История экономических учений

сторінка №30

...щищать его против незаслуженных обвинений.
Тем, которые упрекают его в том, что он хочет убить всякую
личную инициативу и всякую свободу, он с презрением отвечает,
что "фабричный наемник имеет ныне меньше личного интереса
в собственном труде, чем будет иметь член коммунистического
общества", и что "все понуждения коммунизма будут эмансипацией
по сравнению с тем, что представляет ныне положение
большинства человеческого рода". Если он допускает, что ныне
коммунизм мог бы быть введен в жизнь для избранной части человечества
и что впоследствии его можно будет ввести и для остальных
людей; если он высказывает надежду, что наступит время,
котаа воспитание, привычка и просвещенность чувств будут побуждать
человека копать землю или ткать для своей страны так же,
как и сражаться за нее, то он нисколько не отходит от социализма и
в том, что считает необходимостью свободную конкуренцию и
энергично отвергает всякое принуждение со стороны большинства
над существенными правами отдельного лица.

Но он наносит первый удар классической доктрине, подкапываясь
под ее основу - веру в универсальные и перманентные естественные
законы. Он не идет так далеко, чтобы утверждать, как это
позже будут делать историческая школа и марксизм, что эти так
называемые естественные законы суть лишь выражения свойственных
определенной фазе экономической истории отношений и
что они изменятся вместе с этими отношениями. Но он уже делает
следующее различие: да, в области производства существуют естественные
законы, но в области распределения существуют лишь
законы, созданные людьми и, следовательно, подлежащие изменению
теми же людьми. Он, следовательно, формально не отрицает
положения классических экономистов, согласно которому часть
каждого из участников раздела распределения - заработная плата,
прибыль или рента - определяется необходимостью, против которой
человеческая воля бессильна.

И вследствие этого остается открытой дверь для социальных
реформ. Это не пустяки. Правда, нельзя сказать, что классическая
или даже оптимистическая школа отрицала возможность или действительность
всякой социальной реформы, но следует признать,
что она вдохновляла лишь к частному действию', а в законодательной
сфере к таким действиям, которые заключаются в отмене старых,
подавляющих свободу законов. На конгрессе либеральных
экономистов в Майпце в 1869 г. Браун говорил: "Наши конгрессы
побудили многих противников к поддержанию того принципа, что
человеческое законодательство не может изменить вечных законов
природы, управляющих экономическим движением". И французские
книги изобилуют такими заявлениями. Но все изменяется
благодаря различию, которое делает Стюарт Милль, ибо если законодатель
бессилен изменить законы производства, то в его полной
власти изменить таковые в распределении; и не приходится гово'
То есть к действию частных лиц. (Прим. К.Я.)

287

рить, что именно в этой последней области сосредоточивается ныне
главная борьба за все почти требования.

По правде говоря, делаемое Стюартом Миллем различие не выдерживает
критики, по крайней мере в тех выражениях, в которых
оно сформулировано, и когда он утверждает, что в этом заключается
"самая важная и самая оригинальная заслуга его перед экономической
наукой", он плохо оценивает свои заслуги. Производство и
распределение не составляют обособленных сфер; они взаимно и
почти всесторонне проникают друг в друга. Впрочем, сам Стюарт
Милль становится в противоречие с собственным положением, поскольку,
как мы увидим, предлагаемые им реформы - кооперативная
производственная ассоциация или крестьянская собственность
- одинаково касаются как области производства, так и области
распределения. Но, может быть, можно было бы придать мысли
Стюарта Милля более точное выражение, поставить на место
его слишком упрощенного различия другое, которое выдвигал
почти в то же самое время Родбертус, - отличие экономических отношений
от юридических. Хотя те и другие также весьма запутанны,
все-таки понятно, что экономические законы, регулирующие меновую
ценность или определяющие размеры промышленных
предприятий, иного порядка, нежели юридические нормы, регулирующие
переход собственности или определяющие обязательства
сторон в договорах о проценте, о заработной плате или ренте, -
первые могут быть квалифицированы как естественные законы,
между тем как вторые являются лишь делом законодательной власти.

Стюарт Милль не ограничивается открытием дверей для реформ,
он смело входит в них. Он приносит - и этим отличается от
всех классических экономистов - весьма обширную программу социальной
политики, которую он сам формулирует в следующих
терминах: "соединить максимум индивидуальной свободы в действии
с общностью владения естественными богатствами земного
шара и равным участием всех в продуктах труда, который пускает
их в дело", и которую мы точнее резюмируем в следующих трех
положениях:

1) уничтожение наемного труда при помощи кооперативной
производительной ассоциации;

2) социализация земельной ренты при помощи земельного налога;


3) ограничение неравенства богатства при помощи ограничения
права наследования.

