Промах их тем более непонятен, что вопрос о ценности
блестяще разобран многими их современниками. Например,
Р.Кантильон, которого они считали во многих отношениях своим,
рассматривает его в своем "Essai sur la nature du commerce en general"
("Опыт о природе торговли вообще"), опубликованном в 1755 г., аббат
Галиани - в своей книге "О деньгах" ("Delia Moneta", 1750 г.), аббат
Морелли - в "Prospectus d'un Nouveau Dictionnaire du Commerce"
("Проспект нового словаря по торговле", 1769) и особенно Кондильяк,
книга которого "Le Commerce et ie Gouvemement" ("Торговля и
правительство") появилась в 1776 г., правда, после того, как их система
была опубликована и воззрения их установились.

Сам Тюрго, бывший, правда, лишь наполовину физиократом,
высказал на счет ценности более научные взгляды. Он определил
ценность как "выражение степени оценки, которую человек дает
различным предметам своих желаний". Это определение хорошо
выражает субъективную сторону ценности и заключает в себе два
понятия: "степень оценки" и "желание", которые еще точнее определяют
ее. Правда, в другом месте он говорит, что ценность, несмотря
на свою относительность, всегда содержит в себе "некоторое
реальное, присущее предмету качество", но этими словами, которые
так часто ставились ему в упрек, он хочет, по нашему мнению,
сказать просто то, что наше желание предполагает у вещей наличие
определенного качества, что неоспоримо, однако, при предположении,
что это качество может быть также и воображаемым, -
случай, о котором, кажется, Тюрго не думал.

Возможно, что Тюрго подал мысль Кондильяку, но возможно,
что сам он заимствовал ее у Галиани, книга которого, появившаяся

20 годами раньше книги Тюрго (последний, правда, цитирует ее),
уже содержит в себе очень тонкий психологический анализ ценности,
в основу которой он кладет полезность и редкость.

Но Тюрго отличается от школы физиократов не только своими
взглядами на ценность; есть между ними много других точек расхождения,
и притом таких, что было бы более правильным и справедливым
посвятить этому особую главу. Вообще его взгляды более
современные, более близкие ко взглядам Адама Смита. За недостатком
места ограничимся упоминанием некоторых основных
положений учения Тюрго, которые отделяют его от физиократов.

1. Основная противоположность между производительностью
земледелия и бесплодностью промышленности, если не совсем оставлена,
то весьма умалена в своем значении.

2. Земельная собственность удалена из сонма институтов божественного
происхождения. Она отказывается даже ссылаться на так
называемые земельные затраты: она покоится лишь на факте, на
завладении и на общественной полезности.

3. Напротив, движимая собственность, т.е. продукт труда, занимает
обширное место; весьма тщательно анализируется роль капитала
и исчерпывающе доказывается законность процента.

Но преимущественно в книге Кондильяка следует искать восполнение
промахов и исправление ошибок физиократов. Книга
"Торговля и правительство", которую аббат Кондильяк опубликовал
в 1776 г., когда ему было 60 лет и он был уже знаменитым философом,
- удивительная книга: она в зародыше содержит самые современные
теории; своим, может быть, отчасти несправедливым,
забвением, которому она теперь предана, она обязана своему неудачному
заглавию, которое нисколько не выражает ее сущности.

Это настоящий трактат по политической экономии, и не больше;
это не трактат по социальной науке, как это было в книгах физиократов,
где экономические понятия излагаются вперемешку с
политикой, правом и моралью. С самого начала автор кладет ценность
в основу политической экономии и с первого же шага становится
выше многих физиократов. Он основывает ценность на "полезности",
но он тотчас же отбрасывает вульгарное значение этого
термина и придает ему чисто научное, которое отныне останется за
ним навсегда: полезность не есть выражение физического качества,
присущего вещам, а выражение определенного соответствия между
вещью и потребностью человека. "Ценность заключается не
столько в вещи, сколько в оценке, которую мы даем ей, а эта оценка
соответствует нашей потребности: она увеличивается и уменьшается
в зависимости от того, как увеличивается и уменьшается
наша потребность". Вот и основание психологической теории ценности.

