Жанр: Экономика
История экономических учений
...ода и отсутствие у
них собственности, то в эту сторону и следует направить все усилия
правительства.
Первой целью, следовательно, будет восстановление повсюду,
где возможно, объединения труда с собственностью. Для этого Сисмонди
проповедует в земледелии возврат к тому, что он называет
патриархальной собственностью, т.е. к увеличению числа крестьян-собственников.
В "Новых началах" он дал блестящее описание
счастливого житья их. В индустрии он хотел бы возродить независимого
ремесленника: "Я хочу, чтобы промышленность городов,
равно как и промышленность сельская, была разделена между
множеством отдельных независимых мастерских, а не была соединена
под руководством одного хозяина, который распоряжается
сотнями или тысячами рабочих; я хочу, чтобы капиталы, вложенные
в промышленность, были поделены между множеством средних
капиталистов, а не были соединены в руках одного человека,
владельца многих миллионов; я хочу, чтобы промышленный рабочий
имел надежду, почти уверенность, стать компаньоном своего
хозяина, чтобы он женился лишь тогда, когда будет иметь известную
часть предприятия, вместо того чтобы, как это бывает ныне,
стариться без надежды на движение вперед". Такова цель.
А средства? В средствах Сисмонди оказывается чрезвычайно
робким. Сделав воззвание к законодателю, он отказывается указать
ему путь. В припадке скептицизма и неуверенности он даже спрашивает
себя, возможны ли какие-нибудь средства? Он объявляет
себя противником коммунизма, отвергает утопии Оуэна, Томпсона,
Фурье, хотя признает тождество их и своей цели. Он, по-видимому,
не понимает, что этот, проповедуемый им, "морселлизм" не
менее химеричен, чем пугающая его коммунистическая утопия.
Сисмонди отвергает систему Оуэна, потому что видит в ней "это
химерическое желание поставить на место личного интереса интерес
корпорации", но он не понял, что у Оуэна речь идет не о корпорации.
Если бы Сисмонди жил в наше время, он, вероятно, проповедовал
бы кооперацию.
Но в ожидании реализации объединения собственности с трудом
Сисмонди требует для настоящего времени несколько очень
простых реформ для устранения самых вопиющих страданий рабочего
класса. Он хотел бы, чтобы прежде всего возвратили или,
лучше сказать, дали рабочим право коалиции, затем, чтобы запретили
труд детей и воскресный труд, а также ограничили бы труд
взрослых рабочих. Он хотел бы наконец, чтобы установили то, что
он называет "профессиональной гарантией", т.е. чтобы возложили
на нанимателя (сельскохозяйственного или индустриального) обязанность
содержать за свой счет рабочего во время болезни, безработицы
и старости. Если бы этот принцип был принят, у нанимателей
не было бы интереса бесконечно понижать заработную плату
своих рабочих или вводить машины и без нужды увеличивать производство.
Сделавшись ответственными за судьбу своих рабочих,
они отдавали бы себе отчет, какое влияние на их благосостояние
оказывают все нововведения, которые они ныне рассматривают
лишь с точки зрения своих барышей. В этом предложении можно
было бы, пожалуй, увидеть предвосхищение идеала крупных законодательных
актов социального страхования, которое вводится у
себя европейскими странами в продолжении последних 30 лет. Но
это только отчасти. У Сисмонди не общество должно нести ответственность,
а хозяин, и он ставит в упрек английским законам о
благотворительности, в частности знаменитому закону о бедных,
именно то, что они поощряют хозяев к понижению заработной
платы и к индифферентности к судьбе рабочих.
В общем, в его реформаторских проектах, как и в его критике
экономистов, проглядывают то колебание и та неуверенность, которые
порождаются в нем постоянным конфликтом между разумом
и чувством. Слишком умный, чтобы не видеть благодеяний нового
промышленного строя, слишком чувствительный, чтобы не быть
взволнованным некоторыми его печальными последствиями,
слишком консервативный и слишком осторожный, чтобы мечтать
о полном общественном перевороте, он стоит изумленный и опечаленный
бессилием людей перед злом. Но он не чувствует себя
способным открыть средство и сам в трогательных выражениях
делает скромное признание в этом:
"Указав на то, где, по моему мнению, принцип и где справедливость, я признаю,
что не чувствую в себе сил указать средства для проведения их в жизнь. Распределение
плодов труда между теми, кто способствует их производству, мне представляется
неправильным; но мне кажется, что почти выше человеческих сил представить себе
строй собственности, абсолютно отличный от того, который нам известен по опыту".
