Жанр: Экономика
История экономических учений
...льные силы.
Проповедуемый Листом способ - покровительственные пошлины
- может показаться нам неудачным. Но вдохновляющая его
идея - концепция положительной экономической роли, возлагаемой
на власть во имя интересов будущего, - остается верной.
Сколь бы ни казалась она нам банальной, она тем не менее в то
время, когда защищал ее Лист, была новой идеей.
Таким образом, когда пытаешься выяснить истинное значение
произведения Листа, замечаешь, что автор его не достиг прямой
цели, которую он преследовал. Он не заложил абстрактной теории
международной торговли. Но зато он вложил большой камень в то
здание аргументации, которое должен был строить весь XIX век, -
аргументации, сводившейся к тому, что классики слишком поспешно
делали всеобщие практические выводы из своих теорий,
забывая, что в экономии можно переходить от чистой теории к
практическому применению ее лишь при условии воссоздания в
качестве опосредствующих звеньев целого ряда соображений о месте,
времени и среде, от которых только необходимость абстракции
может заставить уклониться. Заслуга Листа заключается в том, что
он сделал очевидной эту истину по отношению к международной
торговле и для той особой эпохи, когда он писал.
Глава V. ПРУДОН И СОЦИАЛИЗМ
1848 ГОДА
Рассмотрим теперь, какое место занимает Прудон в истории экономических
учений. Как и у всех социалистов, у него исходным пунктом
является критика права собственности. Экономисты старательно
воздерживались подвергать дискуссии это право, превращая таким
образом политическую экономию в простую сводку "хозяйских
рутинных навыков". Однако и в их глазах право частной собственности
есть основа нашей социальной системы и причина всех несправедливостей.
Прудон и начинает с нападок на собственность и
ее защитников - экономистов.
Но как реформировать современную систему? Чем ее заменить?
В этом вся трудность. Родись 20 годами раньше, Прудон подобно
многим другим, может быть, создал бы какую-нибудь утопию.
Но то, что было возможно в 1820 г., стало невозможным 25 лет
спустя. Общественное мнение было уже занято самыми разнообразными
социалистическими системами. Оуэн, сенсимонисты,
Фурье, Кабэ, Луи Блан - все они предлагали свои средства; почти
все новые пути, доступные фантазии реформаторов, были испробованы
раньше него. Прудон знает обо всех этих попытках, проверяет
их и заключает, что все они приводят в тупик. И вот таким образом
к критике экономистов присоединяется критика социализма.
В том-то и дело, как найти выход, исправить пороки частной
собственности и в то же время не впасть в то, что Прудон называет
"неизлечимой глупостью" социализма. Он питает инстинктивное
отвращение к утопиям и не любит тех изобретателей, которые
смотря на общество как на машину, думают, что достаточно открыть
какой-нибудь остроумный "трюк", чтобы исправить все шероховатости
в машине и пустить ее в ход. У него социальная жизнь
есть беспрерывный прогресс'. Он знает, что нужно время для примирения
сталкивающихся в обществе противоположных сил. Разрешением
этой трудной задачи был занят Прудон, когда вспыхнула
революция 48-го года. Отдавшись революционной деятельности,
Прудон почувствовал необходимость облечь свои идеи в конкретную,
обязательную форму. Критика должна стать творческим
началом, и он в свою очередь почти вопреки своей воле выковывает
утопию - банк обмена.
В реформе обращения товаров Прудон думает найти разрешение
вопроса, которое другие искали в потрясениях производства
или распределения. Остроумная идея, она заслуживает того, чтобы
остаться в истории доктрин, потому что наряду с ошибками заключает
в себе кое-что верное и потому еще, что банк Прудона является
прототипом целого ряда подобных проектов, которые нельзя
было бы обойти молчанием. Этой концепции мы будем касаться
здесь, оставив в стороне идеи Прудона как философа, моралиста и
государствоведа-теоретика. Последние представляют тоже немалый
интерес, но они касаются нас постольку, поскольку они влияли
на Прудона как на экономиста.
1. Критика собственности
и социализма
Произведение, быстро сделавшее Прудона известным, появилось в
1840 г. под заглавием 'Qu'est-ce que la proprieteT ("Что такое собственность?").