Но это не все, хотя это было уже много. Вслед за этим Кондильяк
замечает, что полезность не является единственным конституирующим
ценность элементом и что количество, т.е. редкость или

изобилие, тоже оказывает на нее решающее воздействие. Но он
удивительно схватывает связь между этими двумя элементами и
показывает, как они составляют одно целое: количество действует
на ценность тем, что заставляет более или менее чувствовать остроту
потребности. "Но поскольку ценность вещей основывается на
потребности, постольку естественно, что более насущная потребность
придает вещам большую ценность и менее насущная - придает
им меньшую. Ценность вещей растет, таким образом, с редкостью
и падает с изобилием. С изобилием она может даже свестись к
нулю. Например, какое-нибудь благо не будет иметь ценности всякий
раз, как из него нельзя будет сделать никакого употребления,
так как тогда оно будет совершенно бесполезным". Лучше сказать
нельзя даже в настоящее время. Вся теория ценности Джесопса и
австрийцев тут была в зародыше, но распустилась она только много
времени спустя.

Такая концепция ценности должна была привести его к иной,
более высокой, чем у физиократов, концепции обмена. Поскольку
ценность - лишь удовлетворение потребности; обмен, удовлетворяя
сразу две потребности, создает две ценности. Действительно,
характерной чертой обмена является то, что каждая из двух сторон
уступает то, чего у нее много, чтобы получить то, чего ей недостает;
но то, что уступающий имеет много, не имеет для него полезности
и, следовательно, ценности, тогда как то, что ему недостает, имеет
для него большую полезность и большую ценность. Таким образом,
каждый приходит на рынок с бесполезной вещью, а возвращается
с полезной'*. А потому представляется безусловно ложным утверждением
физиократов, что при обмене никто ничего не приобретает
или что, во всяком случае, выигрыш одного составляет
лишь компенсацию проигрыша другого. Физиократы, а именно
Летрон, сделали попытку возразить против такого утверждения, но
вследствие только что указанной нами причины им не удалось
схватить этого субъективного характера ценности.

Эта же самая теория ценности должна была способствовать исправлению
другой ошибки физиократов и подвинуть науку далеко
вперед в вопросе об объяснении производства. Если ценность -
лишь полезность, а полезность - лишь определенное соответствие
между вещами и нашими потребностями, что же значит тогда
"производить", как не "создавать" это соотношение между вещами
и потребностями? Но природа ли, земля ли устанавливает это соответствие?
Очень редко. "Она плодородна главным образом на вещи,
которые для нас бесполезны и из которых мы не можем сделать
никакого употребления (глубокое замечание, которое должно
было бы особенно охладить энтузиазм физиократов по отношению
к Alma Parens). Благодаря человеческому труду вещи принимают
форму, которая делает их полезными... Производить - значит
придавать материи новые формы". Но какая же тогда разница между
производством земледельческим и промышленным? Никакой.
То и другое лишь способствуют видоизменению того, что
уже есть.

Кондильяк, между прочим, очень хорошо доказывает, что если
ремесленники и землевладельцы кажутся зависящими от земледельцев
и действительно от них зависят, то эти последние не менее
зависят в свою очередь от ремесленников. "Пусть не спрашивают,
нужно ли земледелие предпочесть мануфактуре или мануфактуру
земледелию. Ничего не следует предпочитать: нужно всем заниматься".


Наконец, что касается заработной платы, то определение ее, хотя
и краткое, тоже чрезвычайно интересно: "Эта заработная плата
представляет часть, которую они (рабочие) имеют в продукте как
собственники". Выражение "представляет" означает, что рабочий,
не будучи в состоянии или не желая проявлять свое полученное от
природы право на продукт своего труда, уступает его за деньги. Получаемая
им цена и составляет его заработную плату, которая, как
и все рыночные цены, регулируется "конкуренцией продавцов
между собой и взаимной конкуренцией покупателей". Кондильяк,
таким образом, не полагает, что заработная плата будет всегда сводиться
со строгостью естественного закона к самому необходимому:
это будет зависеть от спроса и предложения. Но, наоборот, наемничество
представлено здесь в скрытой форме как ассоциация
капитала и труда.

