Жанр: Экономика
История экономических учений
... (dismal Science),
как назовет ее впоследствии Карлейль.
Вот почему мы называем их пессимистами, не вкладывая,
впрочем, в этот эпитет порицания; наоборот, мы попытаемся показать,
что их теории ближе к истине, чем теории оптимистов, которых
мы будем рассматривать впоследствии. Но мы их называем
пессимистами, потому что, продолжая подобно своим предшественникам
утверждать тождество индивидуальных интересов с общим,
эти новые учителя привели сотни основательных доводов
против этого тождества; потому что они указали на существующие
повсюду антагонизмы между землевладельцами и капиталистами,
между капиталистами и рабочими, антагонизмы, вносящие расстройство
в промышленность. Мы называем их пессимистами, потому
что между естественными и даже провиденциальными законами,
которые должны были осуществить естественный порядок
при одном условии, что человек сумеет понять их и повиноваться
им, они думали открыть другие, которые, как, например, закон о
ренте, обеспечивают меньшинству праздных землевладельцев доход,
растущий, по их теории, в прямом отношении к росту голода
среди народа; или такие законы, которые, как, например, закон
убывающего плодородия, ставили фатальный предел производству
необходимых средств существования, предел, к которому производство
уже приближается и который не оставляет людям иной
перспективы для улучшения своей участи, как только добровольно
ограничить свое число; или такие законы, которые, как, например,
закон беспредельного уменьшения прибылей, рано или поздно
должны завести индустрию в стоячие воды "неподвижного состояния".
Они называются пессимистами еще и потому, что они не верили
в возможность изменить направление этих роковых законов
ни с помощью законодательных реформ, ни даже с помощью организованного
действия всех членов общества. Вообще они мало верили
в то, что мы называем прогрессом.
Но было бы неправильно думать, что они сами смотрели на себя
как на пессимистов или что их современники считали их таковыми.
Такую оценку им дали a posteriori; их самих она сильно удивила
бы. Они, напротив, развертывают свои теории с ошеломляющим
спокойствием. Они ни на минуту не задумываются над тем,
что в их теориях можно найти оружие против существующего порядка
вещей и против мудрости "Великого творца природы". Они
думают, что они подвели под право земельной собственности несокрушимое
основание, доказав, что земельная рента не создается
землевладельцем; они думают, что они обезоружили дух возмущения,
показав бедным, что они сами ответственны за свои несчастия.
Оба выдающихся представителя этого учения, Мальтус и Рикардо,
были филантропами, друзьями народа; они сами об этом заявляют,
и у нас нет никакого основания подозревать их искренность.
Что же касается их современников, то последние нисколько
не были обеспокоены их учением, а, наоборот, встретили с большим
энтузиазмом появление этой новой политической экономии.
Ей был оказан теплый прием в высшем английском обществе, а
дамы даже брали на себя труд популяризировать в повестях и рассказах
абстрактные теории Рикардо.
Следует, впрочем, признать, что они оказали науке и косвенным
путем даже рабочему классу огромные услуги. Пессимисты
делают для прогресса больше, чем оптимисты, даже тогда, когда
они бессознательно относятся к своему пессимизму. Они заложили
основание громадной работе по критике всех экономических доктрин
и учреждений, работе, заполнившей весь XIX век и далеко еще
не исчерпанной. Даже Карл Маркс, как мы увидим ниже, является
интеллектуальным сыном Рикардо. Впрочем, среди их теорий
есть такие, которые не носят пессимистического характера, но не
эти последние создали им известность.
МАЛЬТУС'
Хотя Мальтус известен главным образом своим законом о народонаселении,
однако и помимо этого он пользовался славой первоклассного
экономиста за свой пространный трактат по политической
экономии и за многочисленные выдающиеся исследования
по экономическим вопросам. Но мы отложим рассмотрение других
его теорий, а именно теории земельной ренты, до того времени-,
когда будем говорить о теориях Рикардо.
