Жанр: Экономика
История экономических учений
...была отделена от политики
- не даром квалифицировали ее определением "политическая",
являющимся ныне, пожалуй, неуместным, вследствие чего и стараются
избегать его, именуя ее экономической наукой или социальной
экономией, но затоона и была главным образом той отраслью
административного управления, которая ведает хозяйством и
задается целью обеспечить народу материальное благополучие,
"курицу в горшке" Генриха IV. Впрочем, как мы увидим ниже, сам
Адам Смит точно так же должен был определить ее предмет: "Она
стремится обогатить народ и суверена".
Но советы и средства для достижения этой цели были столь же
разнообразны, сколь ненадежны. Одни говорили, что следует обеспечить
стране возможно больше золота и серебра, - их называют
биллонистами. Другие говорили, что нужно много продавать иностранным
народам, чтобы много приобретать, - это были меркантилисты.
Иные заявляли, что прежде всего следует "найти такую
форму ассоциации, с помощью которой каждый, объединяясь со
всеми, повиновался бы только самому себе и оставался бы так же
свободен, как раньше", - это был общественный договор. Наконец,
иные отсрочивали осуществление счастья народа до времени основания
царства Утопии.
Тогда появился один человек, врач по профессии, который, уже
на пороге старости обратившись к изучению того, что мы ныне называем
сельскохозяйственной экономией, к изучению почвы и
продуктов ее, которые дают жизнь людям, заявил, что нечего ни
исследовать, ни изобретать, ибо все отношения между людьми управляются
удивительными законами, очевидность которых непреложна
для всякого, имеющего глаза, и власть которых не может оспаривать
никакой здравый ум; они не уступают законам геометрии:
достаточно понять их, чтобы повиноваться им'. Очевидно,
Дюпон де Немур не преувеличивает, когда пишет, что это было "совершенно
новое учение".
Это недостаточно сказано: это было поистине создание экономической
и социальной науки. Эпоха предтеч закончилась, с Кенэ
и его учениками начинается эпоха основателей науки. Репутация
физиократов как основателей, которую неблагодарность французских
экономистов, прямых наследников их, не признавала и прозевала,
чтобы приписать ее Адаму Смиту, была восстановлена иностранными
экономистами и, без сомнения, останется за ними навсегда.
Можно даже сказать, что в истории наук редко встречается
такая точность в указании происхождения науки и даты ее рождения.
Физиократы первые имели цельное представление о социальной
науке в полном смысле этого слова, иначе говоря, они первые
утверждали, что социальным лицам и правительствам остается
только понять их, чтобы сообразовать с ними свое поведение.
Пусть после этого говорят, что физиократы слишком часто видели
в природе отношения, существовавшие только в их воображении;
что Адам Смит был значительно выше их как способностью наблюдения,
так и талантом изложения и сделанным им в науку
вкладом; это не противоречит тому положению, что физиократы
проложили путь, по которому потом шли сам А. Смит и за ним
весь век. Между прочим, А. Смит, как известно, говорил, что он посвятил
бы свою книгу д-ру Кенэ, если бы последний не умер тремя
годами раньше ее опубликования.
Физиократы же образовали первую "школу" экономистов в самом
полном смысле этого слова. И почти единственный и трогательный
факт - это маленькая группа людей, вступающая в историю
под коллективным и анонимным названием, в котором почти
стираются их личности и имена, - так были они объединены полной
общностью учения.
На протяжении каких-нибудь двух десятков лет - с 1756 по
1778 г. - их произведения выходят в свет одно за другим.
Ни один из физиократов, за исключением Тюрго, не обладал истинным
талантом писателя, и ни оДин из них, не исключая и Тюрго,
не обладал остроумием в век, богатый остроумием. Они были
важными, напыщенными, фанатичными, несколько скучноватыми
и нудными благодаря своей манере говорить постоянно об очевидности,
как будто бы они были глашатаями вечной истины, почему
и вызывали насмешки, между прочим, со стороны Вольтера.
