Однако несмотря на этот относительно гуманный протест против
пролития крови, у анархистов иногда встречаются призывы в
высокой степени жестокого характера. Бакунин по крайней мере
одно время проповедовал дикую и беспощадную революцию против
привилегированных. Он по справедливости мог считаться изобретателем
той "пропаганды действием", которая, будучи применена
на деле ожесточенными фанатиками несколько лет назад, подняла
против анархизма все общественное мнение. "Мы понимаем
революции, - писал Бакунин в одном месте, - в смысле разнуздывания
того, что ныне называют дурными страстями, и разрушения
того, что на том же языке называется общественным порядком". И
в одном произведении, представляющем собой нечто вроде прокламации
под заглавием "Принципы революции" (правда, оспаривали
принадлежность его Бакунину, но, во всяком случае, оно передает
его мысль, по крайней мере для одного короткого периода его
жизни), он без оговорок проповедовал разрушение ради разрушения^.
Бакунин всегда питал симпатию к роли заговорщика. В "Статутах
международных братьев" есть регламент для созданного им в
1864 г. революционного братства, в котором встречаются места, дышащие
почти такой же дикой жестокостью, как знаменитый "Революционный
катехизис" Нечаева.

В нашу задачу не входит подробное критическое рассмотрение
анархистской доктрины. Такие не терпящие никакого ограничения
обобщения обезоруживают критический ум. Эти так называемые
"теории" являются главным образом излиянием страстных
чувств. Необходимо ли "опровергать" их? Ограничимся кратким
указанием на их влияние.

Мы не говорим здесь о преступных покушениях, вызываемых
проповедью, весьма часто направляемой к неподготовленным
умам, ожесточенным нищетой и неспособным найти в самих себе
противовеса формулам голого насилия. Эти преступления, квалифицируемые
пропагандой действием, не имеют себе оправдания, и
объяснения их находятся в бессознательности и экзальтации их авторов.
Нельзя делать за это ответственной социальную доктрину,
которая, смотря по обстоятельствам, может быть рассматриваема
или как философия самого дикого разрушения, или как самое возвышенное
выражение идеала человеческого братства и индивидуального
прогресса.

Мы говорим здесь вообще о влиянии анархизма на рабочий
класс. Бесспорно, он вызвал в рабочем классе пробуждение индивидуализма,
реакцию против централистского социализма Маркса.
Его успех был в особенности велик в латинских странах, хотя и в
Австрии анархизм грозил одно время социализму полным вытеснением.
Все-таки прогресс анархизма замечался главным образом
во Франции, Италии и Испании. Что же, разве здесь больше, чем
где-либо в другом месте, было сильных индивидуальностей? Повидимому,
нет. Но в этих странах с недавно народившейся свободой
даже свободно признанные порядок и дисциплина еще слишком
часто представляются как несносное рабство.

Настоящая "анархистская партия" организовалась между 1890 и
1895 г. С того времени она находилась в упадке. Влияние анархизма
не исчезло от этого, оно проявлялось самым различным образом.
Многие старые анархисты, особенно во Франции, проникли в
рабочие синдикаты и даже иногда принимали на себя руководство
профессиональным движением. Благодаря их влиянию профессиональные
союзы все настойчивее и настойчивее стремились к освобождению
от опеки социалистической партии. Всеобщая конфедерация
труда приняла в качестве девиза два слова, которые встречаются
нераздельно во всех анархистских писаниях: "благосостояние
и свобода". Она проповедовала "прямое действие", т.е. действие,
независимое от публичных властей и отмеченное революционным
характером. Наконец, она внушала рабочим индифферентизм к
политике и полное погружение в экономическую борьбу.

Что касается теоретиков революционного синдикализма, то ныне
они отвергают всякую связь с анархизмом. Несмотря на их протест,
легко показать значительное сходство между их идеями и
идеями Бакунина или Кропоткина. Впрочем, разве Прудон не является
их вдохновителем в такой же мере, как и Маркс? И у источников
анархистских учений, как мы видели, стоит мысль Прудона.

