Жанр: Экономика
История экономических учений
...е необходимого уровня. Рынок
будет настолько слабо снабжен предложением труда в одном случае и настолько пресыщен
трудом в другом, что цена труда будет очень скоро приведена к тому именно
уровню, какого требуют общественные условия данного времени. Вот каким образом
спрос на людей, точно так же как спрос на всякого рода другой товар,
с необходимостью регулирует производство людей; он задерживает это производство,
когда оно идет слишком быстро, и ускоряет его, когда оно идет
слишком медленно'.
Второй случай применения теории приспособления предложения
к спросу касается денег. Выше мы видели, как Смит разрешил
проблему их происхождения. Наряду с этой проблемой теперь ставится
другая: каким образом количество денег приспособляется к
потребностям обмена? Как разрешает ее наш автор?
Прежде всего Смит старается разбить "распространенный предрассудок",
что главным образом деньги являются богатством. Смиту
тем более нужно опровергнуть этот предрассудок, что он является
основой теории меркантилистов - торгового баланса и что
борьба с меркантилизмом составляет непосредственную цель книги
Смита. Известно, что согласно учению меркантилистов страна
должна вывозить больше, чем ввозить, чтобы получать некоторый
излишек в форме денег. Но .если доказать, что этот излишек бесполезен,
так как деньги не что иное, как товар, ни более, ни менее полезный,
чем всякий другой товар, то тем самым будет разрушено
основание меркантилистской политики. В глазах же Смита деньги
- товар, еще менее необходимый, чем всякий другой товар, обременительный
товар, которого надо по возможности избегать. Эту
тенденцию дискредитировать деньги, проявленную Смитом в
борьбе с меркантилизмом, подхватят потом его последователи и,
преувеличив ее, упустят из виду некоторые особенности денежного
обращения.
Истинное богатство страны, говорит Смит, состоит не в деньгах,
а в "землях, строениях и разного рода предметах потребления". Богатство
- "годовой продукт ее почвы и труда". При исчислении чистого
дохода страны деньги нужно исключить. Деньги не потребляются.
Они только способствуют обращению богатств и служат мерилом
их ценности. Они - "главное колесо обращения" товаров. В
таком качестве их можно уподобить (хотя Смит уделяет им место
среди оборотного капитала) основному капиталу в индустрии, машинам
и строениям. Чем больше можно сократить расходы на основной
капитал, не сокращая там производства, тем лучше. Тем
больше будет чистого продукта. То же относится и к деньгам - необходимому,
но дорогому орудию социального производства: "Экономия
на расходах по оборудованию и сохранению части оборотного
капитала, заключающейся в деньгах, равносильна по своей природе
сокращению основного капитала в индустрии".
Вот почему банковские билеты (пользование ими сокращает
пользование монетами) являются таким драгоценным изобретением.
Они освобождают из обращения известное количество золота
и серебра, которое может быть вывезено и употреблено на приобретение
орудий труда, что в свою очередь послужит к увеличению
истинного чистого дохода страны. Замечательно сравнение, к
которому прибегает Смит для объяснения этой выгоды:
"Золото и серебро, обращающиеся в стране, можно сравнить с большой дорогой,
по которой развозится и провозится на рынок зерно и сено, но которая сама не производит
ни одного зерна хлеба и ни одного пучка сена. Благоразумные банкирские операции,
открывая, - да позволено мне будет употребить эту смелую метафору, - как
бы большую дорогу (Wagonway) по воздуху, дают стране возможность превратить
большую часть площади, занятой под существующими большими дорогами, в хорошие
пастбища и хлебные поля и тем в значительной степени увеличить ежегодный
продукт своей земли и труда".
Отсюда вывод, что политика, направленная к тому (это делал
меркантилизм), чтобы прямо или косвенно увеличить количество
денег в стране, бессмысленна, так как деньги не только не необходимы,
но, наоборот, обременительная вещь.