* " *
Интересно отметить уже в учении Сисмонди очень развитые
зародыши многих тенденций, которые в течение XIX столетия
приобретут громадное значение. В его лице классическая школа
встречает на своем пути первого критика, и уже он подводит итог
тем главным "еретическим" положениям, против которых ей придется
впоследствии бороться и которые заслонят ее от внимания
общества. Произведение ли Сисмонди определило эти новые тенденции?
Это кажется маловероятным. Его непосредственное влияние
было очень ограничено; оно отразилось, как мы скоро увидим,
только на социалистах. Его книга была довольно быстро забыта, и
только в наше время вновь постигли ее значение. Точнее было бы
сказать, что в течение XIX столетия происходили возрождение и
самопроизвольный расцвет представляемых Сисмонди идей. Но
тем не менее он первый осмелился поднять голос против принципов,
стремившихся превратиться в догмы; он первый вопреки господствующему
мнению подчеркивает факты, которые не укладываются
в широкие и простые обобщения его предшественников.
Если он и не является главой новых школ, то во всяком случае он
их предтеча. Они будут вдохновляться теми же чувствами и формулировать
те же идеи.
Методом своим он предваряет историческую школу. Его определению
политической экономии как "философии истории" посчастливится,
и оно будет воспринято Рошером, Книсом и Гильдебрандом.
Его призыв к наблюдению над фактами, его критика дедуктивных
выводов и поспешных обобщений будут возобновлены ЛеПлеем
во Франции, Шмоллером в Германии, Клайфом Лисли и
Тойнби в Англии. Основоположники немецкой исторической школы,
очень плохо осведомленные об иностранных писателях, принимали
его за социалиста. Но новая историческая школа вернула
должное его идеям и видит в нем одного из первых своих представителей.
В его призывах к чувству, в его симпатии к рабочему классу, в
его критике промышленного строя, машин, конкуренции и личного
интереса, признаваемого за единственный экономический двигатель,
уже проглядывает бурная реакция чувств на бесстрастность
ортодоксальной экономии. В его учении как будто бы слышатся голоса
рескиных, карлейлей и всех социальных христиан, которые во
имя христианского милосердия и общечеловеческой солидарности
будут протестовать против социальных последствий крупной индустрии.
Как и Сисмонди, социальный христианин поднимается
не против политической экономии самой по себе, но скорее против
слишком буржуазных и слишком легко удовлетворяющихся тенденций
тех, кто исповедует ее. Он возбудит пристрастное преследование
не столько против науки, сколько против официальных
представителей ее и против общества, которое пользуется ею для
оправдания собственного эгоизма.
Наконец, своим призывом к государственному вмешательству
Сисмонди открывает реакцию против абсолютного либерализма,
которая будет, не переставая, расти в течение XIX столетия и найдет
свое самое решительное выражение в катедер- и государственном
социализме. Во Франции он первый требует рабочего законодательства
и старается указать правительству его место в направлении
экономических дел. После него со дня на день становится все
более ясной невозможность полного устранения государства от экономической
области, но здесь Сисмонди оставляет лишь стремления,
завет и никакого плана действия.
Таким образом, идеи Сисмонди в трех различных направлениях
образуют три могучих течения мысли, и неудивительно,
что интерес к его произведениям растет по мере того, как все
с большей силой развиваются новые, им отмеченные тенденции.
Что касается его непосредственного влияния на современных
экономистов, то оно было очень слабым. Некоторые из них заражались
пламенем его сердца, его нежностью к слабым, его милосердием
к рабочему классу, но они никогда не видели в этом достаточного
основания для отказа от классического либерализма. В частности,
Бланки допускает умерение строгости принципа laissez faire.