Они прежде всего сходны между собой своей концепцией насилия
как метода обновления и очищения социальной жизни. "Социализм,
- говорит Сорель, - обязан насилию своими высокими
моральными ценностями, благодаря которым он несет спасение
современному миру". Точно так же, по мнению анархистов, революция
будет грозой, которая разрядит тяжелую атмосферу летних
дней и откроет чистое и ясное небо. Кропоткин взывает к революции
не только для низвержения экономического режима, но и для
"встряски общества в его интеллектуальной и моральной жизни,
которая находится сейчас в состоянии оцепенения, для обновления
нравов, для привнесения в гущу подлых и низких страстей нашего
времени живительного дуновения благородных страстей, великих
порывов, высоких, самоотверженных деяний".

Морального характера задачи, отсутствующие в философии
Маркса, встречают одинаковое признание у Сореля и у анархистов.
Мы видели, что Бакунин, Кропоткин и особенно Прудон требуют
от каждого лица "уважения к человеку", что делает его самого достойным
свободы. Они провозглашают верховенство разума, который
один сделает людей свободными в самом неограниченном
значении этого слова. Заявив, что "новая школа, признавая необходимость
усовершенствования нравов, ре^ко отличается от официального
социализма", Сорель прибавляет: "Мне не составляет никакого
труда признать себя с этой точки зрения анархистствующим".

Наконец, социальный и политический идеалы у них одни и те
же - уничтожение частной собственности, а также и государства.
Синдикализм, так же как и анархизм, ненавидит государство. "Он
видит в государстве, - говорит нам один из синдикалистов, - паразита
par excellence, непроизводительный элемент, взгромоздившийся
на производителя и живущий его субстанцией". А у Сореля
"социализм стал подготовительной школой для занятых в крупной
индустрии масс, которые хотят уничтожения государства и собственности".
"Свободные производители, работающие в мастерской,
избавившейся от хозяина", - таков его идеал синдикализма. Те и
другие одинаково враждебно настроены к господствующей демократии,
опирающейся на силу государства.

Все-таки, несмотря на столько точек соприкосновения, обе концепции
остаются различными. Анархизм верит в самопроизвольное
действие всеобщей свободы для обновления общества. А синдикализм
опирается на особое и определенное орудие - рабочий
профессиональный союз, рассматриваемый как необходимый рычаг
в борьбе классов. На этом базисе он строит идеал общества производителей,
между тем как анархизм утопает в мечтах о чем-то
вроде естественного общества, на которое синдикалисты смотрят
как на опасную химеру.

Однако было небесполезно отметить весьма яркое сходство
между этими двумя потоками идей, которые за последние пятнадцать
лет имели самое глубокое влияние на рабочий класс и которые
оба являют собой характерные признаки пробуждения индивидуализма.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Допускает ли история экономических учений какое-нибудь заключение?


История любой науки прекращается лишь с окончательным установлением
этой науки. Но ведь самые передовые науки - физика,
химия и даже математика - ежедневно видоизменяются, прогрессируют
и в своем движении отбрасывают некогда полезные, а
ныне устаревшие концепции и заменяют их если не совсем новыми,
то по крайней мере более понятными и более плодотворными
концепциями. На наших глазах трансформируются не только отдельные
науки, но даже и сама концепция науки вообще. Прогресс
отдельных наук изменяет наше представление о науке вообще. Ныне,
как и в прежнее время, ученый ищет истину. Но понятие научной
истины в начале XX столетия не тождественно с ее понятием в
начале XIX столетия, и все говорит о том, что оно и дальше будет
изменяться. С тем большим основанием сказанное относится к политической
экономии - науке совершенно молодой, едва вышедшей
из пеленок младенчества, - она-то и вовсе не может претендовать
на неподвижность законченности. Все, что может позволить
себе историк учений, - это измерить пройденный путь, не пытаясь
делать догадок относительно пути, который остается еще пройти.

Его претензия должна ограничиться оценкой ближайших задач,
налагаемых на ученых работников их предшественниками,
потратившими столько усилий на разработку своей науки в самых
разнообразных направлениях, свидетелями которых мы были в
предыдущих главах.