Прудону был тогда 31 год. Родившись в Безансоне в семье бедного
пивовара^, он должен был с ранних лет зарабатывать себе кусок
хлеба. Будучи сначала корректором в типографии, а потом типографщиком,
он весь досуг свой посвящал чтению книг, на которые
набрасывался без всякого разбора, побуждаемый лишь необузданной
жаждой знаний. Зрелище социальных зол живо поражало
его душу. Он принялся за изучение экономических вопросов со
всем пылом молодости, со всем энтузиазмом человека из народа,
говорящего от имени своих "братьев", и со всей безграничной верой
своего удивительно искреннего сердца в победоносную силу логики
и здравого смысла. Все это отразилось в его произведении, блещущем
образным стилем и полным "вызывающей дерзости", которую
С.Бов отметил как одну из характерных черт Прудона, встречающуюся
во всех его произведениях. С первой же страницы он
бросает своим читателям знаменитую фразу, резюмирующую всю
книгу: "Собственность - это кража".
Что нужно понимать под этим? Признает ли Прудон всякую
собственность продуктом кражи? Осуждает ли он присвоение само
по себе, единственный факт владения? Широкие круги общества
так именно и поняли, и нельзя, пожалуй, отрицать, что Прудон не
рассчитывал на смятение среди буржуа. Но не так надо ее понимать.
Частная собственность, свободное распоряжение плодами
своего труда и сбережения есть в его глазах "существо свободы", это
по существу "автократия человека над самим собой". Что же он ставит
в упрек собственности? Только право, которое она дает собственнику
на получение нетрудового дохода. Не собственности самой
по себе, a "droit d'aubaine" ("праву добычи") собственников Прудон
вслед за Оуэном, английскими социалистами и сенсимонистами
шлет проклятия, тому самому "праву добычи", которое, смотря по
обстоятельствам и предметам, последовательно получает название
ренты, аренды, платы, процента, барыша, ажио, дисконта, комиссии,
привилегии, монополии, премии, совместительства, синекуры,
взятки и т.д.
Ибо вместе со всеми социалистами, ею предшественниками,
Прудон признает производительным^ только труд. Без труда и земля,
и капиталы остаются непроизводительными. Отсюда: "Собственник,
требующий премии за свои орудия труда и за продуктивную
силу своей земли, предполагает наличие абсолютно неправильного
положения, что капиталы сами могут что-нибудь производить,
и, заставляя других вносить ему этот воображаемый продукт,
он буквально получает кое-что за ничто".
Вот в этом заключается кража. Поэтому он определяет собственность
как "право по своей воле пользоваться и распоряжаться благом
других, плодом ремесла и труда других".
Положение не новое, а после Прудона к нему будут возвращаться
еще много раз, между прочим, и Родбертус. Оригинальность
книги заключается не столько в идеях, сколько в блестящем изложении,
в запальчивости его стиля и в пламенности его полемики
против устарелых аргументов тех, кто основывает собственность
нынешнего времени на труде, или на естественном праве, или на
завладении^. Один немецкий писатель основательно заметил, что,
появись эта книга в Германии или в Англии, она осталась бы незамеченной,
потому что в обеих этих странах собственность защищалась
более научными доводами, чем во Франции. Вся ее сила проистекла
из слабости аргументов противников. Этого слишком достаточно,
чтобы уронить достоинство книги. Сочинение о собственности
было "пистолетным выстрелом", на который все оглядываются
на улице. Он сделал для французского социализма то, что
впоследствии Лассаль сделает для немецкого. Он сеял идеи, которые
не блистали новизной, но он облекал их в такие формулы, что
они заражали необыкновенной силой проникновения.
Все-таки в ней встречаются отдельные остроумные взгляды, из
которых один заслуживает того, чтобы остаться в памяти, если не
за правильность свою, то, во всяком случае, за свою оригинальность. 