Но несмотря на все это, они пользовались большим доверием у
всех важных особ своего времени, у государственных людей, у посланников
и даже у целой аудитории суверенов, у маркграфа Баденского,
который сделал попытку применить систему в своих владениях,
у великого князя Тосканского Леопольда, у императора австрийского
Иосифа II, у Великой Екатерины Российской, польского
короля Станислава, короля шведского Густава III, и, наконец, что
особенно неожиданно, к ним очень прислушивались прекрасные
дамы Версальского дворца. Словом, они были в такой моде, какая
не выпадает на долю современных экономистов. Это кажется довольно
странным. Однако можно подыскать различные основания
для этого. Может быть, утонченное и распущенное общество этого
времени находило в сельской экономии физиократов ту же прелесть,
что и в пастушеских песнях Трианона и пасторалях Ватто;
может быть, в эпоху, когда оно чувствовало, как трещит под ним
политический и социальный строй, оно находило некоторое подкрепление
в мысли о несокрушимости естественного порядка. А
может быть, и наоборот, оно интересовалось ими потому, что в декларации
этих, как их называли, "сектантов" (например, в эпиграфе,
который Кенэ поставил во главе своей "Таблицы": "Бедные крестьяне
- бедное королевство, бедное королевство - бедный король!")
оно предчувствовало новое веяние, не особенно еще грозное,
но уже предвещавшее грядущую бурю.
Сначала рассмотрим доктрину, т.е. принципы, по их мнению, необходимые;
затем обратимся к системе, т.е. к приложению этих
принципов.
СИСТЕМА
1. Естественный порядок
Основная концепция системы физиократов - естественный порядок.
Естественный и основной порядок политических обществ - такое
заглавие дает Мерсье де ла Ривьер своей книге, и Дюпон де Немур
определяет физиократию как "науку естественного порядка".
Но что следует понимать под этим?
Можно понимать эти слова различно, и действительно, им придавали
весьма различный смысл.
Прежде всего можно было бы принять естественный порядок в
смысле естественного состояния, противополагая его культурному
состоянию как искусственному. В таком смысле человек должен
был бы вернуться к своему началу, чтобы найти естественный порядок.
Такое толкование могло бы опереться не только на известные
места у физиократов, но и на очень сильное в конце XVIII века
идейное течение, которое возносило до небес "доброго дикаря", которое
заполняло всю литературу, начиная с рассказов Вольтера,
Дидро и Мармонтеля, и которое мы наблюдаем воскресшим в
анархистской литературе наших дней. Тем не менее оно должно
быть отвергнуто. Физиократ менее всего походил на дикаря. Это
были все люди весьма культурные, судьи, ревизоры, аббаты, лейбмедики,
восторженные поклонники цивилизации, порядка, власти,
самодержавия и особенно собственности, которая почти несовместима
с диким состоянием. "Собственность, безопасность, свобода -
вот общественный порядок в целом". Они, безусловно, отрицают
мысль Руссо, что люди свободны в естественном состоянии и что,
если слабость вынуждает их вступить в общественный договор,
они все-таки многим жертвуют ради этого и даже в случае, когда
договор кабальный, что бывает чаще, рискуют не найти эквивалента
того, чем они пожертвовали. Вздор, отвечают физиократы: переходя
из естественного состояния в культурное, люди ничем не жертвуют,
а приобретают все.
Не означает ли естественный порядок того, что человеческие
общества управляются естественными законами, теми самыми, которые
управляют физическим миром, или, еще лучше, теми самыми,
которые управляют обществами животных или внутренней
жизнью всякого организма? В таком случае физиократов следовало
бы рассматривать как предшественников социологов органической
школы. Необходимо признать, что такое объяснение является тем
более вероятным, что д-р Кенэ благодаря своим медицинским исследованиям
по "животной экономии" (l'economie animate - таково
даже заглавие одной из его книг) и по обращению крови должен
был быть ориентированным на этом пути; социальная экономия
подобно животной могла показаться ему отраслью физиологии; к
тому же от "физиологии" до "физиократии" недалеко. И Дюпон де
Немур, кажется, подтверждает этот взгляд. Они, несомненно, очень
выпукло представили взаимную зависимость классов и зависимость
их всех от земли, а это и значит из социальной науки делать
естественную.
