Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
...(7 августа 1921 года, в день смерти А. А. Блока). Он пишет о скором возвращении
Алексея Ремизова на Родину, но ожидания эти не оправдались — писатель, в конце
жизни принявший советское подданство, умер в Париже в 1957 году.
Среди упоминаемых Пильняком лиц:
Марков 2-й — Марков Николай Евгеньевич (1866— 1945) — политический деятель,
крупный помещик, белоэмигрант. Один из лидеров черносотенных
Союза русского
народа
и
Союза Михаила Архангела
и крайне правого крыла в 3-й и 4-й
Государственных думах. В 1918—1920 годах — в армии генерала Юденича.
Мартов Л. —Цедербаум Юлий Осипович (1873—1923) -участник русского
революционного движения. Член Петербургского
Союза борьбы за освобождение
рабочего класса
,
187
редакции
Искры
. С 1903 года — один из лидеров меньшевизма. В 1919 году — член
ВЦИК, депутат Моссовета. Эмигрировал в 1920 году, один из организаторов так
называемого
2'/2 Интернационала
.
Зензинов Владимир Михайлович (1880—1953) — один из лидеров партии эсеров, член
боевой организации. В 1917 году — редактор органа эсеров — газеты
Дело народа
,
член исполкома Петроградского Совета. После Октябрьской революции — один из
деятелей контрреволюционной
Уфимской директории
, затем — эмигрант.
Постников Сергей Трофимович (1883 — 1965) — литератор, основатель журнала
эсеровского направления
Заветы
(1912 — 1914). В ЦГАЛИ хранятся литературные
воспоминания Постникова, переданные им в архив в 1953 году. В 1917 — 1918 годах
он — секретарь и член редакции газеты
Дело народа
. С 1921 по 1945 год — в
эмиграции, один из основателей Русского заграничного исторического архива в
Праге. В 1945 году он был арестован в Праге советскими органами госбезопасности
и за былую принадлежность к эсеровской партии осужден на 5 лет заключения. После
осво^ бождения в 1950 году жил в городе Никополе, работал швейцаром, в начале
1960-х годов уехал к дочери в Чехословакию.
Гринберг Роман Николаевич — эмигрант, после второй мировой войны — редактор
журнала
Опыты
и альманаха
Воздушные пути
.
А. Ветлугин (псевдоним В. И. Рындзюна) — журналист, сопровождал Есенина и Дункан
в заграничной поездке как переводчик. В 1922 году в Берлине вышла книга
Ветлугина
Записки мерзавца. Моменты жизни Юрия Быстрицкого
с посвящением С.
Есенину и А. Кусикову. Ветлугин рассказывает Пильняку о популярном во времена
Великой французской революции генерале Лазаре Гоше, уподобляя ему полковника
Каменева, т. е. Сергея Сергеевича Каменева (1881 — 1936), с июля 1919 по апрель
1924 года главнокомандующего вооруженными силами Советской республики.
В очерке Пильняка упоминаются также художники: Арнштам Александр Мартынович —
график, автор обложек и виньеток для периодических изданий (
Золотое руно
,
Солнце России
и др.) и отдельных книг. Участвовал в выставках
Мира искусства
(1915—1917), после революции сотрудничал в журнале
Красноармеец
. В 1922 году
уехал за границу, до 1940 года жил в Берлине.
Богуславская (Пуни) Ксения Леонидовна — принимала участие в последней выставке
футуристов
0,10
в конце 1915 года, в 1918 году участвовала в выставке картин
Мира
искусства
и в
Выставке современной живописи и рисунка
, была одним из
художественных оформителей 2-й годовщины Октябрьской революции. В начале 1920-х
годов эмигрировала. В 1922 году — участница
Первой русской художественной
выставки
в Берлине в галерее Ван-Димена.
Масютин Николай Васильевич (1884—1955) — офортист, ксилограф, автор книги
Гравюра
(1922). Эмигрировал в начале 1920-х годов. В 1931 году оформлял
спектакль М. А. Чехова
Дворец пробуждается
в театре Авеню.
Пинегин Николай Васильевич (1883—1940) — художник и писатель. Эмигрировал в 1920
году, вернулся в СССР в 1923 году. Участник экспедиции Г. Седова к Северному
полюсу, автор книги
Георгий Седов
.