Такая политика не только бессмысленна, но и бесполезна. Ибо
разве мы не видели, что деньги - товар, который предназначен
для облегчения обращения и на который существует, очевидно,
определенный спрос для этой цели. Но предложение товара спонтанно
приноравливается к спросу на него. Никто не заботится обеспечить
нации запас вина или глиняной посуды. Почему больше
прилагать заботы в отношении денег? Если масса благ уменьшается,
обмен замедляется, часть денег становится бесполезной. Но
"интерес всех тех, кто владеет ими" требует, чтобы они были в употреблении.
Они будут, следовательно, вывезены за границу для
приобретения там предметов потребления или орудий труда. Наоборот,
с ростом благосостояния страны по необходимости привлекаются
к ней драгоценные металлы, так как расширение обмена
предъявляет больший спрос на монету. Этот вывоз и ввоз звонкой
монеты будут происходить, как уже показал Юм, благодаря повышению
и понижению ценности денег.
То, что верно относительно металлических денег, верно так же
и относительно особого рода денег, каковыми являются банковские
билеты. Смит дал классическое описание деятельности банков, и в
особенности знаменитейшего тогда амстердамского банка. В этом
описании он еще раз констатирует спонтанную соразмерность количества
банковских билетов со спросом на них. Если банки выпустят
больше билетов, чем требуется обращением, то цены товаров
поднимутся. Билеты станут раскупаться за границей и немедленно
возвращаться в банки для обмена на золото и серебро - единственный
международный денежный знак. Таким образом, банкам невыгодно
выпускать слишком много билетов, так как в таком случае
они вынуждены иметь очень значительный металлический запас
на случай слишком частых требований обмена билетов. На самом
деле, несомненно, "не всегда банковские общества понимали свой
личный интерес или следовали его указаниям; на самом деле обращение
часто бывало завалено бумажными деньгами". Но принцип
не терпит ущерба от этого. И таким образом еще лишний раз доказано
самопроизвольное функционирование экономического механизма.
Таким образом, мы проследили главные теории А.Смита и видели,
что каждый важный феномен вызывает его на одно и то же
размышление. Мы могли бы, если бы позволило место, привести
другие примеры, которые привели бы нас к такому же выводу.
Идея спонтанного возникновения экономических институтов и
функций строится Смитом не a priori, как абстрактная теорема, для
которой подбираются неопровержимые доказательства. Она выявляется
постепенно (и это характерно для всего его исследования),
по мере того, как он пробегает по полю экономии; она всплывает
перед ним, так сказать, на каждом повороте дороги. На каждом шагу
он подсказывает ее, и она запечатлевается в уме читателя как естественное
заключение из всего предыдущего изложения. В конце
концов весь экономический строй представляется читателю как
органическое создание тысяч человеческих воль, бессознательно
стремящихся к неизвестной им цели под влиянием одной и той же
инстинктивной и могущественной силы.
Эта сила стоит у источника всех экономических актов; настойчивостью
и единообразием в своих действиях она преодолевает все
искусственные препятствия и создает, таким образом, единство
всей системы. Что же это за сила?
Мы уже встречали ее неоднократно - это личный интерес, или,
как предпочитает его называть Смит, "естественное стремление
каждого человека к улучшению своего положения". Таков заложенный
в сердце каждого индивида необходимый стимул, обеспечивающий
жизнь и прогресс общества.
Но он, несомненно, не единственный. Смит никогда не был односторонним.
Он знает, что наряду с интересом существуют у людей
страсти. Он упоминает о них во многих местах - когда, например,
приписывает "детскому тщеславию" землевладельцев такую
важную и благотворную экономическую революцию, как освобождение
крестьян. Смит, несомненно, знает также, что личный интерес
не у всех людей одинаков, что у людей существуют разнообразнейшие
стимулы их деятельности. Смита упрекали, что он забыл
про это, обвиняли его в том, что он построил плохую карикатуру на
действительность - homo oeconomicus (экономического человека),
руководимого, как автомат, исключительно заботой о своих материальных
интересах. К суждениям примешалось национальное
самолюбие, и отовсюду понеслись вопли, что то, что он говорит,
может быть верно относительно англичан и шотландцев, но что,
если бы он знал немцев и французов, не столь жадных до барыша,
он, вероятно, судил бы иначе. Его плохо поняли. Смит первым постарался
отметить, что его замечания относятся не ко всем людям,
а к большинству людей. На каждом шагу он напоминает, что говорит
о человеке "обыкновенного ума", или "одаренном обычным
благоразумием". Он очень хорошо знает, что "правила обычного
благоразумия не всегда управляют поведением индивида", но он
убежден, "что они всегда влияют на поведение большинства каждого
класса или каждого сословия". Он берет людей в массе, а не каждого
индивида в отдельности. Наконец, Смит не отрицает, что человек
может заблуждаться относительно своего истинного интереса
или не знать его. Мы только что приводили характерное место,
где он говорит, что банкиры, иногда не зная собственного интереса,
выпускают слишком много билетов.