Теодор Фикс, Дроз, по-видимому, были на один момент захвачены
его влиянием, и Сисмонди одно время мог думать, что "Revue
mensuelle de l'Economie politique" ("Ежемесячное обозрение по политической
экономии"), основанное Фиксом в 1833 г., защищает его
идеи, но "Обозрение" скоро прекратилось, а до прекращения повернулось
к "ортодоксии". Один только Бюрэ в своем произведении
"La misere des classes laborieuses en France et en Angleterre" ("Нищета
рабочих классов во Франции и в Англии")^ прямо объявляет себя
учеником Сисмонди, и он действительно был им. К этим авторам,
может быть, следовало бы присоединить Вилльнев-Баржмона, автора
"Economic politique chretienne" ("Христианская политическая
экономия"), вышедшей в 1834 г. в трех томах, в которой он часто
вдохновляется учением Сисмонди.
Зато социалисты часто читали и много обдумывали Сисмонди,
который не был социалистом. На них главным образом отразилось
его влияние. Что же поражало в его учении? Разве вся критическая
часть его произведения не составляет сильнейшего обвинительного
акта против конкуренции и неравенства состояний? Луи Блан
читал его и заимствовал у него много аргументов против конкуренции.
Еще больше, чем Луи Блан, почерпнули в его книге два немецких
социалиста - Родбертус и Маркс. Родбертус заимствует у
него теорию кризисов и идею, что социальный прогресс приносит
пользу лишь владеющим классам. Маркс обязан ему еще большим,
и в то время как Родбертус цитирует его, но не называет,
Маркс в своем "Коммунистическом Манифесте" не поколебался отдать
ему должное, указав, чем он обязан ему в своем проникновенном
анализе. Из всех почерпнутых у него Марксом идей самой
важной является идея о концентрации имуществ у небольшого
числа собственников и о растущей пролетаризации рабочих масс.
Эта концепция, составляющая становой хребет "Коммунистического
Манифеста" и остающаяся одним из оснований марксистского
коллективизма, принадлежит, как мы видели, Сисмонди. Зато мы
не думаем, чтобы Маркс заимствовал у Сисмонди мысль об эксплуатации
рабочего капиталистом. Но, если он и не обязан ему понятием
прибавочной стоимости, то он мог найти у Сисмонди по
крайней мере зародыш объяснения, данного им последней. Действительно,
известно, что Маркс объясняет прибыль тем, что рабочий
продает не труд свой, а силу своего труда. Сисмонди же во многих
местах повторяет, что рабочий продает "силу своего труда",
свою "жизнь"; кое-где он говорит, что спрашивается на рынке эта
"сила труда". Сисмонди, конечно, не делает из этих выражений никакого
определенного вывода. Но они могли подсказать Марксу его
выводы.
Наконец прибавим, что многие социалисты настоящего времени
повторяют, не делая ссылок (а может быть, и не зная), аргументы,
к которым впервые прибегал Сисмонди, чтобы умилостивить
своих современников.
Глава II. СЕН-СИМОН, СЕНСИМОНИСТЫ
И ПРОИСХОЖДЕНИЕ КОЛЛЕКТИВИЗМА
Сисмонди, завершая политическую экономию социальной, уже
значительно расширил пределы, поставленные этой науке основоположниками.
Но, выдвинув на первое место распределение богатств,
он не направил своей критики на основной институт современных
обществ - на частную собственность. Он признает ее необходимой
и законной. Что касается английских и французских экономистов,
то они всегда признавали ее особой областью, таким бесспорным
и непреложным фактом, что видели в ней предпосылку
для всех своих размышлений.
И вот вдруг появляются писатели, которые безусловно отвергают
всякое смешение их с прежними коммунистами, которые не
допускают ни равенства потребностей, ни равенства способностей,
которые вместе с экономистами требуют максимума производства
как цели экономической организации и которые вместе с тем поднимают
руки на священный ковчег, с крайней энергией нападают
на частную собственность и на этой, до того времени еще не затронутой
почве пускаются на смелые эксперименты и преодолевают
это с такой отвагой и силой, что их система содержит в себе уже все
почти идеи и формулы, которые после них станут общими местами
социалистической литературы XIX века. Преследуя очень определенную
цель, они рассматривают влияние частной собственности
на распределение и производство богатств в ее исторической
эволюции и приходят к выводу о необходимости ее уничтожения
как лучшего средства привести к совершенству научно-промышленную
организацию современных обществ. Вместе с ними открывается
одно из самых важных движений в истории экономических
доктрин. Вопрос о частной собственности поставлен. Отныне он не
перестает находиться в повестке дня науки'.