Да позволено нам будет привести одно сравнение для иллюстрации
того впечатления, которое получается от истории экономических
идей за последние полтора века. При созерцании ее в целом
представляется, как будто бы стоишь перед развернутым веером. У
ручки радиусы веера так тесно жмутся друг к другу, что как будто
бы составляют одно целое. Но по мере того как глаз продвигается
вверх к окружности, он видит, как радиусы постепенно удаляются
один от другого и как будто бы принимают совершенно различные
направления. Но все-таки они окончательно не разлучаются друг с

другом. Ибо по мере того, как они отделяются один от другого,
между ними развертывается некоторая общая им всем ткань, которая
устанавливает между ними связь, новое единение, такое же
прочное (если не более прочное), как искусственное единение их у
ручки веера.

Точно так же и политическая экономия: у физиократов, а еще
более у Адами Смита она представляется сосудом учений прекрасной
простоты. Ум может охватить ее с одного взгляда. Но проходит
время, наука развивается, и единство ее младенческих лет оказывается
более призрачным, чем действительным. Часто противоречивые
теории, которые Смит умел примирять, дают начало течениям
идей, между которыми по мере их развития образуется непроходимая
пропасть. Различные теории распределения богатств и
ценности, исторический и абстрактный методы, либерализм и социализм,
множество других концепций - все они следуют своими
особыми путями, имеют различную судьбу и проходят через многочисленные
метаморфозы. Однако каждая из них для самозащиты
окружается сетью наблюдений и фактов, приносит свою долю
новых истин и полезных замечаний, и таким образом вокруг каждого
большого течения экономической мысли постепенно образуется
все более и более крепнущая и все более и более расширяющаяся
ткань, закладывающая как бы общую научную основу, изпод
которой начинают проглядывать отчетливые черты великих
систем. Наконец, в известный момент уже не радиусы веера начинают
поражать взгляд, а общая ткань, по которой по направлению
к окружности распространяются, теряются от взоров, исчезают все
радиусы, иначе говоря, перед глазами остается совокупность приобретенных
истин, образующих прочный плод систем. Только
этот плод мы созерцаем ныне.

Итак, в результате стольких дискуссий и полемических состязаний
мало-помалу образовывалась общая область, где могут встретиться
все экономисты, каковы бы ни были их социальные и политические
симпатии. Эта область - область экономической науки в
собственном смысле, науки, которая занимается не предписанием
того, что должно быть, а исследованием и разъяснением того, что
есть. Превосходство всякой теории измеряется здесь исключительно
тем, насколько она способна объяснить данное явление. Неважно,
кем тогда на практике является данное лицо: интервенционистом
или либералом, проекционистом или фритредером, социалистом
или индивидуалистом, - всякий здравомыслящий ум по необходимости
склоняется перед точным наблюдением или достаточным
объяснением.

Но между тем как эти расхождения школ стремятся сгладиться
в единстве лучше понятой науки, за ними проглядывают вновь нарождающиеся
деления, менее схоластические и более плодотворные
для прогресса науки, так что под старым веером как будто нарождается
новый.

Прежде всего в отношении метода все более и более намечается
разделение между чистой и описательной экономией, или, если
угодно, между теоретической систематизацией и наблюдением
конкретных явлений. Это два рода исследований, одинаково необходимых
и соответствующих свойствам ума, редко встречающимся
у одной и той же личности. Однако экономическая наука не могла
бы обойтись ни без теории, ни без наблюдения. Ныне мы не менее
живо, чем в прежнее время, чувствуем желание охватить всю
цепь экономических явлений и их соотношений; с другой стороны,
как можно отказаться от наблюдения и описания экономических
явлений, когда экономическая организация мира находится в
состоянии беспрерывной трансформации, когда формы и виды
индустрии и торговли ежедневно видоизменяются? Оба эти метода
одновременно развиваются и прогрессируют на наших глазах, и
споры о превосходстве их друг перед другом ныне, по-видимому,
окончательно исчерпаны.

Затем мы наблюдаем, как в экономической науке происходит
отслоение различных наук, которые стремятся сделаться совершенно
самостоятельными. Но это отслоение предполагает не борьбу,
а простое разделение труда.

