История экономических учений

сторінка №49

...ские анархисты, географ Элизе Реклю
и Жан Грав, воспроизводят лишь идеи Кропоткина, у которого
в свою очередь легко отыскать следы мнений Бакунина и Прудона.

Нас интересует здесь выражение анархистских идей только у
этих наиболее авторитетных представителей доктрины. Мы оставим
в стороне формулы, иногда хлесткие, но малообдуманные,
встречающиеся у малоизвестных анархистских писателей.

В основе анархистского учения мы прежде всего встречаем ту
же самую восторженность перед индивидуальными правами, ту же
самую страсть к свободному и полному развитию личности, которая
уже отмечена нами у Штирнера. "Всякое повиновение, - заявляет
Элизе Реклю, - отречение". "Человеческий род хочет быть управляемым,
и он будет управляем. Мне стыдно за мой род", - писал
Прудон в 1850 г. в дуллянской тюрьме. "Моя свобода, - говорит
Бакунин, - или, что то же ... мое человеческое достоинство ... состоит
в том, чтобы не повиноваться никому другому и направлять
мои действия сообразно с моим собственным убеждением". И у
Жана Грава общество не может накладывать на индивида "никаких
иных ограничений, кроме уже существующих в силу естественных
условий жизни, среди которых он вращался".

Но эта восторженность перед индивидом, встречающаяся повсюду
в анархистских произведениях, покоится на концепции, как
раз противоположной концепции Штирнера. У последнего каждый
человек есть "единственный", не имеющий иного правила,
кроме своего эгоизма.

У анархистов, происходящих от Прудона, каждый человек, наоборот,
является представителем чего-то высшего по сравнению с
каждым отдельным индивидом - представителем человечества.
"В моем ближнем, - говорит Прудон... - я уважаю его человеческое
свойство". Заставляя уважать свою свободу, анархист хочет заставить
уважать в себе это именно человеческое достоинство, ибо
"свобода, - говорит Бакунин, - есть высшая цель всякого человеческого
развития". Следовательно, анархисты стремятся не к господству
эгоистического "я", а к господству в каждом лице его "человечности".
Поэтому они требуют свободы не для себя только, а для
всех. Далекие от того, чтобы желать, подобно Штирнеру, "пользоваться"
своими ближними, они добиваются для всех уважения к человеческому
достоинству. "Поступай с другими, как ты предпочитаешь,
чтобы поступали с тобой при аналогичных обстоятельствах",
- говорит Кропоткин в одной формуле, проникнутой духом
кантианского или даже христианского учения. У Бакунина, верного
в этом отношении ученика Прудона, основанием всякой морали
является уважение к человеку, т.е. "признание человечности, человеческого
права и человеческого достоинства во всяком человеке,
какой бы он ни был расы, цвета, степени развития своего ума и даже
своей нравственности". "Поэтому, - говорит он, - я становлюсь
истинно свободным только при наличии свободы других... Свобода
вовсе не есть явление изолированности, а явление взаимного отражения,
не разъединенности, а, наоборот, связанности, при условии
если свобода каждого индивида есть не что иное, как отражение его
человечности или его человеческого права в создании всех свободных
людей, его братьев, равных ему". Эта идея человечности, переданная
Прудоном позднейшим анархистам, не только чужда
Штирнеру, но ее-то именно он и опровергал живейшим образом
как один из фантомов.

Этой восторженности перед индивидуальной свободой у политических
анархистов, равно как и у Штирнера, соответствует ненависть
их ко всякой власти. Ибо всякая власть, проявляемая одним
человеком над другим, есть "эксплуатация человека человеком",
уменьшение в человеке его человечности.

Государство есть власть, которая вмещает все другие власти. На
нем главным образом сосредоточивается ненависть анархистов*.
Благодаря своему вмешательству во все отношения людей, благодаря
своим законам, которые регламентируют действия граждан,
благодаря своим чиновникам, которые применяют их, благодаря
своей армии, которая навязывает их, благодаря своим судам, которые
истолковывают их, благодаря своим священникам, которые
проповедуют уважение к ним, и своим профессорам, которые объясняют
и оправдывают их, государство является по преимуществу
агентом эксплуатации и принуждения. Поэтому оно - великий
враг для анархистов. Государство, говорит Бакунин, - это "сумма
отрицаний индивидуальных свобод всех его членов". Это "обширное
кладбище, где приносятся в жертву, умирают и закапываются
все проявления индивидуальной жизни". Это "вопиющее отрицание
человечности". Подобно Бастиа, - и это не последняя аналогия,
встречаемая нами у них, - Бакунин в основу своего определения
государства кладет тот факт, что оно представляет силу, - это
"чванство силой и пристрастие к ней". По этому одному оно - зло,
ибо цель человечества - свобода; а ведь сила - "перманентное отрицание
свободы".