Заметят, что эта троякого рода реформа вполне удовлетворяет
поставленным Стюартом Миллем условиям, ибо она не
только не противоречит индивидуалистическому принципу, а,
наоборот, ставит своей целью усиление его во всех трех указанных
выше пунктах; она не предполагает никакого принуждения
по отношению к отдельному лицу, а, наоборот, стремится

к эмансипации его. Проследим вкратце каждую из этих реформ.


1. Режим наемного труда представляется Стюарту Миллю разрушительным
для индивидуальности. Почему? Потому что он
убивает в человеке всякий интерес к продукту его труда и, следовательно,
уже осуществляет для большинства людей как раз то, в чем
индивидуалисты упрекали коммунизм, который, по их мнению,
хочет осуществить это для всех.

Вот почему следует заменить его "такой формой ассоциации,
которая, как можно надеяться, станет в конце концов преобладающей,
если человечество будет продолжать прогрессировать, и не такой,
какая существует ныне между капиталистом в качестве главы
предприятия и наемниками без всяких прав в управлении, но ассоциацией
самих рабочих на правах взаимного равенства, с общим
вложенным в предприятие капиталом и под руководством избираемых
и отзываемых самими рабочими правителей"'". Этот кооперативный
идеал, называемый им "благородным идеалом", Милль
заимствовал не от Оуэна, а от французского ассоциационистического
социализма, который проповедовал его и довел до блестящего
и мимолетного расцвета в 1848 г. Известно, что не один Стюарт
Милль соблазнился кооперативной производительной ассоциацией:
ниже мы увидим, что английское движение, известное под
названием христианского социализма, непосредственно вдохновлялось
ею.

Однако Стюарт Милль достаточно долго жил, чтобы видеть одновременно
и упадок кооперативной производительной ассоциации
во Франции, и подъем кооперативной потребительской ассоциации
в Англии. Но этот контраст, по-видимому, не подсказал
ему необходимости изменить свою концепцию производительной
кооперации как средства эмансипации". Впрочем, тем или иным
путем, но эмансипация всегда является делом рук "самих" трудящихся.


2. Рента, которую Рикардо и его ученики принимали за естественный
или даже необходимый феномен, представлялась Стюарту
Миллю также анормальным явлением, стоящим в противоречии
как с индивидуализмом, так и с наемным трудом, хотя и с различных
точек зрения, поскольку она отводила некоторым людям то,
что не было результатом их индивидуального труда, тогда как истинный
индивидуализм отводит каждому результат его собственных
действий - cuique slium' (каждому свое). Будет ли этот доход
обязан своим происхождением сотрудничеству природы, как думали
физиократы и Адам Смит, или густоте народонаселения, как
думали Рикардо и Мальтус, или счастью и социальным условиям,
как учил Сениор, - в любом случае и в силу именно принципа
"каждому продукт его труда" его следовало отдать общине. Не было
ничего легче, чем сделать это, прибегнув к поземельному налогу,
поднимающемуся до нормы, достаточной для того, чтобы поглотить
ренту, и взимаемому периодически по мере роста последней.

Величественная идея, заимствованная, впрочем, Стюартом Миллем
у его отца и пригнавшая целую школу экономистов к пристани
социализма!

Но зародившееся от этой идеи конфискации ренты движение
стоит подвергнуть изучению особо, и это будет уместнее сделать
дальше, в главе, посвященной этому вопросу.

Впрочем, в ожидании реализации этой несколько революционной
реформы Стюарт Милль ограничился бы более скромной реформой,
которая подобно кооперативной производительной ассоциации
ему была подсказана тем, что он видел во Франции, - распространением
мелкой крестьянской собственности. Со времени
путешествия Артура Юнга по Франции у англичан стало модой увлекаться
французским крестьянином. Главные выгоды, приписываемые
Стюартом Миллем мелкой собственности, заключаются в
следующем: своим распространением она нейтрализует несправедливости,
проистекающие от ренты, она сохраняет независимого
производителя от упадка и перехода в состояние наемничества, она
развивает личную инициативу и интеллигентность земледельца, а
главным образом энергично взнуздывает естественную тенденцию
к безрассудному размножению населения!

Остается отметить, что Милль сообщил свою любовь к крестьянской
собственности - прекрасной французской paysanerie, как
стали ее называть с того времени, - всей английской радикальной
партии. Его влиянию обязаны законы (Small Holding Act's) о мелких
земельных участках, последовательно издаваемые в Англии с
конца XIX столетия с целью создания островков мелкой собственности
среди крупных латифундий лендлордов.