ЗАГРАНИЦА
(Очерк)
ш
Вы просите рассказать о моих заграничных впечатлениях. В Берлине я поселился
вместе с Ремизовыми, Алексеем Михайловичем и Серафимою Павловной. Был как-то
воскресный денек — там, в Берлине, в конце февраля, как у нас в начале апреля;
Серафимы Павловны не было дома; Алексей Михайлович и я — в ее комнате — рылись в
ее бисерах и там наткнулись на маленькую коробочку слоновой кости; Алексей
Михайлович сказал, что в коробочке — русская земля,— я подумал, что это какаянибудь
обыкновенная — Алексея Михайловича — аллегория: я открыл коробочку — там
был обыкновеннейший русский суглинок — русская земля. Был обыкновеннейший
воскресный денек, нас было двое в доме, было очень тихо,— и я ушел из комнаты
Серафимы Павловны к себе, у меня защемило сердце и навернулись слезы — в тоске
по русской земле, по России нашей, милой, необыкновенной, несуразной.— Я
свободно приехал в Германию и свободно вернулся в Россию — и: ах, какая тоска в
тот вечер была у нас по русской земле, у меня и у Алексея Михайловича...
И эта вот русская земля связывает мне сейчас руки, когда я думаю рассказать о
наших братьях, оторванных от нас враждой, политикой и глупостью: я не имею
права, это нечестно — бросить в них камнем, ибо они не меньше меня любят мать
свою, родину Россию. Я видел эту скорбь по родине, по русской земле: скорбь
всегда прекрасна. История — потом — поставит всех на свое место. Экономическая
и политическая необходимости выкинули их из родины.— На канве величайшей тоски
по родине ткется теперешняя эмигрантская жизнь,
И жизнь ли?— Не постепенное ли умирание. Не знаю.
Величайшая тоска по России (
в Россию хочу
) была канвой и моего — там — бытия.
Ослепительный день, к вечеру. Я — и навстречу мне:
__ Полковник такой-то?..— Это громчайшим
пехотным
басом, из глотки, обветренной многими и разными ветрами, по-русски, конечно.
- Нет.
— Очень жаль — оччень жаль.— Хотя, впрочем, оччень приятно. Я полковнику такомуто
хотел дать в морду.— В морду-с. Вы на него очень похожи... С кем имею честь?
-Ротмистр такой-то.— Куда изволите идти? — Дилэ?*-Очень приятно,
оччень.— Выпьем, конечно, ради знакомства.
А потом, после водки, очень усталыми глазами, совсем не басом:
- Ээх, коллега, какая тоска, знаете ли... Вы, конечно, за меня заплатите?..
А в дилэ, между сдвинутых столиков, под скрипки, которые кажутся голыми,
извиваются полуобнаженные пары -в тустепах, фокстротах, джимми. На столиках
блестят ликеры, коньяки, мокко,— голые руки и плечи женщин полу-банят (от слова
баня
) мои ощущения,— обера блестят манишками. Это немецкие пять часов. Мне —
приехавшему из вшивой России — невесело.
(Многие офицеры бывших белогвардейских армий, русские офицеры, служат в немецких
ресторанах — лакеями, си-речь
оберами
).
И еще о ресторанах (ах, как пьянствует русская эмиграция) .— Ресторан. Вечер.
Коньяки, водки, виски, шницели, омлеты, спаржи. Электричество лоснится по голым
женским плечам, вымазанные пудрой и подсаленные**,— и все пропахло пудрой и
сигарами. Каждый джентльмен надел маску, точно он*** как сфинкс.
И тогда, из дальнего угла, где сидят четверо,— истерически:
— Встааать...—
Боже, царя храаниии. Сиилы державной царь православный
.
* Diele — зал для танцев (нем.). ** Так в тексте. *** Пропуск в тексте.
...Но это не главное — это конец какой-то свечи Яблочкова, откуда — мне — надо
выкинуться в истерику, как всем, чтобы свеча Яблочкова стала Пирром в мировой
свалке.
Есть закон центробежной и центростремительной сил,— и другой закон, тот, что
творящими и родящими будут лишь те, кто связан с землей; русская эмиграция
существует во имя сил центробежных, и она оторвана от русской земли. Там совсем
не представляют, что творится в России: не ощущают. Там, ненавидя-проклиная и
приветствуя-преклоняясь (сменовеховцы, евразийцы),— одинаково идеализируют
Россию.— Там, в среде русской эмиграции, почти нет детей, а ребенок есть связь с
землей; там у каждого затеряна где-то в России — или жена, или сын, или мать,
там мужья и жены перепутали своих жен и мужей, в проститутской разновидности,
должно быть.