Закон о народонаселении
После опубликования бессмертного произведения Адама Смита
прошло двадцать лет, бывших совершенно бесплодными для экономической
науки, когда появилась за анонимной подписью маленькая
книга, автором которой предполагали одного сельского
священника. Книга тотчас же вызвала некоторый шум. Отголоски
его не ослабевают до сих пор, более ста лет спустя. На первый
взгляд можно было подумать, что книга не имеет близкого отношения
к политической экономии, так как предметом ее было движение
народонаселения, т.е., как говорят ныне, демография. Эта для
того времени новая наука, творцом которой является Мальтус,
только значительно позже отделилась от ствола политической экономии.
Ниже мы увидим, какое громадное влияние его книга оказала
на все экономические теории - как на теории производства,
так и на теории распределения. Эту книгу можно рассматривать
как ответ на книгу Адама Смита, от которой она могла бы, по остроумному
замечанию Джемса Бонара, заимствовать то же самое заглавие,
но только переиначенное следующим образом: "Опыт о
причинах бедности народов".
Впрочем, акт введения в объяснение экономических феноменов
нового, заимствованного из биологии фактора и иного инстинкта
вместо личного интереса или желания прибыли чрезмерно расширял
горизонт политической экономии и предвещал зарождение
социологии. По признанию самого Дарвина, как известно, книге
Мальтуса обязана своим происхождением знаменитейшая научная
доктрина XIX столетия - учение о борьбе за существование как
способе двигателя прогресса.
Ошибочно было бы думать, что мысль об опасности для человеческого
рода от бесконечного роста народонаселения не привлекла
внимания ни одного писателя до Мальтуса. Во Франции она занимала
Бюффона и Монтескье. Но вообще говоря, на многочисленное
народонаселение всегда смотрели как на благо для страны,
и никому не приходило в голову опасаться чрезмерного увеличения
его, поскольку оно естественным образом регулировалось
средствами существования. В таких выражениях говорит об этом
физиократ Мирабо в своей книге "Traite de la Population" ("Трактат о
народонаселении"). Приверженцы естественного порядка не могли
беспокоиться о таком естественном факте, как рост народонаселения.
Но этот оптимизм принял чрезвычайные размеры с появлением
Годвина, книга которого "Political Justice" ("Политическая
справедливость"), появившаяся в 1793 г., произвела потрясающее
впечатление на умы. Говорили, что Годвин был первым теоретиком
анархизма. Действительно, он, по-видимому, первый произнес
знаменитую фразу: "Всякое правительство, даже наилучшее, -
зло". Во всяком случае, он был предтечей анархизма благодаря безграничной
вере в будущее обществ: как в прогресс науки, которая
даст возможность производить продукты в таком количестве, что
достаточно будет полчаса работы в день, чтобы удовлетворить потребность
всех членов общества, так равно и в прогресс разума, который
будет сдерживать личные интересы и борьбу за прибыль.
Но в этот день, когда жизнь станет такой легкой и такой прекрасной,
не явится ли опасность, что люди размножатся до такой степени,
что земля не будет в состоянии всех их накормить? Поставив
этот вопрос, Годвин, несомненно, не подозревал, какую страшную
проблему он выдвинул. Он отвечал на этот вопрос спокойно, с невозмутимой
верой в будущее, уверяя, что такое предположение,
может быть, осуществится "лишь в мириады веков", что даже, вероятно,
оно вовсе не осуществится, ибо разум будет не менее могуч
для обуздания полового влечения, чем для преодоления жажды
наживы; и он даже предусматривал перспективу такого социального
состояния, в котором "ум так будет господствовать над чувствами,
что воспроизведение человеческого рода приостановится" и
что человек станет бессмертным.
Как раз в то же самое время появилась во Франции одна книга,
которая имела большое сходство с книгой Годвина, -это была
книга Кондорсе (1794 г.) "Esquisse d'un tableau historique des progres de
l'Esprit humain" ("Эскиз исторической картины прогресса человеческого
духа"). Она дышит той же самой верой в движение человеческих
обществ к счастью, во всемогущество науки, которая сможет
если не уничтожить смерть, то, во всяком случае, отодвинуть ее в
бесконечно далекое будущее, - эта уверенность у человека, писавшего
незадолго до самоубийства (он принял яд, чтобы избегнуть
гильотины), была весьма трогательной. Но если смерть должна
быть уничтоженной, то перед Кондорсе встает тот же вопрос, какой
был у Годвина: как сможет земля накормить всех людей? И он дает
почти тот же самый ответ: или наука сумеет обеспечить средства
продовольствия свыше всякой определенной меры, или разум сумеет
ограничить безрассудный рост народонаселения.