Вначале экономическая наука вся заключалась в одном или
двух томах. Сэй и его последователи думали, что все теории и
существенные факты, знания которых достаточно, чтобы сделаться
экономистом, можно легко сгруппировать в три большие
рубрики: о производстве, потреблении и распределении
богатств. С того времени наша наука, как и все другие, разбилась
на множество различных отраслей. То, что раньше называлось
физикой или химией, представляется ныне лишь эластичной
рамкой, включающей множество особых наук (электричество,
оптика, термодинамика, биологическая химия и т.д.),
и изучения каждой из этих наук хватит на целую жизнь человека.
Точно так же политическая экономия стала ныне неопределенным,
но удобным термином, который употребляется для
обозначения часто весьма отдаленных друг от друга исследований.
Теория цен и теория распределения богатств получили такой
новый толчок к развитию, что каждая из них делается почти особой
отраслью знания; социальная экономия отгородила себе особую
область и живет своей собственной жизнью; теория народонаселения
расширилась до пределов особой науки - демографии; теория
налога приняла название науки о финансах; у статистики
свои особые методы, и она обособляется от всех других отраслей;
описание коммерческого и индустриального механизма, банков,
бирж, классификация форм промышленности, изучение их трансформаций
являются в политической экономии тем же, чем описательная
зоология, ботаника или морфология в естественной истории.
И хотя каждая из этих наук не всегда отличается особым названием,
тем не менее в действительности они представляют собой

специальные науки, связь и глубокое единство коих не всегда легко
открыть.

Однако остается одна область, в которой расхождение и борьба
не только продолжаются, но, вероятно, никогда и не прекратятся,-это
область эконо^ыичесАгой и социальной политики.

Между тем как общенаучная основа, по-видимому, мало-помалу
устанавливается у всех экономистов, расхождения по поводу
преследуемых целей и средств достижения их в экономической
политике ныне не менее значительны, чем прежде. У каждой из
великих доктрин, которые мы изложили в этой книге, еще ныне
имеются свои представители. Либералы, социалисты, интервенционисты,
государственные и христианские социалисты продолжают
противопоставлять свои идеалы и свои методы действия. Примирит
ли их наука? Конечно, нет, ибо основания, на которые они опираются,
заимствованы ими в доброй своей части у других источников,
не у науки. Здесь играют роль и способствуют определению направления
религиозное или моральное верование, политические и
социальные убеждения, индивидуальное чувство и симпатии
вплоть до личного опыта и интересов. В первой половине XIX столетия
наука делала общее дело с особой доктриной - с либерализмом.
Этот союз был для нее гибельным. В тот момент, когда заподозрили
экономическую теорию в том, что она является просто защитницей
определенной политики, она потеряла добрую долю
своего кредита. Но этот урок принес свои плоды, и для развития
нашей науки не было бы большей опасности, чем новое причисление
ее к какой-нибудь школе. Несомненно, наука может быть ценой
опорой для экономической политики, давая возможность
предвидеть результаты той или иной меры, и надо надеяться, что
такие предвидения, ныне еще слишком часто неуверенные, сделаются
в будущем более точными. Но она не может начертать экономической
политике ни идеала, ни цели ее.

Не будем обольщаться надеждой на то, что когда-нибудь исчезнут
эти великие течения мысли, которые ныне называются либерализмом,
социализмом, солидаризмом, синдикализмом или
даже анархизмом. Может быть, в будущем они будут носить другие
названия. Но в той или иной форме они будут существовать бок о
бок, потому что они соответствуют глубоким тенденциям человеческой
природы или перманентным коллективным интересам, которые
по очереди играют главенствующую роль.

Надо ли жалеть об этом? Мы не думаем этого. Единство верований
нам представляется химерическим идеалом, а с точки зрения
чисто практической мы из числа тех, которые даже в интересах дела,
признаваемого ими дорогим, не желают, чтобы оно избавилось
когда-нибудь от всякой конкуренции.
Резюмируем:

1) рост единения и сотрудничества в научной области благодаря
усовершенствованию методов;

2) в то же время разнообразие и даже борьба в области практической
между различными экономическими идеалами, продолжающими
бороться за преобладание.

Таково будет, несомненно, зрелище, которое представит политическая
экономия в грядущем.

Итак, впечатление, получающееся от истории учений, если и не
совсем меланхолическое, то, во всяком случае, располагающее к
некоторому смирению. Столько доктрин, которые считались окончательно
приобретенными, исчезает и столько других, которые
считались мертвыми, оживает. Но те, которые умирают, никогда
не умирают окончательно, и те, которые оживают, никогда не оживают
в прежнем своем виде.