Даже в вопросах практического применения принципов, а
именно в вопросе о свободе труда и осуждения корпораций, Кондильяк
был категоричнее, чем физиократы: "Их привилегии основываются
на несправедливых притязаниях, которые кажутся в порядке
вещей только потому, что мы находим их установленными".
Он так же категорически, как и Тюрго, требует свободы займа и
процента и так же, как он, выдвигает следующий очень красивый
довод в пользу тождества процента и обмена: обмен есть компенсация
за расстояние, а "расстояние во времени" или "расстояние в
пространстве" сводится к одному и тому же". Иначе говоря, одно во
времени есть то, что другое в пространстве, и тут вся современная
теория процента.

Глава II. АДАМ СМИТ

Несмотря на оригинальность и силу своей мысли, физиократы
все-таки являются лишь предтечей политической экономии. Истинный
творец современной политической экономии, по нашему
признанию, Адам Смит'. Со времени появления в 1776 г. его главного
труда "Исследование о природе и причинах богатства народов"
прежние его сочинения были тотчас же забыты. С того времени его
книга служила руководством для всех последующих поколений

экономистов и давала им точку отправления для их исследований,
между тем как идеи его предшественников возбуждали не более
чем исторический интерес. Еще в настоящее время, несмотря на
столько изменений, внесенных в основные принципы науки, ни
один экономист не может пренебречь старым шотландским автором
без того, чтобы не сузить своего научного горизонта.

Чем объясняется, что ни одно произведение по экономии, кроме
этого, не занимало с того времени такого исключительного места?
Объясняется многими соображениями.

Прежде всего его громадной литературной ценностью. Книга
Смита интересна, живо написана, насыщена фактами. Смит постоянно
рассматривает самые животрепещущие для его современников
вопросы: колониальные порядки, устройство крупных торговых
компаний, меркантильную систему, организацию монетного
дела, налоги. Он делает это с такой отчетливой доказательностью, с
такой основательной и правильной рассудительностью, что убеждает
без труда. Факты перемежаются у него с рассуждениями, примеры
с доводами; убеждая, он просвещает. И все это он делает без
педантизма, без грузного логического аппарата, без монотонной настойчивости,
с элегантной простотой, в которой, однако, не проглядывает
никакого скептицизма, ибо со всех его страниц веет благородным
гуманизмом, что поднимает их иногда до высот красноречия.
Этим редким качествам старая книга в значительной степени
обязана своей неувядаемостью.

В то же время Смит заимствовал у своих предшественников все
важные идеи, чтобы перелить их в более общую систему. Определив
их, он сделал их бесполезными, так как на место их отрывочных
взглядов Смит поставил истинную социальную и экономическую
философию. Таким образом, эти взгляды получают в его книге
совершенно новое значение. Вместо того чтобы оставаться изолированными,
они служат иллюстрацией общей концепции. От
нее они в свою очередь заимствуют больше света. Как почти все великие
писатели, Смит, не утрачивая своей оригинальности, мог
многое заимствовать у своих предшественников или современников.
Его произведения цитируют или пользуются указаниями из
них, не всегда называя их, более чем 100 авторов. Имена некоторых
писателей, которые, по-видимому, больше всего влияли на Смита
или которые указали ему путь, заслуживают упоминания здесь.