Согласно обычному ходу дела как в области истории учений,
так и в области фактов такой ярый оптимизм неизбежно должен
был вызвать реакцию. Она не заставила себя ждать и появилась в
форме "Опыта о законе народонаселения" Мальтуса.
По поводу вышеуказанных утверждений, что прогресс человеческого
рода к богатству и к счастью бесконечен и что опасность,
как бы не наступило время, когда будет на земле слишком много
людей, химерична или, во всяком случае, отодвигается в такое далекое
будущее, что едва ли стоит беспокоиться, - по поводу всех
этих утверждений Мальтус отвечает, что, как раз наоборот, в этом
именно и заключается почти непреодолимое препятствие, и не в
отдаленном будущем, а в настоящее время, сейчас, и во всякое время
оно висит над головой, тормозит прогресс человеческого рода,
- это скала Сизифа, которая постоянно грозила падением и разрушением.
Природа вложила в человека инстинкт, который, будучи
предоставлен самому себе, обрекает его в жертву голоду, смерти и
порокам. От этого инстинкта страдают люди, не зная причины своих
страданий, которая дала бы им в руки ключ к истории обществ
и их бедствий.
Все, даже лица, совершенно незнакомые с социологическим исследованием,
знают незабвенные формулы Мальтуса, согласно которым,
с одной стороны, с ужасающей быстротой происходит рост
предоставленного самому себе населения, а с другой - относительно
медленно умножаются средства пропитания. Поэтому Мальтус
представляет рост населения геометрической прогрессией, т.е. рядом
цифр, последовательно растущих от умножения на какую-нибудь
одну цифру, и он берег простейший ряд, каждый член которого
вдвое больше предыдущего. А рост производства он представляет
арифметической прогрессией, т.е. рядом цифр, последовательно
увеличивающихся от приложения одной какой-нибудь цифры, и
он берет простейший ряд, именно ряд целых цифр. Таким образом,
у него получается:
1248163264128 256...
123456 7 8 9...
Мальтус предполагает, что каждый член прогрессии соответствует
периоду в двадцать пять лет. С первого же взгляда видно, что
если население удваивается каждые двадцать пять лет, а средства
существования в каждый такой период увеличиваются только на
одно и то же количество, то расхождение между двумя рядами происходит
в ужасающей пропорции. В нашей таблице, содержащей
только девять членов, т.е. относительно короткий период времени
в двести лет, мы видим, что последняя цифра, обозначающая количество
населения, уже в двадцать восемь раз больше цифры, выражающей
массу средств существования, а если бы продолжить
прогрессию до сотого члена, то нельзя было бы ее представить в
цифрах.
Первую из этих прогрессий можно считать очевидной, поскольку
она представляет биологический закон происхождения. Не зря в
разговорном языке выражения generation (происхождение) и
multiplication (размножение) считают синонимами. Верно, что удвоение
предполагает четырех детей, появляющихся на свет в период
деторождения, и, следовательно, около 5 - 6 рождений при неизбежной
убыли вследствие детской смертности. Эта цифра может
показаться преувеличенной нам, живущим в обществе, где ограничение
рождений - общее явление, но несомненно, что у всех живых
существ, и даже у человека, который менее плодовит, число
рождений было бы значительно выше, если бы воспроизведение
рода было предоставлено своему естественному течению. Женщина
в возрасте воспроизведения может быть в известных случаях беременной
двадцать раз, а иногда и больше. В силу такого размножения
земля заселяется до настоящего времени людьми, и нет никаких
признаков, что ныне эта воспроизводительная способность у
обоих полов меньше, чем когда-либо раньше. Поэтому, приняв
число 2 за множитель в своей прогрессии, Мальтус не допустил никакого
чрезмерного предположения.
Скорее может вызвать сомнение период времени в двадцать
пять лет, промежуток между двумя членами. Промежуток времени
между средним возрастом родителей и средним возрастом детей,
когда они становятся в свою очередь способными воспроизводить,
не может быть меньше "33\лет^. Это называется периодом одного
поколения, и таких периодов в одном столетии всегда насчитывалось
около трех.