Но — по закону центробежной силы — откинуты и те единицы, которые весят больше
других и умеют весить. Я видел много честных людей, которыми могла бы гордиться
и русская культура, и русское искусство, которые инакомыслят и которых оторвала,
поэтому, от нас политика, — честных людей. Мне тяжело сознавать сейчас, что,
быть может, до них дойдут эти строчки: мне думается, что они не правы, они
ошибаются в оценке путей России,— но они честно верят, и я не имею права не
уважать их. Они, больше, чем многие в России, готовы положить и кладут живот
свой за веру свою.— И я мог привести ряд иллюстраций к тому, как много по Европе
раскидано сейчас подвижников. Россия — страна необыкновенная, русская революция
— необыкновенная революция: в будущем историки
Истории Великой Русской
Революции
будут иметь главу
Русская эмиграция
— ив этой главе должны будут
рассказать нечто, что напомнит подвижничество Серафима Саровского,— пусть это и
не главный колорит, и, конечно, чаще встретишь такого, который:
- Очень жаль, оччень жаль. Хотя, впрочем, очень приятно.— Я хотел
дать ему в морду.— В морду-с...
Политика вообще окрашивает сейчас жизнь России и русских. В эмиграции
политических верований, политических течений, а поэтому и драк — очень много:
начиная от монархистов такой разновидности, какую совсем забыла Россия, как, что
ли, Марков II,— кончая сменовеховцами, приветствующими даже не Россию, а
Российскую Советскую Власть. Сейчас идет шестой год Российской Революции, та
эпоха, когда стало ясно, что Русской Революции кроить, вершить себя суждено
через — Россию — Москву — Московский
чремль; у русской эмиграции нет ничего впереди,— самым сильным, поэтому,
течением является
сменовеховство
—
национал-большевизм
, иначе — и
напряженней, аскетич-ieii, обреченней, поэтому — жизнь — вымирание — борь-"а —
инакомыслящих, особенно эсеров.
Вы просили, собственно, рассказать о писателях.— Я нарочно употребляю слово
о
писателях
, а не
о русской литературе за рубежом
, потому что такой там нет.
Там есть много очень хороших издательств, которые переиздают впредь написанное.—
Литература — это дерево, которое должно расти молодостью, молодыми новыми
писателями. Литература — это дерево, которое корнями своими должно питаться от
земли. Я думаю, не следует делать подразделений на эмигрантскую и неэмигрантскую
литературу. Литература вне России не дает новых писателей потому, что там просто
нет молодежи (и молодости), которая была бы связана с почвою, с бытом, прияв
его, как кусок черного — с соломою — хлеба.— Лев Толстой — мировой писатель — и
все же он семидесятник.— Валерий Брюсов — что бы ни было — русский символист
девятисотых годов: молодость окрашивает бытие писателя. Это, конечно, не умаляет
их ценности. И старые писатели — как в России, так и в эмиграции — молчат,
потому что они оторваны, органически не приемлют нового быта, пусть они
революционны: они приемлют (органически) мир глазами своей молодости. В России
вообще несколько лет не было литературы, ибо уж очень перемолола быт мясорубка
революции. Я верю, что революция народит новую эпоху русской литературы, которую
создадут новые писатели. Конечно, нет правил без исключений.
Нет правил без исключений. И я счастлив, что сейчас могу говорить как раз об
исключениях за границей. В Берлине, я очень близко сошелся, дружил — с А. М.
Ремизовым, Б. Н. Бугаевым (Андреем Белым), Алексеем Николаевичем Толстым и
Иваном Сергеевичем Соколовым-Микитовым. Белому еще до революции удалось уйти от
быта в быт философических правд и там провидеть новую Россию; Ремизов — не
пишет, а делает слова (вы помните его руки, всегда красные, в карандашной пыли.—
Когда смотришь на них, видишь, в них зажаты слова, и эти слова имеют все:
Ремизов не пишет, а делает, не пером, а руками); Алексей Н[и-колаевич] Толстой
нашел в себе молодости и озорства, чтобы преломить быт (ах,, какую Тамбовскую
губернию раз192
водили мы — он, А. Н. Толстой — в немецких
Вайн-Шту-бе
*—мы, Толстой, проф.
Ященко, Соколов-Микитов и я); и — четвертый — Соколов-Микитов, бывший член
Петербургского Совдепа, бывший афонский монах, бывший матрос с проданного в
Англии корабля
Добровольного флота
,— он сумел народиться и приять быт, и
таскать за собой Смоленскую свою губернию по всей Европе.