Необходимый агент принуждения - правительство неизбежно
является также агентом развращения. Оно развращает все, к чему
прикасается, и прежде всего своих собственных представителей.
"Лучший, самый образованный, самый благородный, самый невинный
человек неминуемо испортится в этом ремесле..." "Человек,
привилегированный политически или экономически, есть
человек, развращенный и интеллектуально, и морально". Так говорит
Бакунин, и, по мнению Элизе Реклю, как "в силу закона природы
дерево приносит плоды, так во всяком правительстве процветают
и распространяются произвол, тирания, лихоимство, преступность,
убийства и злодеяния". Государство деморализует управляющих,
но оно деморализует также и управляемых, и все по тем же
самым основаниям. Оно совершает зло "даже тогда, когда приказывает
делать добро", ибо "добро становится злом с того момента, как
приказывают его совершить. Свобода, нравственность и человеческое
достоинство в том именно и состоят, что человек делает добро
не потому, что ему приказано, а потому, что он понимает, хочет и
любит его".

Не важна поэтому форма управления: абсолютная или конституционная
монархия, демократическая или аристократическая республика,
правительство, опирающееся на всеобщее или ограниченное
избирательное право, - все они стоят друг друга, ибо все
предполагают государство. Власть всегда остается властью, будет
ли она властью большинства или властью деспота, - во всех случаях
чужая воля принуждает мою. Громадная ошибка всех революций
в том и заключалась, что они низвергали одно правительство
для того, чтобы на его место поставить тотчас же другое. Единственно
истинной революцией будет та, которая уничтожит сам институт
управления, сам принцип власти.

При ближайшем рассмотрении, впрочем, замечаешь, что государство,
природный притеснитель, является лишь орудием еще
более серьезного притеснения - притеснения невладеющих классов
владеющими. Не говорил ли уже Адам Смит следующего в собственных
подлинных выражениях: "Гражданское правительство ...
в действительности установлено для защиты тех, кто чем-нибудь
владеет, против тех, у кого ничего нет". Эта формула пересказывалась
анархистами на сотнях страниц.

По Кропоткину, все законы могут быть разбиты на три категории:
предметом их является или покровительство лицам, или покровительство
правительству, или покровительство частной собственности^.
Но на самом деле их все можно было бы свести к последней
категории, ибо преступления против личности весьма часто
бывают, по мнению анархистов, следствием бедности (т.е., косвенным
путем, частной собственности); а так как главная функция
правительства - защищать собственность, то законы и защищают
главным образом ее^.

Но ведь собственность (в этом пункте анархисты ограничиваются
изложением критики социалистов, ничего не прибавляя к ней^)
есть организация эксплуатации, так как меньшинство собственников
держит благодаря ей массы в состоянии непрерывного рабства,
заставляет работать их за смехотворно низкую заработную плату, а
себе оставляет досуг, наслаждение роскошью, высокой культурой и
всеми благами цивилизации. Частная собственность есть основная
привилегия, из нее проистекают все другие. Государство есть лишь
крепостной бастион собственности. "Эксплуатация и правительство,
- говорит Бакунин, - поскольку первая дает средства для управления
и устанавливает необходимую основу, равно как и цель
всякого правительства, и поскольку второе в свою очередь гарантирует
и узаконивает право эксплуатации, - эксплуатация и правительство
являются необходимыми выражениями того, что называется
политикой". "Опыт показывает, - говорил уже Прудон, - что
правительство, сколь бы ни было оно народным по своему происхождению,
повсюду и всегда становилось на сторону самого просвещенного
и самого богатого класса против самого бедного и самого
многочисленного".

Что касается того, какой будет режим собственности, который
освободит рабочих от эксплуатации владеющих и сделает бесполезным
институт государства, то анархисты держатся неодинакового
мнения по этому предмету. Прудон, как мы помним, надеялся с
помощью банка обмена превратить собственность в простое владение.