Но с этими оговорками и имея в виду все ограничения, которые
сам Смит вносит в свой принцип, можно безошибочно сказать, что
"естественное стремление каждого человека к улучшению своего
положения", "личный интерес" (мы не говорим: эгоизм) являются
у него, как общее правило, основным психологическим двигателем
в политической экономии. Когда ему говорят о деловых людях, желающих
руководствоваться в своей деятельности соображениями
общего интереса, он отвечает со скептицизмом, который трудно не
разделить: "Я никогда не видел, чтобы много хорошего сделали те
люди, которые намереваются заниматься торговлей в интересах
общественного блага. Это притворство, которое, правда, не очень
обычно у купцов, и не надо слов, чтобы отговорить их от этого". Не
то чтобы чувство не играло роли, и большой роли, в философии
Смита, но у чувства, или, как он говорит, у симпатии, имеется своя
собственная область, область морали, между тем как в экономической
области господствует интерес.
Спонтанный экономический строй, основанный и сохраняемый
личным интересом индивидов, - такова концепция Смита.
Интересно сравнить ее с концепцией естественного и необходимого
порядка обществ по учению физиократов. У последних естественный
порядок - система, идеальный режим; изобретательный
ум должен был его открыть, а просвещенный деспотизм должен
его вывести. У Смита спонтанный слой - факт. Его не приходится
создавать, он существует ныне. Его, несомненно, стесняют "сотни
нелепых преград", воздвигаемых "безрассудством человеческих законов",
но он преодолевает их. Под покровом искусственного устройства
общества ныне существует господствующее над ним естественное
устройство. Смит открывает деятельность этого естественного
устройства, которое для физиократов было только идеалом,
и описывает его механизм. Политическая экономия, которая
у Кенэ была по существу только системой права, принимает у Смита
характер естественной науки, основанной на наблюдении и анализе
действительности. Смит с обычной для него простотой выразил
превосходство своей концепции над концепцией физиократов
в следующем известном месте:
"Некоторые глубокомысленные врачи, по-видимому, думали, что здоровье человеческого
организма может быть предохранено только благодаря известному строгому
режиму диеты и упражнений, малейшее нарушение которого по необходимости
вносит в организм беспорядок и причиняет ему беспокойство, соответствующее степени
нарушения режима... Кенэ, который тоже был врачом, и весьма глубокомысленным
врачом, по-видимому, имел такое представление о политическом организме и воображал,
что он может процветать только при известном строгом режиме, режиме
совершенной свободы и совершенной справедливости. Он, по-видимому, не помышлял,
что в политическом организме естественное усилие, прилагаемое каждым человеком
для улучшения своего положения, является принципом предохранения, способным
предупредить и исправить во многих отношениях дурные действия какой-нибудь
политической экономии, до известной степени пристрастной и стеснительной. Такая
политическая экономия, хотя она, несомненно, более или менее запаздывает со своими
мероприятиями, не может окончательно остановить прогресс нации к богатству и
благополучию, а тем более повернуть ее назад. Если бы нации не могли благоденствовать
без совершенной свободы и справедливости, то нет в мире такой нации, которая
когда-либо пользовалась благоденствием. Тем не менее мудрость природы приняла в
политическом организме широкие предохранительные меры против дурных действий
безрассудства и несправедливости человека, подобно тому как в физическом организме
она сделала это против дурных действий лености и невоздержанности".