Алексей Толстой и Соколов-Микитов — сменовеховцы, оба они к июню возвращаются в
Россию. Оба они много написали — и хорошо. А. Толстой — два романа:
Хождение по
мукам
и
Детство Никиты
, Соколов-Микитов — роман
Нил Миротворчатый
. Оба они
модные в эмиграции писатели, особенно Толстой — первейший. Вот слова, которые он
просил передать в Россию:
—
Видел всю Европу и стал мизантропом, проклял все человечество, и теперь
только одна вера, одна надежда, что Россия и русские спасут мир,— поэтому считаю
себя преступником, что по слабости человеческой сижу здесь
.
Это он продиктовал мне тамбовским одним днем у себя на [Kurfurstendamm] (самая
русская улица). Там же у него был и Соколов-Микитов, и когда я спросил его, что
передать, он молчал долго, потом сказал хмуро (вообще хмурый человек) :
— В Россию хочу, домой.
И третий был с нами — А. Ветлугин, тоже сменовеховец, бывший сотрудник
Общего
дела
, автор
Записок мерзавца
и — как ни привести его слов, чтобы живую дать
иллюстрацию настроений:
—
Когда в июне 20-го года уезжал из Крыма, сказал Врангелю: Наполеон просил
два батальона, чтоб разогнать эту сволочь, а у вас сам архангел Михаил не
очистит от сволочи двух батальонов
.
— Стоял в Версале и смотрел памятник генералу Гошу (подавителю Вандеи) и
думал, что буду стоять через десять лет на Красной площади перед
памятником полковнику Каменеву,— с этого стал леветь
.
Алексей Михайлович Ремизов. Надо знать, надо видеть его — и тогда нельзя его не
любить, никому. Алексея Михайловича в Берлине чаще принимают за испанца, чем за
русского, к себе домой на [Kirshstrasse] он перевез подлинную -лежаночную
Россию,— и, как в Питере, на Васильевском острове, в старой его квартире,
находящейся сей*
Weinstube — винных погребках (нем.). 7-1115
час под надзором Отдела по охране памятников старины и культуры, — висят у него
черти и куклы и расклеены стены бумажками от шоколада — в его Обезвелволпале
(Палате Обезьяньей Великой и Вольной), где он, Ремизов, забеглый политком
...*
Но он, Алексей Михайлович изучает и немецкий язык и как-то в парикмахерской
(точный перевод с немецкого) просил обрезать ему голову.— Обезвелволпал — и
отъезд Ремизова из России. В России совершенно неправильно распространился слух,
что Ремизов бежал из России: Ремизов выехал из России с разрешением
Петроградского ЧеКа, со своим собственным паспортом, только не как писатель, а
как...** Обезвелволпала.— Алексей Михайлович Ремизов возвращается в Россию.
В Берлине 36 русских издательств, выходит с дюжину журналов и альманахов.
Большинство издательств переходят на новую орфографию, с тем, чтобы поставлять
книги в Россию. Гонорары очень невелики. Лучшими издательствами надо считать —
3. И. Гржебина
, Слово
, Геликон
, Грани
, Огоньки
, Русское творчество
,
Эфрон
.
В Берлине есть Вольфила
(Вольная философская ассоциация) под председательством
А. Белого.
В Берлине есть Дом искусств под председательством Н. М. Минского. Н. М. Минский
— родоначальник русского символизма — очень бодр, деятелен. Меня он много
расспрашивал о России — и он собирается побывать домой. Еже-пятнично в Доме
искусств устраиваются открытые вечера. Тут можно встретить всех литераторов,
художников (Пуни, Богуславская, Пинегин, Арнштам, Масютин), общественных
деятелей (Чернов, Мартов, Зензинов, Гессен, Постников, Гринберг, проф. Ященко).
Вечера почему-то всегда шумны, суматошны и бестолковы.
Я заканчиваю мой очерк. Мне лично, как дикарю, было приятно чувствовать себя
сытым, чистым, свободным от нуж ды. Я, как дикарь, катался на Untergrundbahn
(под- и надземной железной дороге): мне нравилось, что меня кидает под землю,
оттуда на крыши домов, оттуда перекидывает через Шпрее и опять под землю. Меня
поражало, что наша прислу га, фрау Нольте, носит английское — без ободков —
пенсне.
лайковые до локтей перчатки, причесывается у парикмахера, одета как
великосветская дама и что она как-то в кафе — подала мне руку, чтобы я ее
поцеловал.— Мне нравилось сидеть часами по кафе и смотреть, как полуобнаженные
женщины танцуют фокстроты
и джимми
.