Но это несущественные придирки. Что же получится от того,
что промежуток между двумя членами будет продлен с 25 до 33 лет
и множитель прогрессии уменьшится с 2 до 1 1/2, 1 1/4 или 1 1/10?
Прогрессия немного замедлится, но раз принята геометрическая
прогрессия, как бы медленно она ни развивалась вначале, она
очень скоро начинает делать чрезвычайные скачки и переходит
всякие пределы. Эти поправки не умаляют силы рассуждения
Мальтуса, равно как и значения физиологического закона.
Вторая прогрессия кажется более несостоятельной, ибо она явно
произвольна, и даже не известно, представляет ли она подобно
первой только тенденцию или ей предназначено представлять
действительность? Она не соответствует ни одному известному и
верному закону, как биологический закон воспроизведения. Скорее,
кажется, она опровергает этот самый закон. В самом деле, что
такое "средства существования", как не животные и растительные
виды, которые воспроизводятся по тем же самым законам, и как и
человек, и даже много быстрее, согласно геометрической прогрессии.
Сила размножения хлебного зерна или картофеля, кур или селедок,
и даже рогатого скота или овец не превосходит ли бесконечно
силу размножения человека? На это возражение Мальтус, несомненно,
ответил бы, что скрытая сила размножения животных и
растительных видов фактически связана очень тесными границами:
климатом, необходимой для них пищей, борьбой за существование
и тд. Пусть будет так. Но если эти препятствия идут в счет
во второй прогрессии, почему они не приняты во внимание в первой?
Тут, по-видимому, есть некоторая непоследовательность. Одно
из двух: или дело идет о том, чтобы выразить тенденции, и в таком
случае тенденция в размножении средств существования не
только не одинакова, но гораздо сильнее тенденции в размножении
людей; или дело идет о том, чтобы возразить то, что есть, и в
таком случае препятствия к бесконечному размножению людей не
меньше препятствий к бесконечному размножению животных и
растений, или, лучше сказать, последнее есть, очевидно, функция
первого.
Чтобы придать смысл второй формуле, следует ее перенести из
области биологии в область экономии. По мысли Мальтуса, дело,
очевидно, идет о продукте данной земли, скажем о хлебе, так как английские
экономисты его имеют всегда в виду в своих теориях. Он
хочет сказать, что если предположить, что с данного клочка земли
можно получить одно и то же приращение посева в конце каждого
данного периода, скажем на два гектолитра больше каждые двадцать
пять лет, то это будет все, что можно надеяться получить от
земли. И в этой гипотезе, по-видимому, есть еще некоторое преувеличение
по сравнению с действительностью. В 1789 г. Лавуазье исчислял
произрастание хлеба во Франции в количестве 7 3/4 гектолитров
на гектар. В последние годы оно в среднем достигает немного
больше 17 гектолитров. Если предположить, что приращение
было правильным в течение 120 лет, то мы найдем приблизительно
по два гектолитра приращения на каждые двадцать пять
лет. При слабом приросте французского населения этого было достаточно
для того, чтобы поднять среднюю меру на каждую голову
до 2-3 гектолитров. Но будет ли этого достаточно для такого быстрорастущего
населения, как население Англии и Германии? Наверное,
нет, что видно из того, что Англия и Германия, несмотря
на больший прирост хлеба, принуждены ввозить извне значительную
часть потребляемых ими хлебных продуктов. Да и во Франции
может ли то же самое бесконечно продолжаться в течение настоящего
и будущего веков? Это невероятно; прирост продукта всякой
земли должен иметь физический предел в силу ограниченности
содержащихся в ней элементов, и прежде всего экономический предел
в силу возрастания необходимых для эксплуатации данного
участка издержек, когда хотят развить его производительность до
последних пределов. И, таким образом, закон "убывающего плодородия",
к которому мы потом вернемся, уже является истинным
основанием мальтусовских законов, хотя сам Мальтус определенно
еще не говорит о нем.