Все социалисты-теоретики задаются вопросом, как совершаемое
собственниками и капиталистами беспрерывное ограбление
может практиковаться изо дня в день, не вызывая возмущения
среди трудящихся и даже, по-видимому, оставаясь часто незамеченным
ими? Не кажется ли это несколько невероятным? Проблема,
действительно, интересная и подходящая для упражнения в
остроумии. Маркс решил ее своей теорией прибавочной стоимости;
Родбертус еще проще - противопоставлением экономического
раздела, реализованного в обмене, социальному ограблению,
скрывающемуся за его кажущейся справедливостью. Прудон решает
ее по-своему. По его мнению, между хозяином и рабочим
происходит постоянная "ошибка в счете". Хозяин уплачивает каждому
рабочему ценность его индивидуального труда, но оставляет
для себя продукт коллективной силы всех рабочих; этот продукт
выше того, что могла бы доставить сумма всех их индивидуальных
сил. Это дополнение есть прибыль. "Капиталист, говорят, уплатил
за дни рабочих; для точности следовало бы сказать, что капиталист
уплатил столько раз за один день, сколько он занимал рабочих, что
совсем не одно и то же. Ибо вовсе не оплачивается та огромная сила,
которая происходит от соединения и гармонии рабочих, от
дружного и одновременного приложения их усилий. Двести гренадеров
в несколько часов поставили на основание Люксорский обелиск,
можно ли предположить, что один человек сделал бы то же
самое в двести дней? Однако, по расчету капиталиста, сумма заработных
плат была бы одна и та же". Таким образом, рабочий считает
оплаченным свой труд, а на самом деле его оплатили только отчасти,
и потому, "даже получив свою заработную плату, он сохраняет
право собственности на произведенную им вещь". Тонкое объяснение,
но тем не менее ошибочное.
Тотчас же после опубликования памфлет сделал Прудона известным
не только широкой публике, которая знала лишь его громкие
формулы, но среди экономистов. Многие из них, между прочим
Бланки и Жозеф Гарнье, сильно заинтересовались его талантом.
"Невозможно, - писал ему первый, - питать больше уважения
к человеку, чем я питаю к вам". Своим благоприятным отзывом
о книге перед Академией моральных наук он приостановил
преследования, которые хотел возбудить против нее министр внутренних
дел. Позже, в 1846 г., по совету Гарнье, весьма привязанный
к экономической ортодоксии издатель Гийомен согласился издать
новую книгу Прудона "Systeme des contradictions economiques, on
Philosophic de la misere" ("Система экономических противоречий,
или Философия нищеты"), не без некоторой, впрочем, тревоги.
Такая симпатия к Прудону легко объяснима. Ибо если уже с
первого памфлета экономисты нашли в Прудоне своего сильного
критика, то все-таки нетрудно было им открыть в нем не менее решительного
противника социалистов. Рассмотрим вкратце его отношение
к последним.
Никто не употреблял, критикуя социализм, более резких выражений,
чем Прудон. "Сенсимонисты прошли, как в маскараде". Система
Фурье - "величайшая мистификация нашего времени". Коммунистам
он шлет следующую брань: "Прочь от меня, коммунисты;
от вашего присутствия разит зловонием и при виде вас я чувствую
отвращение". В другом месте он заявляет: "Социализм ничто,
ничем не был и никогда ничем не будет". Его жестокость по
отношению к предшественникам, впрочем, объясняется не чем
иным, как боязнью быть смешанным с ними. Это прием, чтобы
насторожить читателя против всякой двусмысленности и лучше
подготовить его к оценке его собственных решений, точно отграничив
то, что неприемлемо в их теории.
Что же ставит он им в упрек? То, что они, чтобы избавиться от
существующего строя, до сих пор не сумели ничего иного сделать,
как обратиться к прямой противоположности его. Трудность поставленной
проблемы заключается не в том, чтобы уничтожить существующие
экономические силы, а в том, чтобы установить равновесие
между ними.
Дело не в том, чтобы уничтожить эти "истинные экономические
силы", каковыми являются "разделение труда, коллективная
сила, конкуренция, кредит, даже собственность и свобода", а, наоборот,
в том, чтобы сохранить их и оградить от всякого вреда. Социалисты
же думают только об уничтожении их.
На место конкуренции социалисты хотят поставить ассоциацию
и организацию труда; на место свободной игры личного интереса
- страсти, как у Фурье, любовь и преданность, как у сенсимонистов,
или братство, как у Кабэ. Прудона ничто из всего этого не
удовлетворяет.
Он находит ассоциацию и организацию труда противными свободе
трудящегося и отвергает их. Предполагаемая у них мощь проистекает
исключительно из "коллективной силы и разделения труда".
Свобода является экономической силой по преимуществу.