Но скоро я узнал, что в Европе неблагополучно. Я узнал, что эти
тустепы
,
уанстепы
,
джимми
— зловещи: ими проплясывается вся духовная культура Европы.
Я почуял, что прав Шпенглер, что Штейнер, штейнерьянство имеет право на
существование, как некогда Ян Гус и гуситство,— и не случайно, спасало от
философического тупика; сотни тысяч идут к Штейнеру... Потом я заметил, что
экономическая Европа неблагополучна, очень неблагополучна. Заводы Англии стоят,
английский флот портится в портах,— Англия задыхается в своих фирстах*. Франция
живет грабежом Германии: то несчастье, что было у Германии, самодовольство,
свинская отупелость в...** отнятое у Германии войной,— передана Франции.
Французская индустрия ржавеет,— а Германия задыхается от перегруженности
работой, от величайшей утомленности, чтобы платить свои долги.
Эта некрасивая фраза: Россия вшивая, Россия всячески загаженная, и она на нее***
обращены сейчас взоры всего мира. И в Европе и у нас слышатся голоса, что идет
новое мировое переселение народов, культур и правд.— Черт его знает, может быть,
должно быть и так на самом деле.
Неблагополучно в мире.
Я знаю — видел — есть, которым скорбно в этом мире: скорбно быть пылинкой, и
придут поэты, которые воспоют эту — людскую — мировую — скорбь. Я, свободно
уехавший за границу, свободно бежал оттуда в Россию: мне было радостно слушать
глупейшие слова на митинге в Себеже, на нашей границе.
Знаю — одним тоскливо.
Мне же — радостно, весело быть закройщиком нового.
Борис Пильняк Коломна.
Никола-на-Посадъях 9 апреля 1922 г.
(ф. 1697, оп. 1, ед. хр. 35).
* Пропуск в тексте. ** То же.
* Так в тексте. ** То же. *** То же.
1У.
МОП ЧАС И МОЕ ВРЕМЯ
(Главы из воспоминаний М. М. Мелентьева)
Публикация В. Б. Коркиной
Михаил Михайлович Мелентьев — врач-терапевт по профессии, автор двух объемистых
рукописей —
Книга о Володе
и
Мой час и мое время
. Обе книги были переданы
автором в ЦГАЛИ, где и ждут
своего часа
в собрании дневников и воспоминаний
(ф. 1337, оп. 3, ед. хр. 53 и 54).
Взяться за перо Мелентьева побудила личная утрата. В 1937 году безвременно погиб
его воспитанник — художник-график, автор иллюстраций-силуэтов к произведениям
Пушкина, Байрона и др.— Владимир"Александрович Сви-тальский (1904—1937).
Стремление уберечь от забвения личность этого своеобразного человека,
запечатлеть подробности его короткого и трагического жизненного пути и стало
поводом к созданию написанной в 1937—1939 годах
Книги о Володе
.
Отзывы друзей и знакомых, которых автор познакомил со своим трудом,— среди них
были художник М. В. Нестеров, искусствовед А. М. Эфрос, пианист К. Н. Игумнов и
другие,— высоко оценивших
Книгу о Володе
, вдохновили Мелентьева на продолжение
литературного труда. Так была создана книга воспоминаний
Мой час и мое время
,
которая писалась с 1939 по 1960 год и представляет собой жизнеописание автора с
детских до преклонных лет. Мелентьев был свидетелем многих событий нашего века и
стал в своих воспоминаниях добросовестным летописцем пережитого и увиденного.
Настоящая публикация представляет две главы рукописи —
Петровская больница
и
Тюрьма
, которые печатаются полностью, если не считать небольшой купюры в 1-й
главе, где опущены подробности семейной жизни сестры автора. Публикуется также
написанный позднее
Эпилог
, где говорится о реабилитации Мелентьева,
последовавшей спустя тридцать без малого лет после бессудной расправы над ним.
Публикация снабжена необходимыми примечаниями. Несколько слов о жизни М. М.
Мелентьева до и после описываемых им событий дополнят впечатления читателей об
авторе публикуемых воспоминаний.
Он родился в 1882 году в городе Острогожске, в большой патриархальной купеческой
семье, где вся жизнь шла по церковному кругу. Окончив в родном городе приходскую
школу и уездное училище, а затем и гимназию, Мелентьев поступил в Московский
университет, в котором учился с 1905
по 1911 год, в самые
сумерки просвещения
, если употребить выражение В. В.
