, по моим сведениям, было вывезено из квартиры вместе с библиотекой:
1) Рукопись мемуаров Кузмина.
2) Рукопись исторической драмы Нерон
4 и целый ряд ненапечатанных стихов и
прозы, и черновиков.
3) Часть кузминского архива (письма, рецензии, фотографии) .
4) Рукописи Юркуна (воспоминания о Маяковском, о Кузмине, романы, пьесы
и рассказы).
5) Музыкальные произведения Кузмина, а также ряд дневников неизвестных
лиц, имеющих исторически-бытовое значение.
К сожалению моему, мне неизвестно, куда все это имущество было направлено и
какова будет его дальнейшая судьба [...]. Конфискация библиотеки и архива была
произведена 8 октября 1938 года
(ф. 612, он. 1, ед. хр. 848).
Бонч-Бруевич обратился в НКВД Ленинграда, но никакого ответа о конфискованных
рукописях не получил. Судьба их пока неизвестна, так же, как и судьба некоторых
других документов, не возвращенных в Гослитмузей из НКВД уже в марте 1940 года,
после того, как фонд Кузмина неожиданно был забран туда
для просмотра
. Судя по
сохранившейся описи, среди этих документов были рукописи Г. В. Чичерина — две
записные книжки за июль 1903 года, переводы, наброски; карандашный портрет
Кузмина, написанное им либретто неназванной оперы, а также деловые бумаги и
фамильные документы семьи Кузминых, в том числе формулярный список его отца,
метрические свидетельства сестер и брата и т. д.
Несколько страниц в дневнике Кузмина за 1906 год выбиваются из общей хронологии.
Отрывок этот носит название
Histoire edifiante de mes commencements
(
Поучительная история моих начинаний
). Это — конспективное изложение событий
от рождения автора до начала сентября 1905 года, 'то есть до момента, с которого
начинается первый том дневников — переселения Кузмина, вскоре после смерти
матери, на квартиру сестры. По всей видимости — это написанное задним числом
вступление, которое должно было открывать дневник, и одновременно — попытка хоть
конспективно восстановить содержание уничтоженного Кузминым (о чем он сожалел)
дневника 1894 —1895 годов, где описывалось его путешествие с князем Жоржем по
странам Малой Азии (Египту, Турции, Греции). Об этом же говорит и запись от 5
ноября 1906 года, когда, рассказывая о посещении его С. Ю. Судей-киным, Кузмин
пишет:
Я ему прочитал вступление к дневнику, он мне рассказал свою жизнь
.
Публикуемая ниже с некоторыми купюрами
Histoire
Н. И. Кульбин. Портрет М. А. Кузмина.
edifiante...
уточняет отдельные моменты биографии Кузмина, изобилующей
легендами и апокрифическими сведениями (иногда восходящими к мистификациям
самого Кузмина). Отрывок предельно сжат, но в то же время насыщен информацией о
том, как формировался круг художественных и творческих интересов юного Кузмина.
(Здесь стоит напомнить, что перед широкой публикой он дебютировал со своими
музыкальными и литературными опытами достаточно поздно, уже в 33-летнем
возрасте; автор
Александрийских песен
,
Курантов любви
,
Крыльев
был этой
публикой воспринят в качестве уже сформировавшегося, зрелого мастера.)
Наиболее полная биография Кузмина на сегодняшний день принадлежит не нашему
соотечественнику, а американскому ученому Джону Малмстаду; напечатана она в 3-м
томе
Собрания стихов
Кузмина, уже более 10 лет назад вышедшем в Мюнхене
(Malmstad John. Mixail Kuzmin. A Chronicle э! his life and Утез//Кузмин М.
Собрание стихов. Т. 3. Munc-tien, 1977). Ситуация, к сожалению, ставшая
привычной, своеобразно иллюстрирует то, как десятилетия косности и стагнаш
в издательской политике влияют на судьбу нашего национального культурного
наследия, которое советские литератуэведы
вынуждены изучать по зарубежным изданиям. Однако i своей работе Малмстад
не мог учесть публикуемый отрывок, доскольку дневники Кузмина в ЦГАЛИ были
ему недоступны. Поэтому
Histoire edifiante...
и биография Кузмина, написанная
американским славистом, взаимно уточняют и корректируют друг друга. Так, в
биографии переезд семьи Гузминых в Петербург следует датировать не 1885 годом,
осенью 1884-го; попытка самоубийства относится ко времени после поездки в
Италию, а не до того. С другой стороны, на основании изучения писем Кузмина к Г.
В. Чичерину, Малмстад дает ряд более точных датировок, нежели те, что приводит
по памяти Кузмин в публикуемом отрывке: так, путешествие в Египет надо отнести к
маю 1895 года, а не к 1894; в Италии Кузмин был весной и летом 1897 года.