"Экономическое совершенство состоит в абсолютной независимости
трудящихся, равно как политическое совершенство - в абсолютной
независимости граждан". "Свобода - вот вся моя система, -
говорит он в 1848 г. в воззвании к своим избирателям, - свобода совести,
печати, труда, торговли, образования, конкуренции, свободное
распоряжение плодами своего труда и своего ремесла, свобода
бесконечная, абсолютная, повсюду и всегда". Это, прибавляет он,
"система 89-го и 93-го годов, система Кенэ, Тюрго, Ж.Б.Сея". Не
слышится ли здесь, действительно, голос классического экономиста,
хвастающегося благодеяниями свободной конкуренции.
Не менее энергично отвергает Прудон коммунизм как юридический
строй. Речь идет у него не об уничтожении собственности
как необходимого стимула труда, условий семейной жизни, необходимой
для всякого прогресса. Речь идет только о том, чтобы сделать
ее безвредной, и, даже еще лучше, о том, чтобы предоставить
ее в распоряжение всех. Коммунизм был бы лишь строем собственности
навыворот. "Общность есть неравенство, но в смысле, обратном
тому, в каком существует ныне неравенство в строе частной
собственности. Собственность есть эксплуатация слабого сильным,
а общность собственности есть эксплуатация сильного слабым"^
Это все то же воровство. "Общность имуществ, - восклицает он, -
есть религия нищеты". "Между строем частной собственности и
коммунизмом я воздвигну иной мир".
Что же касается преданности или братства как принципов деятельности,
то он тоже не хочет допустить их, ибо они предполагают
самопожертвование, подавление человека человеком. Люди равны
в своих правах, и правилом их взаимных отношений может быть
лишь справедливость. Это аксиома, и она кажется Прудону столь
очевидной, что он даже не пытается доказывать ее. Ему важно
только определить, что такое справедливость. "Это, - говорит Прудон
в 'Premier Memoire sur la propriete" ("Первый доклад о собственности"),
- признание в других равной нам личности"; и дальше:
"Справедливость есть самопроизвольно испытываемое и взаимно
охраняемое уважение человеческого достоинства во всякой личности
и при всяких обстоятельствах, какие ни грозили бы ее нарушением,
и перед лицом всякой опасности, какой мы ни подвергались
бы при защите ее".
Она, следовательно, равнозначна равенству. Если мы применим
это определение к экономическим отношениям людей, то
найдем, "что принцип взаимности уважения логически превращается
в принцип взамности услуг". Реализовать эквивалентность услуг
- такова потребность людей; только благодаря этому будет уважаться
равенство. "Делай для других то, что ты хочешь, чтобы тебе
делали", - этот принцип вечной справедливости на экономическом
языке выражается во взаимности и взаимодействии услуг.
Взаимность, или mutuellisme (мутуализм), - таков новый принцип,
который должен нами руководить в организации экономических
отношений общества.
Таким образом, критика социализма ведет Прудона к выяснению
положительных основ своей системы, и теперь вместе с тем
становится ясно, в каком новом виде ставится перед ним социальная
проблема; она состоит, с одной стороны, в уничтожении "нетрудового
дохода" собственности, так как этот доход есть отрицание
принципа взаимности услуг, с другой стороны, она состоит в охранении
собственности, свободы труда и торговли. Иными словами,
нужно уничтожить основной атрибут собственности, но не затрагивать
ни собственности, ни свободы.
Но не есть ли это квадратура круга? Уничтожение нетрудового
дохода не предполагает ли обращение орудий труда в общую собственность?
Прудон не думает этого. До сих пор думали, что собственность
можно реформировать, введя изменения в производство
или распределение богатств. Об обмене не думали. Но ведь в обмене
услуг проскальзывает неравенство, следовательно, надо добиваться
реформы обмена. Но какой? В конце "Экономических противоречий"
она проглядывает у него еще в очень туманных очертаниях.
Заявив, что "больше ничего не остается, как вывести общее
уравнение всех наших противоречий", он спрашивает: какова будет
формула этого уравнения? "Она уже становится доступной нам, она
должна быть законом обмена, теорией взаимности... Теория взаимности
(mutuum), т.е. натуральный обмен, есть с точки зрения коллективного
существа синтез двух идей - собственности частной и
коммунистической". Но он не дает более точных указаний. В одном
письме, написанном после "Экономических противоречий", он
представляется все еще простым "искателем", подготовляющим
новую работу, где эти предложения будут развиты.