Розанова. Врачебную деятельность Мелентьев начал полковым лекарем в пехотном
полку, затем стажировался в клинике московской Новоекатерининской больницы. С
началом первой мировой войны он был определен в санитарное управление флота и
был послан для прохождения службы в Кронштадт. Там застала его Февральская
революция. В воспоминаниях Мелентьева содержатся интереснейшие подробности о
Кронштадтской республике
весной и летом 1917 года.
После Кронштадта Мелентьев работал в Петровской больнице в подмосковном Алабино.
После десяти лет успешной работы и врачебной практики он был в 1933 году
внезапно арестован и без суда отправлен в ссылку на Север, в Медвежьегорск.
Причиной ареста стали тайные интриги тогдашнего наркома внутренних дел Ягоды,
пытавшегося изолировать врачебное окружение М. Горького, в частности доктора Д.
В. Никитина, а заодно и тех, кто, как Мелентьев, был с ним знаком. В конце 1930х
годов, отбыв ссылку, Ме-лентьеву удалось вернуться в Москву; в войну он
работал врачом в эвакуации.
С 1946 года Мелентьев поселился в Тарусе. Случай свел его с дочерью основателя
московских Высших женских курсов В. И. Герье Софьей Владимировной, которая свой
дом в Тарусе, где она жила вместе с артисткой Малого театра Н. А. Смирновой,
хотела продать человеку
преемственной культуры
. Мелентьев не уронил высокую
репутацию приобретенного дома и вместе с ним получил в наследство и его друзей —
семейства Поленовых, Крандиев-ских, А. И. Цветаеву и других старых тарусян.
Таруса стала для Мелентьева родным домом, той
кельей под елью
, о которой он
мечтал в годы скитаний.
Скончался Михаил Михайлович в 1967 году.
Одним из эпиграфов к книге своих воспоминаний М. М. Мелентьев взял слова А. И.
Герцена:
Для того, чтобы писать свои воспоминания, вовсе не надобно быть ни великим
мужем, ни знаменитым злодеем, ни известным артистом, ни государственным
человеком — для этого достаточно быть просто человеком, иметь что-нибудь для
рассказа и не только хотеть, но и сколько-нибудь уметь рассказать
.
Думается, что М. М. Мелентьев в полной мере отвечает этим условиям.
ПЕТРОВСКАЯ БОЛЬНИЦА
(1923-1933 гг.)
18 февраля 1933 г. в воскресенье, во втором часу дня я в последний раз
остановился в дверях своей квартиры в Ала-бино и навсегда попрощался с чудесными
комнатами, где прожил 10 лет. С тех пор прошло много событий и личных, и
мирового масштаба, и Володи нет уже седьмой год, а Ала-бино все еще продолжает
ныть в сердце и снится всегда как-то
обиженно
. Я все еще продолжаю жить в нем,
но как-то сбоку, не по праву. Часть моей квартиры уже занята другими, все вещи
мои почти вывезены, а я медлю отъездом, собираюсь и знаю, что надо ехать, что
достоинство не позволяет мне цепляться за то, что уже ушло, а выехать не могу. И
этот сон, варьируясь в деталях, но оставаясь в основном всегда одним и тем же,
не часто, но и не редко нагоняет на меня великую грусть. После этого сна я почти
осязательно понимаю, что жизнь прожита, что ничего из прожитого не вернется, что
—
Все это было, было, Свершился дней круговорот...
Обычно в повседневной жизни забываешь об этом, не помнишь. И это чувство у меня
от Алабина, и эти воспоминания о нем не только у меня — его хозяина. Профессор
Игумнов К. П., пианист, написал мне недавно из Эривани:
Часто вспоминаю
алабинский быт. У меня здесь в архитектурном сборнике есть фотография дворца.
Вообще старых друзей и старые переживания я очень оценил, особенно в эти дни
изгнания
.
Итак, Петровская больница в Алабино. Мне сорок лет, но я еще молод. Интересы
работы и службы не стоят на первом плане: еще бурлит и занимает что-то личное.
После некоторой карьеры на флоте я оказываюсь ничем и никем. Это неприятно, но
не настолько, чтобы портило настроение. На первом плане Володя1, его здоровье и
почти необходимость для него покинуть Москву. На пасхальной неделе 1923 г. я
забираю его и через полтора часа пути в нетопленном и переполненном вагоне
оказываюсь в новом мире, с новыми людьми и с новыми интересами.
Петровская больница Московск
...Закладка в соц.сетях