Между ними первое место, может быть, принадлежит Гетчесону,
профессору моральной философии той самой кафедры в Глазговском
университете, которую после него занял Смит. Смит до такой
степени подчинялся его влиянию, что заимствовал у него отчасти
план курса. Но это не все. Множество известнейших теорий
Смита встречается в зародыше у его предшественника. Гетчесон
уже в своей "System of moralphilosophy" ("Система моральной философии"),
опубликованной в 1755 г., но составленной гораздо раньше,
приписывает чрезвычайную важность разделению труда. По

поводу колебаний ценности и происхождения денег, по поводу хлеба
и труда, рассматриваемых в качестве более постоянной меры
ценности, он представляет рассуждения, весьма похожие на те, которые
встречаются по этому поводу в "Богатстве народов".

Рядом с Гетчесоном следует поставить Давида Юма. Смит называл
его "знаменитейшим историком и философом нашего времени"
и с 1752 г. находился с ним в нежной дружбе. Юм опубликовал
лишь несколько экономических опытов; важнейшие из них касаются
денег, внешней торговли и нормы процента. Вместе со
многими другими они соединены в его "Political Discourses" ("Рассуждения
о политике", 1752 г.). Но Юм внес в изучение этих предметов
проницательность, оригинальность, глубину и ясность, характеризующие
его другие произведения. Абсурдность политики
меркантилистов, естественное соответствие количества денег потребностям
страны, софизмы меркантилистов о "торговом балансе",
гибельные последствия завистничества между торговыми нациями
изложены им с удивительной силой. Нет никакого сомнения,
что эти опыты, цитируемые Смитом в его глазговском "Курсе"
и для второго издания которых Юм просил у него предисловия,
произвели на него огромное впечатление. Правда, позже он определил
либерализм Юма: последний в своем опыте о торговом балансе
еще допускал законность некоторых покровительственных
пошлин, которые Смит должен был целиком отвергать. Но тем не
менее Юм был инициатором торговой свободы.

Впрочем, по вопросу о свободе торговли начиная с конца XVII
столетия и в течение всей первой половины XVIII из среды самих
меркантилистов все больше выходило авторов, протестовавших
против стеснительности таможенных регламентаций. Эти писатели
еще пропитаны известными меркантилистскими предрасудками,
но их обоснованно называли "либеральными меркантилистами".
Подобно тому как во Франции Буагильбер был предвестником
физиократов, в Англии Чайльд, Петти, Тэкер, Дэдлей Норт и Грегори
Кинг подготовляют пути для более либеральной политики в
области внешней торговли.

Наряду с Гетчесоном и Юмом следует упомянуть здесь еще о
другом писателе - Бернарде Мандевилле. Он был врач-философ, а
не экономист. В 1704 г. он опубликовал маленькую поэму, переизданную
в 1714 г. с многочисленными приложениями под заглавием
"Басня о пчелах, или Частные пороки - общественные выгоды".
Основная идея книги (она вызвала шум в обществе и была
конфискована правительством) та, что цивилизация, под которой
разумеются богатство, искусства и науки, проистекает не из добродетелей
наших, а из того, что Мандевилль называет пороками нашими,
т.е. из многочисленных естественных потребностей, которые
заставляют нас стремиться к благополучию, комфорту, роскоши
и всем удовольствиям жизни. Это была апология естественного
человека и критика человека добродетельного.

Смит подверг Мандевилля критике в своей "Теории моральных
чувств". Он особенно упрекает Мандевилля за то, что тот называет
пороками желания и вкусы, которые сами по себе никакого порицания
не заслуживают. Но несмотря на эти оговорки, мысль Мандевилля
плодотворно повлияла на ум Смита: последний в свою
очередь будет безустанно провозглашать, что в конце концов личный
интерес (который не является в его глазах пороком, но все-таки
заслуживает названия "низшей добродетели"), сам того не ведая
и вопреки своей воле, ведет общество к благополучию и счастью.
Таким образом, у Смита, равно как и у Мандевилля, богатство наций
есть результат если не "порока", то по крайней мере естественно
инстинкта, который не заключает в себе ничего добродетельного
и которым пользуется, к которому прибегает Провидение, чтобы
без нашего ведома осуществить цели, лежащие за пределами нашего
предвиденья.