Бакунин находится под влиянием марксистских идей. Он объявляет
себя коллективистом. Орудия труда и земля будут присвоены
коммуной; ими будут пользоваться только трудящиеся; последние
будут группироваться в промышленные и сельскохозяйственные
ассоциации и вознаграждение будут получать сообразно
своему труду. У Кропоткина, наоборот, анархистский идеал превращается
в чисто коммунистический. Коллективистское отличие
орудий труда от предметов потребления ему кажется совершенно
праздным. Разве пища, одежда, топливо не являются для рабочего
столь и даже более необходимыми условиями труда, чем орудия
или машины? К чему эти тонкости? Надо отдать всю совокупность
общественных ресурсов в распоряжение рабочей коллективности.

Но государством и собственностью не исчерпывается список
принудительных сил. Индивидуальная свобода столь же несовместима
с непреложными обетами, связывающими навсегда будущую
волю человека с настоящей, сколь с подчинением внешней
власти. Современный брак есть образец таких непреложных обетов.
Он должен уступить место свободному союзу, т.е. союзу, свободно
выбираемому и свободно продолжаемому, - единственная
форма брака, совместимая с достоинством и равенством мужчин и
женщин. Впрочем, свободный договор вместо беспрекословного закона
есть единственная общая форма обязательств, признаваемая
анархистами: свободный договор между мужчиной и женщиной,
между индивидами и ассоциациями, свободный договор между ассоциациями
для совместного преследования общих задач, свободный
договор между коммунами и областями одной и той же страны
или различных стран. Но сами эти обязательства во всякое время
устранимы; они могут выковать новую цену, но только такую,
какую сам человек согласится наложить на себя. Ибо всякий договор
становится тираническим, принудительным и противным человеческой
свободе, лишь только он не возобновляется сторонами
и не поддерживается их добровольным согласием. "Разве, - спрашивает
Штирнер, - должен я оставаться дураком всю жизнь свою
только потому, что вчера я был дураком?" И в этом согласны с ним
и Бакунин, и Кропоткин, и Реклю, и Жан Грав, за исключением
разве что Прудона.

Тем не менее, - и это замечание важно, ибо оно показывает на
по-детски наивное доверие этих авторов, - анархистским идеалом
не является чисто произвольный строй. Было бы большой ошибкой
рассматривать его таким образом.

Действительно, из всех властей, подвергшихся их беспощадной
критике, уцелела одна, правда, чисто абстрактная, но не менее повелительная,
- это власть разума или науки. "Владычество разума"
- один из существенных элементов анархического общества
Прудона. Бакунин называет наукой то, что Прудон называет разумом,
но Бакунин не менее низко преклоняется перед ней. "Мы
признаем, - говорит он, - абсолютную власть науки; перед лицом
естественных законов у человека остается одна только возможная
свобода - это познать их и все больше применять ... Надо, например,
быть безумцем или теологом либо по меньшей мере метафизиком,
юристом или буржуазным экономистом, чтобы возмущаться
против того закона, по которому дважды два составляет четыре".
Во всяком случае, человек может в этом отношении требовать признания
за собой права подчиняться естественным законам только
"потому, что он сам признал их таковыми, а не потому, что они навязаны
ему извне чужой волей".

Преклоняясь перед наукой, Бакунин преклоняется также перед
компетенцией в технической или научной области. "Когда речь
идет о сапогах, я считаюсь с авторитетом сапожника; если же речь
заходит о постройке дома, о прорытии канала или о проложении
железной дороги, я спрашиваю совета у архитектора или у инженера..."
Но он уважает в них их науку, а не функции, их значение, а не
людей. "Я не позволяю давить на себя ни сапожнику, ни архитектору,
ни ученому. Я выслушиваю их свободно и со всем уважением,
какого заслуживают их ум, характер и знания, но я, во всяком случае,
сохраняю за собой свое бесспорное право критики и контроля".
Бакунин не сомневается, что большинство людей добровольно и
непроизвольно преклоняются перед этим естественным авторитетом
науки. Вслед за Декартом и почти в тех же самых выражениях
он думает, что "здравый смысл - вещь наилучше распределенная
между людьми". Но ведь здравый смысл есть лишь "сумма всеобще
признанных естественных законов". Вместе с физиократами он
верит в очевидность естественных законов и всеми силами души
желает наступления их господства. Подобно физиократам, он верит
"в систему широкого народного воспитания и образования" как
в способ познания и признания естественных законов всеми людьми.

В тот день, когда с помощью такого средства "они проникнут в
сознание всех людей, вопрос о свободе будет окончательно разрешен".
Отметим еще раз это отражение рационалистического оптимизма
XVIII столетия и эту общую анархистам и либералам веру в
"разумного человека". Бакунин отличается от физиократов только
своей ненавистью к деспоту, желанному этими последними.