Все-таки такое объяснение недостаточно. Необходимо отметить,
что Дюпон (в тексте, приводимом в примечании), говоря о законах
обществ муравьев и пчел, предполагает, что последние "подчиняются
с общего согласия и ради собственного интереса". Пожалуй,
и для этих насекомых дело идет об "общественном договоре"!
Во всяком случае тут далеко до концепции законов в том виде, как
их представляют себе натуралисты, физики, биологи. Физиократы
отнюдь не детерминисты. Они не только не думают, что естественный
порядок непреложен подобно закону притяжения, но и вовсе
не верят, что он осуществляется в настоящее время в человеческих
обществах, как в улье или муравейнике: насекомые устраивают закономерные
общества, между тем как человеческие общества в настоящем
их состоянии не закономерны, потому что люди - свободные
существа, а животные - несвободные.
Но тогда что же такое естественный порядок? Порядок, угодный
Богу ради счастья людей, - провиденциальный порядок. Но
сначала нужно научиться познавать его, а после познания научиться
сообразоваться с ним.
Каким образом он будет познан нами? Признаком, по которому
узнают естественный порядок, является "очевидность", - выражение,
встречающееся в писаниях физиократов на каяодом шагу. Но
есть ли необходимость воспринимать очевидность? Самый яркий
свет может быть увиден только глазом, - каким же органом будет
воспринята она? Инстинктом? Сознанием? Разумом? Голос ли Бога
в сверхъестественном откровении скажет, где истина? Или голос
Природы укажет надежный путь? Физиократы, по-видимому, не
смущаются этой проблемой (хотя эти голоса могут быть противоречивыми),
ибо они беспорядочно отвечают на все эти вопросы.
Мерсье де ла Ривьер напоминает слова св. Иоанна о свете, "который
светит во тьме и освещает всякого человека, грядущего в мир",
что, по-видимому, предполагает внутренний свет, возжженный Богом
в сердце каждого человека, чтобы облегчить ему найти свой
путь. Кенэ, по Дюпону, видел, что "стоит только человеку вникнуть
в самого себя, чтобы обресть неизреченное познание этих законов",
или что "до познания его люди естественно руководились смутным
сознанием физиократии". Но, судя по многим другим местам, этого
интуитивного восприятия, кажется, недостаточно для открытия
естественного порядка, и доказательством служит то, что Кенэ заявляет,
что законы естественного порядка должны быть "преподаваемы",
что это является даже основным мотивом, оправдывающим
существование образования, и, как мы увидим позже, одной
из существенных функций государства.
Вообще, следовательно, можно сказать, что естественным порядком
был такой порядок, который "очевидно" представлялся
лучшим не первому встречному, а умам рассудительным, цивилизованным,
либеральным, таким, какими были физиократы. Это не
тот естественный порядок, который мог бы им открыть наблюдение
над фактами, а тот, который они носили в самих себе. И вот почему
между прочими законами уважение к собственности и власти
им представлялось очевидной основой естественного порядка.
И именно потому, что этот естественный порядок был таким
сверхъестественным, т.е. вознесенным выше случайностей жизни,
он представлялся им во всем величии геометрического порядка с
обоими своими атрибутами - универсальностью и непреложностью.
Он одинаков для всех людей и для всех времен. Это - "законодательство,
единственное в своем роде, вечное, неизменное, универсальное;
очевидно, оно является божественным и основным".
Словно слышишь гимн Ave Maria! Что же касается универсальности,
послушайте Тюрго: "Тот, кто не забывает, что существуют политические
государства, отделенные друг от друга и организованные
различным образом, ни когда не будет хорошо трактовать любой
вопрос политической экономии". А что касается непреложности,
тот же Тюрго говорит: "Дело идет не о том, чтобы знать, что
есть или что было, а о том, что должно быть. Права людей основаны
не на их истории, а на их природе".
Эта догматическая и оптимистическая концепция должна была
господствовать над всей классической и особенно французской
школой тогда, когда Провидение уступило место естественным законам.
Ныне она сильно дискредитирована, но она ослепила всем
глаза в тот день, когда занялась на горизонте. Отсюда столько похвальных
эпитетов по ее адресу, которые ныне кажутся нам преувеличенными
и почти смешными, но указать новой науке цель и
найти кадры последователей для ее достижения - дело непростое.