Таковы главные писатели, у которых мы находим уже сформулированными
важнейшие идеи, из которых Смит сплавит настоящую
систему.

Однако такой систематизации было еще недостаточно для того,
чтобы поставить "Богатство народов" на его исключительное место.
Действительно, еще до Смита Кенэ и физиократы рассматривали
экономические явления во всей их совокупности и свели их к нескольким
простым принципам. Следовательно, не он первый сделал
в этой области истинно научное дело. Но именно в этой области
развертывается превосходство Смита, и тут мы подходим к
третьему основанию его успеха.

Смит многим обязан физиократам. До своего пребывания в Париже
он почти не знал их. Непродолжительность его сношений с
ними не помешала тому, чтобы они произвели на него огромное
влияние. Вероятно, он не читал всех их произведений. "Размышления
о создании и распределении богатств" Тюрго, написанные в
1766 г. и появившиеся только с 1769 по 1770 г. в "Ephemerides da
citoyen" ("Календарь гражданина"), несомненно, остались ему неизвестными.
Но Смит часто лично бывал и у Кенэ, и у Тюрго. В разговорах
с ними он почерпнул непосредственное и надлежащее
знакомство с их идеями. И можно очень легко догадаться, какие
именно идеи должны были его особенно живо поразить.

На счет одного пункта Смит, во всяком случае, не имел необходимости
в их наставлении: на счет экономического либерализма. С
давних пор он был убежденным защитником его. Однако соприкосновение
его убеждений с пламенной верой физиократов должно
было еще больше укрепить их.

Но, кажется, он заимствовал у них важную мысль о распределении
годового продукта между различными классами нации. В своем
читанном в Глазго "Курсе" он касается лишь вопроса о производстве
богатства. В "Богатстве народов" распределению отведено
значительное место. И эту разницу можно, кажется, объяснить

только приобретенным Смитом в этот промежуток времени знакомством
с "Экономической таблицей" и с теорией чистого продукта.


Но если Смит заимствовал у физиократов одно из плодотворнейших
положений их, то он бесконечно выше физиократов по
всей совокупности своих взглядов, и потому он так быстро насадил
их. Физиократы, загипнотизированные ролью земледелия, как бы
исказили и сузили свое поле зрения. Они, если можно так выразиться,
смотрели через слишком узкое окно. А Смит сразу встал в
центр явлений, поднялся на самый высокий пункт, откуда открывается
широчайший и беспредельнейший вид.

Экономический мир, рассматриваемый как обширная мастерская,
созданная разделением труда; феномены богатства, сведенные
к высшему единству в силу необходимого психологического
двигателя; желания людей улучшить свое экономическое положение;
наконец, экономическая политика, впервые основанная не на
интересе такого-то или такого-то класса (фабрикантов или земледельцев),
а на соображениях о более общем интересе всей нации в
целом, - таковы руководящие принципы, которыми проникнуто
все произведение Смита.

Отныне они будут проводниками по лабиринту экономических
явлений. Современникам нетрудно было заметить, что поставленная
на этот путь новая наука не рисковала попасть в тупик. Впервые
дана была прочная точка опоры для беспристрастного обозрения
сложных интересов земледелия, промышленности и торговли.
Вместе со Смитом мы выходим из области "систем" и вступаем
в область науки.

Сосредоточивая на этих трех точках зрения наше исследование
идей Смита, мы последовательно рассмотрим:

1. Разделение труда.

2. Самопроизвольную организацию экономического мира под
действием личного интереса.
3. Либеральную политику.

1. Разделение труда

Кенэ писал: "Земледелие - источник всех богатств государства и
граждан". С первых же строк своей книги Смит восстает против
этой мысли и указывает истинный источник богатства. "Годовой
труд каждой нации, - пишет он, - есть первоначальный запас, доставляющий
ей для ее годового потребления все необходимые и
полезные для жизни предметы, и все эти предметы или составляют
непосредственный продукт труда, или покупаются на этот продукт
у других наций".