Упоминаемый Кузминым
Юша
Чичерин — будущий нарком иностранных дел Георгий (или
Юрий, как его называли родные и друзья) Васильевич Чичерин, с которым Кузмин
поддерживал письменное общение на протяжении почти двух десятилетий. Как писал
литературовед Н. А. Богомолов:
Их переписка, лишь частично опубликованная,
чрезвычайно насыщена внутренними исканиями молодых людей, стремившихся познать
мировую культуру во всей ее сложности, но одновременно осмыслить в ее контексте
свою родную, русскую культуру
(Наше наследие. 1988. № 4.
С. 71). Подобно дневникам Кузмина, переписка с Г. В. Чичериным еще ждет своего
публикатора, комментатора и исследователя. Подготовка этих объемных комплексов к
печати в виде полноценного научного издания — задача, трудоемкость и сложность
которой ясна тем, кто выполнял когда-либо подобную работу. Однако приступать к
ней необходимо уже сейчас, ибо десятилетия пренебрежительного игнорирования
(пусть и не по вине литературоведов) творчества Кузмина и его дневникового и
эпистолярного наследия уже просто не оставляют времени для неторопливой
раскачки
.
H1STOIRE EDIFIANTE DE MES COMMENCEMENTS
Я родился 6 октября 1875 года5 в Ярославле и был предпоследним сыном большого
семейства. Моему отцу при моем рожденье было 60 л., матери — 406. Моя бабушка со
стороны матери была француженка по фамилии Mongauetier и внучка франц[узского]
актера при Екатерине — Офрена. Остальные — все были русские, из Яросл[авской] и
Вологодской губ[ерний]. Отца я помню в детстве совсем стариком, а в городе все
его принимали за моего деда, но не отца. В молодости он был очень красив
красотою южного и западного человека, был моряком, потом служил по выборам, вел,
говорят, бурную жизнь и к старости был человек с капризным, избалованным,
тяжелым и деспотическим нравом. Мать, по природе, м. б., несколько
легкомысленная, любящая танцы, перед свадьбой только что влюбившаяся в прошлого
жениха, отказавшегося затем от нее, потом вся в детях, робкая, молчаливая,
чуждающаяся знакомых и, в конце концов, упрямая и в любви и в непонимании чегонибудь.
В Ярославле я прожил года полтора, после чего мы все переехали в
Саратов, где я и прожил до осени 1884 года, когда отец, оставленный за штатом,
переехал, по просьбе матери, всегда стремящейся к своей родине — Петербургу, в
Петербург. В Саратове я начал гимназию. Из первого детства я помню болезнь,
долгую-долгую, помню лежанье на большой двуспальной кровати, мама смотрит на
меня, и мне кажется, что в ее глазах какой-то ужас; помню бред, слабость после
болезни, ходил я с палочкой. Помню, как умер мой младший брат, его в гробу,
помню, как у нашей прислуги сделалась падучая, как у сестры сошел с ума муж, как
у матери была оспа. Я был один, братья в Казани, в юнкерском училище, сестры в
Петербурге, на курсах, потом замужем. У меня всё были подруги, а не товарищи, и
я любил играть в куклы, в
театр, читать или разыгрывать легкие попурри старых итальянских опер, т. к. отец
был их поклонником, особенно Россини. Маруся Ларионова, Зина Доброхотова, Катя
Ца-ревская были мои подруги; к товарищам я чувствовал род обожанья и, наконец,
форменно влюбился в гимназиста 7-го класса Валентина Зайцева, сделавшегося потом
моим учителем; впрочем, я также был влюблен и в свою тетушку. Я был страшно
ревнив, как потом только в самое последнее время. Мой средний брат тогда был еще
реалист, лет 16 —17-ти. Это было года за 2 до отъезда, и, м. б., он был уже
подпрапорщиком [...]. С братом я ссорился и дрался, т.к. тот постоянно упрекал
меня, что я любимчик, тихоня и т. п. Он делал сцены отцу и матери опять-таки изза
того, что они к нему несправедливы, и до последнего времени был не в ладах с
матерью. Сестры все почти поступали против воли отца, и долгими вр'еменами он не
имел с ними сношений и не хотел их видеть. Я рос один и в семье недружной и
несколько тяжелой и с обеих сторон самодурной и упрямой. Я учился музыке в
Муз[ыкальной] шк[оле]
и, как всегда в детстве и в провинции, считался очень
успевающим. Мои любимцы первые были
Faust
, Шуберт, Россини, Meyerbeer и Weber.
Впрочем, это был вкус родителей. Зачитывался я Шекспиром,
Дон Кихотом
и В.
Скоттом, но не путешествиями. Русского я знал очень мало, к религии был
р
...Закладка в соц.сетях