Итак, общество свободных людей, совершенно автономных, повинующихся
каждый только самому себе, но подчиненных одинаково
авторитету разума и науки, - таков идеал, который предлагают
нам анархисты и предварительным условием осуществления
которого является низвержение всех установленных властей.

3. Взаимопомощь и анархистская концепция общества

Выдвигая каждого индивида на видное место и провозглашая полную
автономию каждого отдельного лица, такая концепция с первого
взгляда разделяет, по-видимому, все общество на множество
независимых личностей. Всякая общественная связь кажется порванной.
Остаются лишь поставленные один около другого индивиды.
Общество как "коллективное существо" исчезает.
Было бы большой ошибкой так понимать анархистский идеал.

Наоборот, нет ни одной доктрины, в которой чаще повторялись бы
слова "солидарность" и "братство". Счастье отдельного лица и общества
в ней неотделимы. На них наводит ужас общество Гоббса и
Штирнера, в котором каждый человек - враг и тиран всех других.
Такое общество есть лишь образ нынешнего общества. Человек, по
их представлению, есть существо, в высшей степени общественное.
Индивид и общество - два взаимно связанных понятия, и одно
из них не может быть представлено без другого.

Никто, за исключением Бакунина, сильнее не выразил и, может
быть, даже лучше не почувствовал этот общественный характер
человека. Следует еще процитировать его. "Начнем, - говорит
он, - с того, чтобы раз и навсегда покончить с изолированным или
абсолютным индивидом идеалистов. Индивид идеалистов - фикция...
Общество подобно природе возникло раньше человеческого
индивида и переживет его; подобно природе, оно вечно, или, лучше
сказать, родившись на земле, оно будет жить, пока не погибнет
земля. Человек становится человеком, приходит к осознанию себя
человеком и начинает действовать как человек только в обществе и
только благодаря коллективной деятельности общества в целом.
Он освобождается от ига внешней природы только благодаря коллективному,
или общественному, труду, который один способен
превратить земную поверхность в место, благоприятное для развития
человечества. Он может освободиться от ига своей собственной
природы, иначе говоря, он может подчинить инстинкты и движения
своего собственного тела руководству своего все более и более
развивающегося духа только с помощью воспитания и образования,
но то и другое - в высокой степени общественные явления;
таким образом, вне общества человек вечно оставался бы диким
зверем".

Прочтите Прудона или Кропоткина, и вы найдете у них не менее
энергичное и много раз повторяемое утверждение о реальности
общественного существа, о возникновении общества раньше индивида
или по крайней мере о неизбежном сосуществовании его с индивидом.
Только некоторые анархисты, как, например, Жан Грав,
по-видимому, сохраняют старую и бесплодную противоположность
между индивидом и обществом и концепцию общества, созданного
из индивидов наподобие дома, построенного из кирпичей.

Но нет ли противоречия между такой идеей и прежним провозглашением
индивидуальной автономии? Как можно одновременно
превозносить общественную жизнь и требовать уничтожения
всех традиционных общественных связей?^

Эту видимую антиномию легко устранить с помощью следующего
различия, которое анархизм опять-таки заимствует у либерализма,
- различия между обществом и правительством: общество
- самопроизвольное и необходимое создание жизни, а правительство
- искусственный и паразитический орган, привитый обществу
и стремящийся поглотить его. Но либералы со времен Адама
Смита ограничивались применением этого различия к экономическим
институтам. Анархисты применяют его ко всем социальным
институтам. Не только экономическая, но и социальная
жизнь во всех своих видах происходит от глубоко заложенного в человечестве
инстинкта - инстинкта общественности, солидарности,
который вынуждает людей кооперироваться со своими ближними,
помогать им и объединяться с ними. Кропоткин назвал этот инстинкт
взаимопомощью (mutual aid). Она так же естественна для человека,
как борьба за существование, и еще более необходима для
поддержания его вида, чем эта последняя. Отныне не принуждение
(необходимое только для защиты их привилегий), как воображают
привилегированные, скрепляет общую жизнь и создает истинное
сцепление между людьми, а этот глубоко заложенный в
них инстинкт взаимопомощи и взаимного соглашения, мощь и силу
которого до сих пор не признают. В человеческой природе, говорит
Кропоткин, есть зачаток общественных привычек, наследие
прошлого, которое еще до сих пор не оценили как следует. Никакое
принуждение не навязывало этих привычек. Они выше всякого
принуждения.