Не то чтобы он уже не был дискутирован. Все коммунистические
утопии, начиная с Платона и Мора и кончая эгалитарными
писателями XVIII века - Мабли, Морелли, Годвином, Бабефом,
покоятся на критике частной собственности. Но авторы их становились
на точку зрения морали, а не экономии^. Оригинальность
сенсимонизма заключается в том, что он прямой наследник экономической
и политической революции, потрясшей Францию и Европу
в конце XVIII и начале XIX столетия. Социализм Сен-Симона
выражает не смутное тяготение к примитивному и химерическому
равенству; наоборот, он есть выражение юношеского энтузиазма
перед новым промышленным строем, родившимся из механических
изобретений и научных открытий. Он стремится дать
наивысшее выражение современному духу. Он несет в себе благородные
чаяния новых буржуазных классов, освобожденных революцией
от опеки дворянства и духовенства и угрожаемых в своем
победном шествии реакционной политикой Реставрации. Но он
опережает интеллектуальный горизонт либеральной буржуазии.
Он предвидит, какую роль будут играть в будущем рабочие классы,
и готовится руководить ими. Но он обращается преимущественно
к образованным классам - к инженерам, банкирам, артистам, ученым.
Всем этим людям, выходцам из состоятельных классов, сенсимонисты
проповедуют коллективизм и уничтожение права наследования
как вернейшее средство для создания нового общества
на основе науки и промышленности.
Поэтому, когда делают попытку отыскать происхождение сенсимонизма,
то приходят к необходимости видеть в нем скорее всего
неожиданное продолжение экономического либерализма, чем
запоздалое восстановление старых социалистических концепций.
Действительно, в том, что называют сенсимонизмом, следует
различать два последовательных учения: одно учение - Сен-Симона,
а другое - его учеников, сенсимонистов. Первое есть простой
"индустриализм", у которого социализм позаимствует некоторые
черты, но который примыкает преимущественно к экономическому
либерализму, выражаемому им в несколько преувеличенном
виде. Только доктрина учеников заслуживает названия коллективизма.
Однако логически она выводится из принципов учителя и
ограничивается лишь продолжением и расширением их. Для истории
экономических идей теория учеников, может быть, важнее.
Но невозможно было бы ее понять, не зная теории Сен-Симона.
Поэтому мы прежде всего изложим эту теорию и укажем на странную,
но несомненную связь социализма Сен-Симона с экономическим
либерализмом.
1. Сен-Симон и индустриализм
Сен-Симон был крупным помещиком, беспорядочная жизнь которого
была полна приключений. Шестнадцати лет он принимает
участие в войне за американскую независимость. При революции
он отказывается от дворянского звания и восстанавливает свое разрушенное
состояние удачной спекуляцией на национальном имуществе.
В качестве политически неблагонадежного он был заключен
в тюрьму Сен-Пелажи; затем, освобожденный во время девятого
термидора, он ведет коммерческие дела, путешествует, предается
удовольствиям и изучению, впрочем поверхностному, наук. С
этого времени он начинает смотреть на себя как на Мессию. На него
производит глубокое впечатление зарождение нового общества,
свидетелем которого ему пришлось быть, - нового общества, в котором,
казалось, вдруг перевернулись все моральные, политические
и материальные условия, исчезли все старые верования и ничего
не появилось нового на их месте. Он мечтает возвестить миру
новое Евангелие. Четвертого мессидора шестого года он созывает
"бывших с ним в сношениях капиталистов, доказывает им необходимость
восстановить мораль и предлагает создать гигантский
банк, доходы которого будут служить для выполнения полезных
человечеству работ". Таким образом, чисто философские задания у
него уже сочетаются с промышленными. Развод и безумное мотовство
снова погружают его в нищету. Принятый в 1805 г. своим
прежним слугой, а затем, после его смерти, живя то скромной пенсией,
выдаваемой ему семьей, то поддержкой некоторых промышленников,
он все-таки пребывает в такой нищете, что в 1823 г. делает
попытку покончить жизнь самоубийством, но попытка оказалась
неудачной. Наконец, благодаря банкиру Оленду Родригесу он
становится материально обеспеченным до 1825 г., когда умирает,
окруженный в последний момент несколькими своими учениками.В продолжение всех этих лет Сен-Симон, осаждаемый мыслью
о неотложной необходимости дать новому веку недостающее
ему учение, беспрерывно выпускает в свет брошюры, сборники, целые
произведения - то один, то в сотрудничестве с другими. В них
он постоянно возвращается к своим излюбленным темам и в различной
форме повторяет одни и те же идеи.