В то время как он готовился вступить на путь активной практической
пропаганды своих идей в газетах, наступила революция
1848 г., которая вовлекла его в гущу партийной борьбы и поторопила
его обнародовать свои идеи.
Тут необходимо сказать несколько слов об этой революции, чтобы
лучше указать место, какое в ней занимают идеи Прудона, и пояснить,
как они связываются с совокупностью социалистических
экспериментов в эту эпоху.
2. Революция 1848 года
и разочарование в социализме
Революция 1848 г. доставила социалистам всех оттенков, проповедовавшим
с 1830 по 1848 г. радикальные реформы, единственный
случай соединить практическую деятельность с теорией. В течение
четырех месяцев (с февраля по июнь), предшествовавших кровавому
подавлению социальной республики буржуазной, возможные
проекты, годами дискутироьавшиеся в книгах и газетах, казалось,
были близки к осуществлению. В течение нескольких недель в
этом, по-видимому, не было ничего невозможного. "Право на труд",
"организация труда", "ассоциация" - все эти формулы, казалось, по
мановению жезла превратятся в действительность.
Несколько энтузиастов приложили все свои силы к проведению
их в жизнь, но - увы - только для того, чтобы немедленно прийти
к самым горьким разочарованиям. Подвергнутые испытанию, все
формулы оказываются пустыми. Недоброжелательство одних, нетерпение
других, неумение и поспешность самих инициаторов мало-помалу
выставляют все эти эксперименты на посмешище или
презрение общества. Усталое общественное мнение в конце концов
кладет на имена всех реформаторов одну лишь печать осуждения.
Для истории социальных идей 1848 год является памятной датой.
Идеалистический социализм Сен-Симона, Фурье, Луи Блана
дискредитируется, по-видимому, окончательно. В глазах буржуазных
писателей он раздавлен навсегда. Рейбо, редактировавший в
1852 г. для "Dictionnaire d'Economie politique" ("Словарь политической
экономии") Коклена и Гийомена статью "Социализм", писал:
"Говорить о нем - почти что произносить надгробную речь... Силы
исчерпаны, вдохновение истощилось. Если дух заблуждения вновь
еще одержит верх, то это будет в иной форме и с иными иллюзиями".
В глазах последующих социалистов он не найдет лучшей оценки.
После Маркса всех его предшественников свалят в одну кучу
под немного презрительным титулом "утопистов" и в противовес
их фантазиям выдвинут "научный социализм" 'Капитала'. Между
обоими этими учениями есть некоторая трещина, и эта трещина -
1848 год. Посмотрим, как это произошло, и с этой целью кратко
проанализируем важнейшие из этих поспешных экспериментов.
Прежде всего право на труд. Эта формула Фурье, развитая Консидераном,
воспринятая Луи Бланом и многими демократами, становится
в царствование Луи-Филиппа крайне популярной. Прудон
назвал ее "истинной и единственной формулой февральской революции".
Он говорил: "Дайте мне право на труд, и я оставлю вам
собственность".
По мнению рабочих, первой обязанностью временного правительства
является осуществление этой формулы. 25 февраля под
давлением незначительной группы парижских рабочих, пришедших
в городскую думу, правительство поспешило признать ее. Редактированный
Луи Бланом декрет начинался так: "Временное
правительство Французской республики ставит себе в обязанность
обеспечить существование рабочего трудом. Оно ставит себе в обязанность
гарантировать труд всем гражданам". На следующий день
для освящения нового принципа декрет возвещал о немедленном
устройстве национальных мастерских. Чтобы быть допущенным в
них, достаточно было записаться в одной из мэрий Парижа.
Луи Блан в своей книге от 1841 г. требовал создания социальных
мастерских. Общественное мнение, обманутое аналогией названий
и поддерживаемое противниками социализма, думало увидеть в
национальных мастерских дело его рук. Нет ничего более неправильного.