* " *
Это место приводит нас ко второй основной концепции Смита -
о прекрасном устройстве спонтанных экономических институтов.
Историк экономических учений, говорили мы, должен отдельно
рассматривать обе концепции, которые у Смита смешиваются. Его
натурализм сливается с оптимизмом в одно целое, и оба вместе,
находят они себе выражение в одной и той же фразе. Место, которое
мы только что приводили, служит доказательством этого: личный
интерес, создавая и поддерживая весь экономический организм,
в то же время обеспечивает "движение нации к богатству и
благополучию". Таким образом, создаваемые им институты не
только естественны, но и спасительны. Они интересуют Смита не
только как объекты научного наблюдения, но и как орудия общественного
благополучия. Последней стороной они интересуют его
даже больше всего, ибо политическая экономия является для него
скорее практическим искусством, чем наукой.
Но это не все. Естественные экономические институты более
чем прекрасны в глазах Смита, они провиденциальны. Божественнее
провидение заложило в сердце человека стремление к улучшению
своего положения, из которого зарождается естественная социальная
организация; подчиняясь этому стремлению, человек выполняет
лишь благодетельные предначертания самого Бога. В погоне
за выгодой "он в этом случае, как и во многих других (речь
идет о приложении капиталов), направляется невидимой рукой к
достижению такого результата, который не входил в его намерения".
Почти так же выражались физиократы.
Ныне оптимизм Смита уже не разделяется. Но он играл в истории
идей слишком большую роль, чтобы не остановиться на нем
на некоторое время. Рассмотрим доводы, на которые он опирается,
и их истинное значение.
Прежде всего заметим, что каждый из приведенных нами до
сих пор примеров спонтанности экономических институтов представлял
в то же время доказательства благотворного действия личного
интереса. По совпадению, совершенно неслучайному, все упоминаемые
Смитом институты, которые обязаны своим существованием
универсальному действию этого стимула, суть в то же время
институты, благоприятствующие экономическому прогрессу.
Разделение труда, изобретение денег, накопление капиталов, - это
в то же время естественные социальные факты, увеличивающие
богатство. Точно так же соответствие предложения товаров спросу
на них, распределение денег сообразно потребностям обращения,
рост населения, регулируемый социальным спросом на него, являются
одновременно спонтанными феноменами, обеспечивающими
исправное функционирование экономического общества. Таким
образом, из самого изложения Смита у читателя постоянно
получается впечатление, что спонтанные институты являются в то
же время наилучшими.
Помимо этого общего указания, которым проникнуто, так сказать,
все его произведение, Смит хотел показать совместимость частного
интереса с общим на отдельном случае - по поводу помещения
капиталов. По мнению Смита, капиталы спонтанно ищут и
находят наиболее благоприятное для общественного интереса помещение.
Это указание кажется относящимся к одному специальному
факту, а на самом деле оно имеет более общее значение. Известно,
какую преобладающую роль отводил Смит капиталу: от мощи
капитала зависит разделение труда, а следовательно, и обилие
производства, капитал направляет труд и ставит границы росту населения.
Показать, что помещение капиталов происходит наиболее
соответствующим общественному интересу образом, - это значит
доказать, что данная организация всего производства наиболее
благоприятна для национального благополучия.
Как Смит приступает к своей задаче?
Он различает четыре необходимых главных направления, по
которым расходятся капиталы: земледелие, индустрия, оптовая
торговля и розничная. Кроме того, в оптовой торговле различаются
три вида: внутренняя, внешняя ввозная, снабжающая нацию иностранными
товарами, и внешняя транзитная (carrying trade), доставляющая
товары из одной чужой страны в другую. Порядок, в
котором мы перечисляем эти различные формы деятельности, тот
же самый, в котором размещает их Смит сообразно большей или
меньшей полезности их для страны. Земледелие - самая выгодная
форма деятельности, за ней следует индустрия, затем внутренняя
торговля и так далее.
При установлении такой иерархии Смит опирается на два критерия:
1) на количество производительного труда, приводимого
капиталом в движение; 2) на массу меновых ценностей, прибавляемых
ежегодно к национальному доходу каждым из этих производств.