В первых работах он пытается главным образом установить научный
синтез, который мог бы в будущем дать позитивную мораль
и вытеснить религиозные догмы. Это был, как его назвали, "научный
молитвенник", где вся совокупность явлений выводилась из
одной идеи - идеи всемирного тяготения. Он сам отдавал себе отчет
в том, что было химерического в таком простом объяснении, и
в недостаточности своих познаний для реализации такой претенциозной
философской попытки. Позже его ученик Опост Конт попытается
осуществить ее в своем "Cows de philosophic positive"
("Курс позитивной философии") и в "Politique positive" ("Позитивная
политика"), так что Сен-Симон является одновременно отцом и социализма
и позитивизма.
Начиная с 1814 г. и по день своей смерти он ограничивает свои
философские занятия, чтобы посвятить себя почти исключительно
изложению социальных и политических целей, которые только
и интересуют нас здесь.
Все эти идеи можно было бы свести к возвеличиванию роли индустрии,
понимая последнее слово в самом широком смысле, почти
в таком смысле, в каком употреблял его Адам Смит, т.е. как синоним
труда.
Сен-Симон сам сгруппировал их на нескольких поразительных
страницах, которым дали с того времени название "Парабола СенСимона".
Предположим, говорит он, что Франция вдруг лишится своих
пятидесяти первых физиков, пятидесяти первых химиков, пятидесяти
первых физиологов, пятидесяти первых банкиров, своих
двухсот первых купцов, шестисот первых землевладельцев, пятидесяти
первых владельцев железоделательных заводов и тд. (и он
продолжает перечислять главные промышленные профессии).
"Так как эти люди - самые главные производители во Франции,
изготовляющие самые важные продукты ... то нация, лишившись
их, немедленно превратится в безжизненный организм; она тотчас
отстанет от наций, с которыми ныне соперничает, и будет пребывать
в таком состоянии отсталости до тех пор, пока не возместит
этой потери, пока у нее не вырастет новая голова... "Перейдем к
другому предположению. Допустим, что Франция сохранит всех
своих гениальных людей в области наук, искусств, ремесел и промышленности,
но с ней случится другое несчастье, и она в один
день лишится брата короля, монсеньера герцога Ангулемского (и
Сен-Симон перечисляет здесь всех членов королевской фамилии),
и что она лишится в то же время всех крупных чиновников, всех
начальников отдельных частей, всех государственных советников,
всех статс-секретарей, всех маршалов, всех кардиналов, архиепископов,
епископов, викариев, каноников, всех префектов и супрефектов,
чиновников в министерствах, судей и, сверх того, десяти
тысяч богатейших владельцев из среды дворянства, - такой случай,
конечно, опечалил бы французов, потому что они добрые люди...
но эта потеря тридцати тысяч лиц, слывущих за самых важных
персон государства, причинила бы лишь моральный ущерб,
но никакого политического ущерба для государства отсюда не получилось
бы".
Иными словами, официальное правительство лишь фасад. Его
деятельность носит исключительно поверхностный характер. Общество
могло бы обойтись без него и не хуже жило бы. Между тем
как исчезновение ученых, промышленников, банкиров и купцов
поставило бы общество в беспомощное положение, лишило бы его
источников жизни и здоровья, ибо только их деятельность поистине
плодотворна и необходима. Это они на самом деле управляют
государством, и в их руках истинная власть. Таков смысл параболы.
Таким образом, в глазах проницательного наблюдателя мир, в
котором мы живем, всецело покоится на промышленности. Она
одна достойна забот серьезных людей. Ее пришествие было подготовлено
долгой исторической эволюцией, начинающейся, по мнению
Сен-Симона, в XII веке с освобождением коммун' и завершающейся
французской революцией. Она является капитальным фактом
настоящего времени.