Концепция естественного порядка была в особенности важна
своими практическими последствиями. Она ниспровергла все здание
регламентаций старого политического и экономического режима.
И вот каким образом.
Недостаточно знать естественный порядок, нужно сообразоваться
с ним. Как сделать это? Нет ничего проще, потому что естественный
порядок "очевидно наиболее выгодный для человеческого
рода". Но ведь каждый индивид сумеет легко отыскать наиболее
выгодный для него путь. Он свободно найдет его, и для этого не будет
необходимости в какой бы то ни было принудительной силе
или в том, чтобы подгонять его к этому палкой.
Присущая каждому человеку склонность к психологическому
взвешиванию, которую много позже назовут гедонистическим
принципом и которая станет основой неоклассической школы, находит
себе удивительное объяснение уже у Кенэ: "Совершенство
хозяйственной деятельности состоит в том, чтобы при наибольшем
сокращении расходов получить наибольшее приращение выгоды".
Это тоже естественный порядок. А когда каждый будет делать
то же самое, этот порядок будет только наилучшим образом
упрочен, вместо того чтобы быть нарушенным. "Сущность порядка
такова, что частный интерес одного никогда не может быть отделен
от общего интереса всех, а это бывает при господстве свободы.
Мир идет тогда сам собой. Желание наслаждаться сообщает обществу
движение, которое становится постоянной тенденцией к возможно
лучшему состоянию". Вообще остается только lasser faire^
(предоставить свободу деятельности).
В продолжение полутора веков эти знаменитые формулы
столько раз повторялись или критиковались, что они кажутся банальными;
тогда они не были, конечно, таковыми. Ныне легко
подсмеиваться над этой социальной политикой как над слишком
легкой и слишком упрощенной и показать, что ни эта взаимная
гармония индивидуальных интересов между собой и с естественным
порядком, ни даже это знание собственных интересов, которое
будто бы имеется у каждого человека, не подтверждаются фактами.
Нужды нет, - может быть, необходимо, чтобы этот оптимизм
был у колыбели науки. Нельзя построить науку, если не веришь
в известный предустановленный порядок.
Впрочем, laisser faire не означало, что нечего было делать: формула
не заключала в себе принципа пассивности и фатализма. Отдельным
лицам предстоит все делать, потому что как раз о том и
идет речь, чтобы оставить для каждого поле свободным, не опасаясь,
что частные интересы будут сталкиваться между собой или наносить
вред общему интересу. Правительству остается только, как
мы увидим ниже по поводу роли государства, устранять искусственно
создаваемые путы, обеспечивать охрану собственности и свободы,
наказывать тех, которые будут покушаться на них, и наставлять
в законах естественного порядка.
2. Чистый продукт
Естественный порядок физиократов обнимал все социальные факты.
Если бы физиократы остались в области обобщения их, они заслужили
бы скорее титул основателей социологии, чем основателей
политической экономии. Но в этом естественном порядке есть
один чисто экономического характера феномен, который обратил
на себя их особенное внимание и загипнотизировал их до такой
степени, что увлек на ложный путь, - это роль земли в производстве.
В ней заключается самая ошибочная, но вместе с тем и самая
характерная для физиократического учения концепция.
Всякая производительная операция необходимо сопровождается
известными расходами, известными издержками, другими словами,
известным потреблением богатств, что, очевидно, уменьшает
созданное в процессе производительной операции богатство. И,
очевидно, только разница между последним и первыми, и только
получающийся при сравнении их излишек могут составлять действительное
приращение богатств - это то, что они называют и что
все с того времени действительно называли "чистым продуктом".
Но физиократы думали сделать открытие, что чистый продукт
существует только в одной категории производительных операций,
а именно в земледелии. Только там, говорят они, созданное
богатство превышает потребление: землевладелец собирает, исключая
случаи недорода, больше хлеба, чем он потребил, включая
не только потребление на посев, но и личное его потребление за
год. И сбережение могло образоваться и цивилизация народиться
только потому, что земледелию свойственна эта единственная и
удивительная способность давать чистый продукт. Ничего подобного
не происходит ни в какой другой категории производства, ни
в торговле и обращении товаров, где, очевидно, человеческий труд
ничего не создает, потому что он только перемещает или обменивает
уже созданные продукты, ни даже в мануфактурной промышленности,
ибо ремесленник только изменяет, смешивает, складывает
сырые материалы. Но, скажут, он увеличивает стоимость. Да,
но только в размере стоимостей, которые он сам потребляет, ибо
цена ручного труда ничего больше не представляет, кроме цены
необходимых для поддержания рабочего средств потребления.