Очевидно, что в данном месте фактически не может быть больше
живых существ, чем сколько их может пропитаться там, - это
трюизм. Ибо, если там найдутся лишние, они согласно принятому
принципу осуждены на голодную смерть^ Таким образом дело
происходит и во всем животном и растительном царстве: безумная
плодовитость зародышей безжалостно приводится смертью к желанной
пропорции, и определенный необходимостью уровень не
поднимается выше и не опускается ниже, как в хорошо урегулированном
резерве, ибо ужасные производимые среди них смертью
опустошения постоянно восполняются напором жизни. Но у диких
народов, так же как и у животных, к которым они приближаются,
большая часть населения в буквальном смысле умирает от голода.
Мальтус долго останавливается на описании состояния этих
примитивных обществ, и в этом отношении он был одним из
предшественников доисторической социологии, которая после него
подвинулась далеко вперед.
Он очень хорошо показывает, как недостаток в пище влечет за
собой тысячу зол: не только смертность, эпидемии, но и антропофагию,
детоубийство, убийство стариков и особенно войну, которая
даже тогда, когда целью ее не является съедение побежденного, ведет,
во всяком случае, к отнятию у побежденного его земли и производимого
ею хлеба. Эти препятствия он называет позитивными,
или репрессивными.
Однако этот недостаток в пище у диких, равно как и у животных,
не есть ли следствие их неспособности к производству, а не
следствие перенаселенности?
На это Мальтус возражает, указывая, что многие из этих диких
обычаев продолжают существовать у таких цивилизованных народов,
как греки. Даже у современных народов существуют такие
жестокие, хотя и в более слабой степени, способы сокращения населения.
Хотя голод в форме недорода в собственном смысле не
встречается больше нигде, кроме России и Индии, однако он не перестает
свирепствовать в среде самых цивилизованных обществ в
форме физиологического бедствия, самым убийственным проявлением
которого бывает туберкулез, поселяющий ужасную детскую
смертность и преждевременную смертность среди взрослого рабочего
населения. Что касается войны, то она не перестает косить людей.
Мальтус был современником войн Французской революции и
первой Империи, которые в промежуток времени с 1791 по 1815 г.
погубили в Европе до десяти миллионов людей в зрелом возрасте.
Все-таки равновесие между народонаселением и средствами существования
у цивилизованных народов может быть восстановлено
более гуманными средствами, т.е. препятствие репрессивное, состоящее
в росте смертности, может быть заменено превентивным
(предупредительным) препятствием, состоящим в сокращении
рождаемости. Из всех животных только человеку, одаренному разумом
и способностью предвидения, дано такое средство. Если он
знает, что его дети обречены на смерть, он может воздержаться
производить их. Можно даже сказать, что это единственное истинно
действенное средство, ибо репрессивное препятствие лишь еще
больше вызывает рост народонаселения, подобно дерну, который
тем больше растет, чем больше его косят. Война дает поразительный
пример роста населения: во Франции год, следовавший за
ужасной войной 1870-1871 гг., - единственный в ее демографических
летописях по неожиданному скачку, которым он отметил уже
спускающуюся кривую ее рождаемости.
Во втором издании своей книги Мальтус остановился главным
образом на предупредительных средствах и тем скрасил зловещие
перспективы, открывшиеся в первом издании. Но важно знать, что
он подразумевает под ними. Мы делаем многочисленные выписки
по этому вопросу, потому что он весьма важен и потому что по этому
именно вопросу мысли преподобного отца из Хэйлибери были
так странно извращены.
Предупредительное препятствие, по Мальтусу, есть моральное
обуздание (moral restraint). Но что следует понимать под этим? Есть
ли это воздержание от половых сношений в браке, раз число детей,
достаточное для поддержания народонаселения в стационарном
или умеренно-прогрессивном состоянии достигнет, скажем, трех?
Нет, Мальтус никогда не проповедовал воздержания от половых
сношений в браке. Мы уже говорили, что он признает семью с шестью
детьми (это по крайней мере предполагается удвоением народонаселения
в каждом поколении) нормальной семьей. И это число
он ничуть не считает максимальным, ибо он прибавляет: "Может
быть, скажут, что вступающий в брак человек не может предвидеть,
какое число детей будет у него и не будет ли оно больше шести?
Это бесспорно".