Поэтому он с большим презрением смотрит на политические
хлопоты своих современников, поглощенных защитой или нападками
на конституционную хартию 1814 г. Либералы ошибаются,
перетряхивая старые выдохшиеся формулы: "суверенитет парода",
"свобода", "равенство" - бессодержательные понятия, вышедшие из
метафизических мозгов государствоведов, которые с уничтожени'
Имеется в виду так называемая коммунальная революция - процесс освобождения
городов от феодальной зависимости. (Нрам. К..Я.)
ем феодального режима завершили свою карьеру. Людям будущего
предстоит лучшее дело, чем защита конституционной хартии
против "ультра". Парламентский режим необходим, но он является
лишь преходящим этапом между феодализмом вчерашнего дня и
новым строем завтрашнего. Этот режим завтрашнего дня и есть индустриализм,
т.е. социальная организация, построенная исключительно
в интересах индустрии - "единственного источника всех богатств
и благосостояния".
В чем будет состоять этот строй?
Он прежде всего предлагает исчезновение классов. В нем не
должно быть ни дворян, ни буржуа, ни духовных лиц. Существуют
лишь две категории лиц: работники и бездельники, или, как говорит
Сен-Симон, пчелы и трутни, или еще: партия национальная и
антинациональная^. В новом обществе вторые должны исчезнуть,
останутся только первые, к которым относятся не только рабочие,
но и земледельцы, ремесленники, фабриканты, банкиры, ученые,
артисты. Между всеми этими лицами будет лишь то различие, которое
вытекает из различия их способностей или еще из того, что
Сен-Симон называет их "положением". "Индустриальное равенство,
- пишет он, - будет состоять в том, что каждый будет извлекать
из общества пользу, прямо пропорциональную своему общественному
положению, т.е. своей положительной способности -
употреблению, которое он будет делать из своих средств, в которые
следует включить, разумеется, и его капиталы". Как видно, Сен-Симон
не думает об уничтожении дохода капиталистов. Он хранит
вражду к землевладельцам.
Не только исчезнут всякие социальные различия, кроме основанных
на труде и способности, но и правительство в обычном
смысле этого слова станет в высокой степени бесполезным. По
мнению Сен-Симона, "национальную ассоциацию" нужно рассматривать
как "промышленное предприятие". "Франция стала крупной
мануфактурой, а французская нация - большой мастерской".
Но ведь "обязанность предупреждать воровство и всякие беспорядки
в мастерских, словом, управление мастерскими, считается (в
мануфактуре) совершенно второстепенным занятием и возлагается
на малозначащих лиц". Точно так же роль правительства в промышленном
обществе должна сводиться к тому, чтобы "оградить
работающих от непродуктивных действий праздных людей и обеспечить
им охрану и свободу в их производительной деятельности".
До сих пор индустриализм Сен-Симона почти не отличался от
простого либерализма адептов Смита и Ж.Б.Сэя. В это же время
Шарль Конт и Дюнуайе в своем журнале "Le Censeur" ("Критик") защищают
совершенно такие же идеи и иногда в тех же самых выражениях.
"Открытое для таланта поприще", "правительственное невмешательство"
- это все формулы, которые повторяются в то время
всеми либеральными буржуа и отражают в себе чаяния, подобные
тем, которые были у Сен-Симона.
Но вот где тон его меняется: "Франция, говорим мы, крупная
мануфактура. Но ведь самая важная работа в мануфактуре состоит
в том, чтобы сначала установить способ фабрикации продуктов, а
затем урегулировать интересы предпринимателей с интересами
рабочих, с одной стороны, и с интересами потребителей - с другой".
Следовательно, в промышленном строе тоже есть место для
правительства, но для правительства совершенно особого характера
- для управления над вещами, в которых мы нуждаемся, а не
над людьми. Политика не исчезнет, а изменит свое существо. Она
станет "положительной наукой", "наукой о производстве, т.е. такой
наукой, содержанием которой будет исследование наиболее благоприятного
для всех родов производства положения дел". "В старой
политической системе сущность основных законов сводилась к тому,
чтобы дать правительству большую силу и прочно установить
власть первых классов народа над последними. В новой системе,
наоборот, основные законы должны стремиться к тому, чтобы ясно
установить и самым благоразумным образом комбинировать работы,
которые предстоит исполнить обществу в целях
...Поділитися у соцмережах