По мере перехода от земледелия к другим отраслям количество
приложенного производительного труда и масса полученных
меновых ценностей не перестают уменьшаться, а вместе с
ними уменьшается и их полезность для страны. Поэтому нация
заинтересована помещать свои капиталы в эти производства в порядке,
установленном Смитом. На первое место она должна поставить
земледелие, а к другим отраслям обращаться лишь постепенно,
по мере того как прогрессирующее накопление капиталов сделает
это возможным.
Но это ведь и есть как раз то самое, что будут делать спонтанно
капиталисты, предоставленные самим себе. Каждый из них на
самом деле заинтересован в том, чтобы помещать свои капиталы
возможно ближе от своего места жительства для лучшего контроля
за ними, и только в последней крайности он рискнет обратиться к
внешней торговле. Затем в области отечественной промышленности
каждый капиталист изберет прежде всего такие отрасли, которые
дадут наибольшую меновую ценность, так как наибольшая меновая
ценность приносит наибольшую прибыль. Они, следовательно,
при помещении капиталов будут придерживаться только
что указанного порядка, в котором отрасли производства размещены
в нисходящей степени сообразно количеству создаваемых каждой
отраслью меновых ценностей. Наконец, когда он приступит к
внешней торговле, он - опять-таки по тем же основаниям - будет
придерживаться указанного выше порядка, т.е. порядка, наиболее
соответствующего общественной полезности. Таким образом, двоякое
желание держать свои капиталы недалеко от себя и найти на
них наиболее высокую прибыль побудит капиталиста употреблять
свой капитал наиболее выгодным для нации образом.
Такова аргументация. Основательна ли она?
Если даже принять критерий Смита, то и тогда ясна совершенная
произвольность иерархии различных отраслей производства.
Как, например, согласиться с тем, что какое-нибудь промышленное
предприятие или судовладелец, перевозящий иностранные товары,
занимают меньше рук, чем какое-нибудь земледельческое
предприятие? Противоположное утверждение было бы вернее, и
логически земледелие должно было бы занять более скромное место.
Впрочем, сама идея установить такую иерархию не мирится с
теорией разделения труда, которая освящает равенство различных
форм человеческой деятельности.
Но на самом деле критерий Смита неприемлем. По мнению
Смита, рост меновой ценности в какой-нибудь промышленности
доказывает то, что эта промышленность наиболее выгодна для общества.
Но на что указывает этот рост? Только на то, что спрос на
такой товар больше, чем на другой. Если капиталы сами собой направляются
в производства, на товары которых выше спрос, это доказывает
только то, что социальный спрос спонтанно ищет удовлетворений.
Но общественный спрос не является непременно соответствующим
общественной полезности. Спрос обусловливается желаниями
людей и предварительным распределением между ними
дохода. Ни желания людей, ни распределение дохода не находятся
непременно в соответствии с наибольшей общественной полезностью.
И производство, которое зависит от них, тоже, следовательно,
не больше соответствует ей. Смит, по-видимому, чувствовал это.
Поэтому он призывает на помощь еще другой критерий: количество
приложенного в производстве производительного труда. Но тогда
производства, в которых находит большее применение ручной
труд, а не машины, были бы полезнее для нации. Это недопустимо.
Современные гедонисты тоже старались доказать, что свободная
конкуренция направляет производство таким образом, что реализуется
максимум ophelimite (желательности), т.е. наилучшим образом
удовлетворяются действительные потребности рынка. Но
они предупредительно говорят, что выражения общественная полезность
и ophelimite не должны быть смешиваемы, и гедонисты
признают свое бессилие найти научный критерий общественной
полезности.