Но тогда в чем же проявляется моральное обуздание? Вот как
он определяет его: "Воздержание от брака, связанное с целомудрием,
- вот что я называю моральным обузданием". И чтобы избежать
всяких недоразумений, он прибавляет в примечании: "Я понимаю
под моральным обузданием такое обуздание, которому человек
подчиняется из соображений благоразумия, чтобы не вступать
в брак, при условии если его поведение во все добрачное время
строго нравственно. Я постараюсь на протяжении всего этого
произведения никогда не уклоняться от такого смысла". Ясно: дело
идет прежде всего о воздержании от всяких половых сношений вне
брака, а затем об отсрочке самого брака до того возраста, когда человек
будет в состоянии принять на себя ответственность за заботы о
семье, и даже о совершенном отказе от брака, если такого времени
никогда не наступит.
Очевидно, что Мальтус этим абсолютно исключил такие средства,
какие пропагандируются ныне от его имени: он определенно
осуждает тех, которые проповедуют свободное вступление в половую
связь вне брака или в браке, лишь бы были приняты меры,
чтобы эта связь осталась бесплодной. Все такие предупредительные
меры он помещает в рубрику с позорным названием пороков и
противопоставляет их моральному обузданию. Мальтус весьма категоричен
на этот счет: "Я отвергну всякое искусственное и несогласованное
с законами природы средство, к которому захотели бы
прибегнуть для того, чтобы задержать рост народонаселения. Препятствия,
которые я рекомендую, сообразуются с требованием разума
и освящены религией". И он прибавляет следующие истинно
пророческие слова: "Было бы слишком легко и удобно даже совершенно
остановить рост народонаселения, и тогда мы подверглись
бы противоположной опасности".
Бесполезно говорить, что если Мальтус отвергал брачную измену,
то тем более он отметал то предупредительное средство, каким
является институт особого класса женщин, обреченных на проституцию;
и он еще более осудил бы меры, о которых еще не говорили
в его время, такие, как аборт - бич, который стремится заменить
в нашем современном обществе, только в более обширных
размерах, детоубийство или подкидывание детей в древности, но с
которым уголовный закон бессилен бороться, между тем как новая
мораль начинает находить ему оправдание.
Но, устранив все противные морали средства, думал ли Мальтус,
что моральное обуздание в той форме, как он себе его представлял,
может наложить действительно крепкую узду на стремление к
перенаселению?
Несомненно, он этого хотел, ибо он старается вооружить людей
для этого священного крестового похода против худшей из общественных
опасностей: "Тем, кто является христианином, я скажу,
что священное писание ясно и безусловно наставляет нас, что наш
долг сдерживать наши страсти в границах разума... Христианин не
может рассматривать трудности несения морального обуздания
как законный предлог избавиться от исполнения своего долга". А
для тех, кто хочет подчиняться лишь разуму, а не религии, он делает
замечание, что "эта добродетель (целомудрие) по точном исследовании
является необходимой для того, чтобы избежать зол, которые
без нее бывают неизбежным следствием законов природы".
Но в сущности Мальтус не верил во всеобщее распространение
морального обуздания для преодоления и регулирования любви.
Вот почему он не чувствовал в себе большой уверенности в свои
средства, и гидра представлялась ему все более угрожающей, несмотря
на щит из чистого и хрупкого кристалла, который он ставил
против нее. С другой стороны, он хорошо чувствовал, что его
средство (безбрачие) может быть не только безуспешным, но и
опасным, если оно вызовет именно те пороки, которых он боялся.
Продолжительное или, что еще хуже, постоянное безбрачие, очевидно,
средство, неблагоприятное для добрых нравов.
Мальтуса постигло жестокое огорчение; и этот человек, которого
можно было только что принять за непримиримого аскета, вскоре
окажется утилитарным моралистом наподобие Бентама. Он, повидимому,
примиряется с мыслью о допущении обычных способон
удовлетворения полового инстинкта с непременным условием
избегать зачатия, и даже о допущении таких, которые он клеймит
названием "пороков". Из двух зол последнее ему кажется меньшим
по сравнению с тем, которое проистекает от перенаселения, тем
более, говорит он, что перенаселение само по себе является очень
активной причиной безнравственнос
...Поділитися у соцмережах