Поэтому для саморазвития наука и преподавание ее больше
всего нуждаются в широкой и полной свободе: в свободе пользования
методами, в свободе теорий, а также в свободе в области идеалов
и систем, ибо последние внося в область науки чувства, дают
иногда драгоценный стимул для научного исследования. Нет ничего
более гибельного для науки, чем догматизм, откуда бы он ни
исходил. И, к счастью, в этом отношении несвободна от критики
ни одна школа и ни одна страна.

Уже Сисмонди обвинял торжествующий либерализм в том, что
он превращает политическую экономию в ортодоксию. Но не один
либерализм заслуживает подобного упрека. Несколько лет назад

глава исторической школы в Германии Шмоллер в речи, произнесенной

им в качестве ректора Берлинского университета, заявил,
что отныне нельзя допустить к публичному преподаванию "ни чистых
марксистов, ни чистых учеников Смита". Не хотела ли немецко-историческая
школа восстановить против своих противников
остракизм, от которого она когда-то первая пострадала? Но и
мы, французы, не можем гордиться тем, что составляем исключение.
Индифферентизм или даже враждебность, которую долгое
время встречала у нас математичесая школа, не делает нам большой
чести. Впрочем, эта столь справедливо приписываемая "буржуазной"
экономии нетерпеливость в такой же мере свойственна и
социализму. В тот момент, когда в теориях Маркса некоторыми
марксистами была пробита брешь, мы видели, как на помощь к
этим теориям пришли защитники, не менее авторитетные и не
менее непримиримые, чем защитники либерализма, когда последнему
грозили гибелью новые тенденции. Таким образом, если какой-нибудь
урок и получается от истории учений, так именно
один: необходимость иметь критический ум, который, оставаясь
всегда на страже, никогда не прекращая контролировать приобретенных
истин и благосклонно собирать новые наблюдения и опыты,
дает возможность безостановочного расширять и углублять область
экономической науки.

ПРИМЕЧАНИЯ

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава 1. ФИЗИОКРАТЫ

Первым физиократом в хронологическом порядке, а также признанным всеми
остальными главой был д-р Кенэ (1694-1774), лейб-медик Людовика XV и г-жи де Помпадур.
Написав много книг по медицине ("Essai phisique sur [economic animalf",
1736 г.), он начал заниматься экономическими вопросами, и главным образом сельской
экономикой, сначала в форме статей о фермерах и зерновых хлебах (1756 и 1757 гг.)
в Б.Энциклопедии, потом в своей знаменитой 'Экономической таблице" (1758 г., ему
было тогда 64 года) и в 1760 г. в своих 'Maximes generates du gowernement economiдие
d'un rovaume agricole', которые являются только развитием предыдущей книги.

В общем, он писал мало, но действовал на своих учеников, как Сократ, главным
образом своим влиянием.

Происхождение этой знаменитой формулы очень неопределенно. Многие из
физиократов, а именно Мирабо и Мерсье де ла Ривьер, приписывают ее Венсену де
Гурне, но Тюрго, который был другом Венсена де Гурне и составил ему панегирик,
приписывает ее (в иной немного версии: laissez nous faire) одному коммерсанту времен
Кольбера, Лежандру. По Онкену, она восходит к маркизу д'Аржансону, который
будто бы употребляет ее в своих Мемуарах в 1736 г. Впрочем, поскольку формула сама
по себе является весьма банальной и имеющей значение только потому, что она
сделалась девизом большой школы, такое исследование не имеет большого интереса.

- "Начиная с сотворения мира, - пишет маркиз Мирабо, - три изобретения главным
образом содействовали упрочению политических обществ. Первое - изобретение
письма. Второе - изобретение монеты. Третье, результат двух первых, но дополняющий
их, потому что оно ведет их объект к совершенству, - 'Экономическая Таблица',
великое открытие, составляющее славу нашего века и несущее плоды потомству".
Аббат Бодо говорит то же с неменьшим лиризмом: "Я позволил себе отклонить
эти выражения признательности и сочувствия учителя...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 43
• 44
• 45
• 46
• 47
• 48
• 49
• 50
• 51
• 52
• 53
• 54
• 55
• 56
• 57
• 58

Поділитися у соцмережах