Социальные мастерские были, как известно, производительными
кооперативами, а национальные мастерские были просто
мастерскими для занятия безработных. Такие мастерские много
раз основывали в эпохи кризиса (в 1790 и в 1830 гг.) под названием
благотворительных мастерских. Не Луи Блан, впрочем, а Мари,
министр общественных работ, организовал их. Далекое от того,
чтобы сделать социалистическое дело, временное правительство,
наоборот, очень быстро сообразило превратить их в средство рекрутировки
рабочих с целью нанести удар социалистическим тенденциям
комиссии Люксембургского дворца, председателем которой,
как мы увидим, был Луи Блан. Во главе мастерских поставили одного
из отъявленных противников их, инженера Эмиля Тома, который
сам рассказывал в 1849 г. в своей "Histoire des ateliers nationaux"
("Истории национальных мастерских"), в каком направлении он
вел руководство над ними и что он был солидарен в этом отношении
с антисоциалистическим большинством временного правительства.
Но эти расчеты быстро потерпели крушение. Тот, кто рассчитывал
использовать национальные мастерские в интересах
своей политики, был опережен событиями. Революция чрезмерно
увеличивала число безработных, и без того уже огромное вследствие
экономического кризиса 1847 г. Кроме того, открытие мастерских
привлекло в Париж безработных из провинций. Вместо
ожидавшихся 10 000 в конце марта записалась 21 000, а в конце апреля
- 99 400 рабочих. Им платили по 2 франка в день, когда они
работали, и по одному франку, когда не было работы. Немного времени
спустя уже не знали, куда их деть. Большинство из них, к какой
бы профессии они не относились, были заняты бесполезными
земляными работами, которых тоже скоро стало не хватать. Недовольство
проскользнуло в эту армию несчастных, унижаемых
вздорным трудом и неудовлетворенных скромной заработной платой,
которая, однако, была выше ценности затраченного ими труда.
Мастерские сделались очагом политической агитации. Само
правительство, испуганное и понуждаемое национальным собранием,
носилось с одной только мыслью - как бы их распустить.
Вдруг 21 июня издается приказ всем молодым людям в возрасте
от 17 до 25 лет, записавшимся в мастерские, или поступить в армию,
или отправиться в провинцию, roe их ждали новые земляные
работы. Раздраженные до крайности рабочие заволновались.
23 июня вспыхнуло восстание. Подавленное в три дня с тысячами
жертв, оно повергло всю страну в бездну террора и реакции.
Простоватая логика политических партий сделала ответственным
за этот несчастный опыт принцип права на труд. Он оказался
благодаря этому окончательно дискредитированным. К нему возвратились,
когда в национальном собрании начались дебаты о конституции.
За несколько дней до восстания проект конституции,
предложенный 19 июня Арманом Марра, признавал еще право на
труд: "Конституция, - говорит вторая статья, - гарантирует всем
гражданам свободу, равенство, безопасность, образование, труд, собственность,
призрение". Но в новом проекте, предложенном 29 августа,
статья эта исчезла. Только право на призрение было признано.
Во время обсуждения этой статьи Матвеем Деладромом была
внесена поправка, восстанавливающая право на труд. Открылись
шумные дебаты, в которых Тьер Ламартин, Токвиль отвергали поправку,
а республиканцы-радикалы Ледрю-Роллен, Кремье, Матвей
Деладром защищали ее. Социалисты молчали: Луи Блан был
в изгнании, Консидеран болен, Прудон боялся встревожить своих
противников и скомпрометировать своих друзей. Мнение собрания,
впрочем, уже заранее составилось: поправка была отвергнута,
и статья восьмая общих положений конституции 1848 г. имеет такой
вид: "Республика должна братским призрением обеспечить существование
нуждающихся граждан, либо доставляя в пределах
своих ресурсов, либо оказывая за отсутствием семьи помощь тем,
которые не в состоянии работать".
Во время июльской революции организация труда была не менее
популярной формулой, чем право на труд. Когоа разразилась
революция, рабочие требовали реализации ее с одинаково грозной
настойчивостью. По счастливой случайности творец формулы был
членом временного правительства. Поэтому, когоа 28 февраля, три
дня спустя после признания права на труд, рабочие массами пришли
требовать "создания министерского прогресса, организации
труда, уничтожения эксплуатации человека человеком", Луи Блан
немедленно воспользовался случаем и умолял своих коллег уступить,
несмотря на их несогласие, желаниям рабочих. Разве он сам
не требовал для власти инициативы в социальных реформах? Как
же мог он, вознесенный революцией к власти, уклониться от этой
ответственности? С большим трудом коллеги убедили его ограничиться
простой "правительственной комиссией для рабочих", которая
под его председательством будет гото
...Поділитися у соцмережах