Аргументацию Смита нельзя признать убедительной, основания
ее слишком хрупки. Но не следует забывать, что оптимизм
Смита покоится не столько на этом специальном доказательстве,
сколько на совокупности наблюдений, приводимых им в своей
книге. Идея гармонии частных и общественных интересов не выступает
у него с неотразимостью теоремы, доказанной a priori и не
терпящей исключений. Она скорее общий взгляд, вывод из повторных
наблюдений, итог его глубоких исследований по всему полю
экономических институтов. Это истина, которую в иных случаях
можно подтвердить с помощью размышления, но чаще она
опирается не на размышление, а на опыт - на опыт всей истории,
который позволяет Смиту открыть в социальном организме подобно
организму человеческому жизненный принцип исцеления и
прогресса. Смит первый бы отказался сообщить такой вере абсолютную
форму. Он ограничивается выражениями: "чаще всего", "в
большинстве случаев" общий интерес находит себе удовлетворение
в спонтанном действии личного интереса. И он сам первый укажет
случаи (например, с купцами и фабрикантами), когда частный интерес
не совпадает с общим. Можно было бы процитировать множество
характерных в этом отношении мест. В оптимизме Смита
нет, таким образом, ничего абсолютного.
Оптимизм Смита не распространяется также и на всю область
экономического учения. Нетрудно заметить, что он распространяется
лишь на производство богатств. Никогда (и этим Смит отличается
от оптимистов школы Бастиа) великий шотландский экономист
не утверждал, что богатства распределяются самым справедливым
образом. На этом пункте останавливается его оптимизм.
Наоборот, он констатирует, что собственники, равно как и капиталисты,
"любят собирать там, где не сеяли"; он подчеркивает, что
благодаря неравенству общественного положения хозяева имеют
преимущества на своей стороне в спорах с рабочими о заработной
плате; процент и ренту (мы видели это) во многих местах он принимает
за произведенные из продукта труда вычеты - все это достаточные
основания, чтобы впоследствии Смита можно было
признать истинным предтечей социализма. Он без труда признает,
что "рента и прибыль поглощают заработную плату и высшие
классы нации угнетают низший класс".
Эти суждения тем более важно подчеркнуть, что оптимизм
Смита часто распространяли как на производство, так и на распределение
богатства. Слишком много здравого смысла было у Смита,
чтобы он проводил такую мысль. Даже Ж.Б. Сэй до последних изданий
своего "трактата" будет высказывать сомнения насчет справедливости
в распределении богатств. На самом деле Смит не рассматривает
этого вопроса. И только много позже, когда социалисты
заставят почувствовать важность этой проблемы, в противовес им
будет распространена на распределение богатств вера в прекрасное
устройство спонтанных институтов.
Таким образом, оптимизм Смита не нужно смешивать ни с оптимизмом
современных гедонистов, ни с оптимизмом Бастиа,
взращенным впоследствии для борьбы с социализмом. У него нет
ни научной прочности первого, ни апологетической тенденции
второго. Он не более как отражение немного наивной веры всего
XVIII века в доброту природы и является скорее выражением глубокого
чувства, чем выводом из неопровержимых посылок.
3. Экономическая свобода и теория
международной торговли
Практическим выводом из смитовского натурализма и оптимизма
будет, очевидно, экономическая свобода.
Она с такой необходимостью вытекает из всего только что сказанного,
что читатель оказывается совершенно подготовленным к
концу IV книги, где Смит, разобрав системы меркантилистов и физиократов,
пишет следующую знаменитую фразу:
"Если совсем отбросить все такие системы поощрения или стеснения промышленности,
то само собой устанавливается простая и ясная система естественной свободы.
Всякий человек, пока он не нарушает закона справедливости, пользуется полной
свободой следовать тому пути, который указывает ему его собственный интерес,
и употреблять свой труд и капитал, как ему заблагорассудится, свободно соперничая
со всяким другим человеком или классом людей",
Что же касается правительства, или "суверена", как говорит
Смит, то "оно совершенно освобождается от тяжелой обязанности,
при выполнении которой оно неизбежно подвергается всякого рода
разочарованиям и для правильного исполнения которой недостанет
никакой мудрости и знания, - от обязанности руководить трудом
каждого человека и направлять его в сторону, наиболее соответствующую
благу общества".
Невмешательство государства в экономическую область - таков,
следовательно, принцип, к которому приходит Смит после
физи...
Закладка в соц.сетях