Происходит лишь сложение налагаемых одна на другую стоимостей
одновременно со сложением смешиваемых сырых материалов.
Но, говорит Мерсье де ла Ривьер, "складывать не значит умножать".
Вследствие этого они называли промышленников "бесплодным
классом". Не следует, однако, думать, что с таким определением совмещалось
у них презрение к промышленникам и купцам. "Далекие
от того, чтобы быть бесполезными, эти ремесла составляют
прелесть и опору жизни, служат сохранению и благоденствию человеческого
рода".
Они непроизводительны только в том смысле, что они не создают
новых богатств.
Однако скажут, что промышленники и купцы получают большой
барыш и даже много больший, чем земледельцы. "Что же из
этого?" - возражают физиократы. Ремесленники "не производят
этого барыша, они приобретают его", иначе говоря, просто передается
им другими некоторое богатство. Кем? Именно земледельцами.
Земледельцы доставляют ремесленникам не только весь сырой
материал для их продуктов, но также (что становится после
небольшого размышления не менее очевидным) и все то, что они
будут в какой бы то ни было форме потреблять. Ремесленники -
слуги, или, как их называет Тюрго, наемники земледельческого
класса. Последний, строго говоря, мог бы управиться собственными
силами и таким образом сохранить себе весь чистый продукт,
но так как для него это выгоднее, то он поручает ремесленникам
изготовлять для него платья, дома, утварь и, вполне естественно,
отдает им в форме вознаграждения более или менее значительную
часть чистого продукта. Возможно, что за счет своих хозяев ремесленники
приобретут огромные барыши, как это бывает у многих
слуг в хороших домах.
Таким образом, на языке физиократов под бесплодными классами
попросту разумеются те классы, которые получают свои доходы
из вторых рук. Тем не менее, сколько ни трудились они над
объяснением этого несчастного слова, - в применении к целой категории
работ, обогащавших нации, по-видимому, больше, чем все
другие категории, - система физиократов оказалась столь несправедливой,
что престиж ее стал бесповоротно падать.
Спорный вопрос: признавали ли физиократы способность производить
чистый продукт только за земледелием или также и за
индустрией добывающей, горно-заводской, рыбной? Относительно
горно-заводской до некоторой степени подтверждается это, но нет
бесспорных доказательств такого положения, ибо указания на это в
сочинениях физиократов редки и противоречивы. Тут возможны
колебания, ибо, с одной стороны, копи, бесспорно, доставляют человеку
новые богатства, сырые материалы совершенно так же, как
земля и море. Но с другой стороны, если земля и море - беспрестанно
возобновляющиеся источники жизни, то у копей нет такого
свойства. Очень хорошо говорит Тюрго: "Поле ежегодно производит
плоды... Не то руда: она не производит плодов, она сама созревший
для сбора плод". И отсюда он сделал вывод, что горные
предприятия приносят чистого продукта не больше, чем индустриальные.
"Если кто и извлекает из руды чистый продукт, так это
собственник поверхности", но, прибавляет он, этот продукт незначителен.
Существенная установленная физиократами разница между
земледелием и индустрией была теологического происхождения.
Возделывание земли было Божьим делом, один Бог - творец,
между тем как занятие ремеслами было делом людей, а потому не
во власти человека что-нибудь создать. Легко ответить им, что, если
один Бог - творец, он одинаково может им быть как тогда, когда
дает одежду, так и тогда, когда дает ежедневно хлеб, и что если человек
может только видоизменять, а не создавать, то это одинаково
верно как относительно его работы на земле, так и относительно
его труда над железом или деревом. Очевидно, агрикультура, как и
всякая индустрия, является лишь трансформирующей индустрией
и иной индустрии не существует. Они не могли заметить (может
быть, потому, что Лавуазье еще не научил их этому), что в природе
ничто не создается и ничто не пропадает и что посеянное в землю
хлебное зерно строит свой колос из материалов, заимствованных
из почвы или атмосферы, точно так же, как булочник делает хлеб
из того же зерна, из воды, соли и дрожжей.
И все-таки физиократы не были так слепы, чтобы не заметить,
что естественные блага и даже хлеб подобно индустриальным продуктам
подчиняются на рынке закону цен и что чистый продукт
исчезает, когда цены падают слишком низко. Как в таком случае
земля производит ценность и чем ценность земледельческих продуктов
отличается от таковой индустриальных? Непонятно.
Вероятно, мысль физиократов была такова, что "хорошая цена",
т.е. цена, превышающая издержки производства, была нормальным
явлением естественного порядка. В том случае, если цена падала
до уровня стоимости производства*, естественный порядок
нарушался и в таком случае ничего не было удивительного, что естественная
ценность исчезала. Таков, несомненно, смысл следующей
довольно загадочной сентенции Кенэ: "Изобилие и дешевизна
не составляют богатства. Недостаток и дороговизна означают бедность.
Изобилие и дороговизна создают богатство".
Но если хорошая цена есть только излишек ценности продукта
над стоимостью производства, в земледелии он появится не реже и
Стоимость производства согласно воззрениям физиократов складывается из его
издержек. (Прим. К. Я.)
не чаще, чем в индустриальном производстве. Везде, где эти производства
будут подчиняться закону конкуренции, он не появится
ни там, ни здесь, ни в том, ни в другом; наоборот, там, где будет недостаток,
он появится в обоих производствах. Остается, следовательно,
только узнать, чаще ли в земледелии встречаются монопольные
ценности, чем в индустрии. Вообще говоря, можно утверждать,
что это так, поскольку земля по природе своей ограничена в
количестве, и тем признать некоторую долю истины за теорией
физиократов, хотя установление во всех странах покровительственных
пошлин и земледельческие кризисы достаточно показывают,
что земля тоже строго подвержена действию конкуренции, но это,
во всяком случае, вопрос факта.
Таким образом, чистый продукт в смысле учения физиократов
- иллюзия: его нельзя найти ни при создании материи, ни при
создании ценности. Но эту иллюзию можно объяснить исторической
средой, в которой жили физиократы. Что они видели? Целый
класс людей, дворянство и духовенство, живущих на доходы от своих
земель. Как же они могли бы жить, если бы земля не обладала
свойством производить сверх потребляемых крестьянами продуктов
излишек, необходимый для благородного существования собственников?
Если бы в их время был многочисленный класс акционеров,
также "благородно" существовавших от своих рент, физиократы,
вероятно, сделали бы вывод о существовании чистого продукта
в индустриальных предприятиях. Но любопытно отметить,
что, видя в ремесленниках наемников, живущих за счет земледельцев,
физиократы в то же время не догадывались, что праздных
собственников точно так же можно было бы считать наемниками
их фермеров.
Мысль, что Природа или Бог при посредстве земли создает ценность,
достаточно сильно укоренилась: мы встретим ее у А. Смита,
который считал ее до некоторой степени своей. И мы также увидим,
как со времени Рикардо чистый продукт стали называть рентой
и как тогда, при полной перемене роли, она уже" перестала быть
благословением природы и земли. Alma Parens ("питающие родители"),
предназначенной расти по мере того, как укрепляется естественный
порядок, и представлялась как следствие растущего безземелия
и бесплодия почвы; на нее уже смотрели не как на Божий
дар, а как на налог, взимаемый собственником с потребителя.
Что касается определения "бесплодный", относящегося ко всем
родам труда, кроме земледельческого, то мы увидим, как оно исчезло
и как атрибут производительности был последовательно признан
за каждой категорией труда - сначала за индустрией, потом за
торговлей, наконец, за либеральными профессиями. Чтобы ограничиться
вопросом об индустриальной промышленности, достаточно
заметить, что если бы даже она производила только эквивалент
потребленных ценностей, то и тогда эпитет "бесплодный" был
бы к ней неприменим, в против
...Поділитися у соцмережах