3. И наконец, древнее право наследования, передающее отдельным
лицам не произведенное ими богатство, не менее ренты шокирует
Стюарта Милля (мы видели, что у Сениора то и другое составляет
одно целое и носит одно общее название) и представляется
ему не менее, чем рента, противным хорошо понятому индивидуалистическому
принципу и даже закону свободной конкуренции,
поскольку оно ставит конкурентов в далеко не одинаковые условия.
В этом отношении Стюарт Милль -и он не скрывает этого - испытал
на себе влияние сенсимонистов и от них перенял отвращение
к "случайности рождения".

Однако в случаях наследования по завещанию он встретился с
серьезным затруднением: свободное распоряжение своим имуществом
при жизни и даже после смерти есть, может быть, благороднейший
атрибут индивидуальности, поскольку оно есть отражение
воли умершего. Стюарт Милль очень остроумно выходит из этого
затруднения: он уважает право распоряжения собственника и ограничивает
право приобретения у наследника, и этот последний не
может получить имущества свыше определенной суммы. Завещатель
сохраняет свободу отдавать или завещать кому угодно, но не

тому, у кого уже есть достаточная доля богатств. Из всех предложенных
Стюартом Миллем решений последнее является, очевидно,
по существу наиболее социалистическим, но он представляет
его скорее в форме догадки, чем в форме положительного
проекта.

* " "

Стюарт Милль мог бы занять место в главе, посвященной нами
пессимистам, ибо он в известных отношениях из их школы, а
именно в том отношении, что экономические явления представляются
ему с мрачной стороны. Не только, как мы уже видели, закон
народонаселения ему представляется чреватым опасностями для
рабочего класса в будущем, не только закон убывающего плодородия,
т.е. фатального уменьшения необходимых для существования
продуктов, представляется ему "важнейшим в экономической науке"
положением, но и более того: меланхолическими размышлениями
насчет иллюзий прогресса изобилуют его книги, например следующее
часто цитируемое размышление: "Сомнительно, чтобы
все механические изобретения укоротили время ежедневного труда
для какого-нибудь человеческого существа". И точно так же в одной
величественной картине, открывающей будущее обществ, он рисует
"реку человеческой промышленности, впадающую в конце концов
в стоячее море".

Стоит несколько остановиться на этой идее стационарного
состояния, хотя и возникшей до Милля, но являющейся одной
из самых характерных идей его произведения. В конце концов
именно в ней следует искать его решение социального вопроса.


Экономисты, и особенно Рикардо, как мы видели, учили, что закон
постепенного падения прибыли связан с законом убывающего
плодородия, и думали, что падение прибыли будет продолжаться
до тех пор, пока не приостановится образование новых капиталов^.
Подхватив эту теорию в той стадии, в какой она была оставлена
экономистами, Стюарт Милль сделал из нее вывод, что, поскольку
промышленность по необходимости ограничена капиталом, она не
сможет расти, раз количество капитала останется неизменным. В
таком случае будет необходимо, чтобы и население осталось неизменным,
и таким образом остановится все экономическое движение.
Но, - и это делает теорию особенно привлекательной, - если
Стюарт Милль ужасается этой перспективе с точки зрения экономической,
то он восхищается ею с точки зрения моральной. "Она
была бы предпочтительнее современного состояния", - говорит
он. Почему же? Потому что поток человеческой энергии, по его
мнению, не иссякнет из-за этого, а только изменит свое ложей

направится оплодотворять иные поля. Он думает, что в тот
день, когда люди устанут проводить свою жизнь "в погоне за
долларами и в воспитании ловцов долларов", они перейдут к
удовольствиям высшего порядка. Словом, он надеется, что все
то, что будет потеряно для экономического прогресса, будет выиграно
для прогресса морального и что при таком умиротворении
желаний будет решено то, что называется социальным вопросом,
или, лучше сказать, он и вовсе не будет поставлен. И я не вижу,
что лучше этого могли бы предложить реформаторы даже в настоящее
время.

3. Последователи Стюарта Милля

Влияние Стюарта Милля было универсально, и тем не менее
он не оставил после себя учеников в собственном смысле, может
быть, потому, что те, которые сделались таковыми, как, например,
Арнольд Тойнби, были причислены к историко-этической
школе.

Классическая школа не последовала за ним в его социалистических
тенденциях. Она продолжала исповедовать доктрину своих
первых учителей (но пользующуюся теперь меньшим авторитетом)
и не создала ни единого произведения, равноценного, тем, которые
мы изучали. Однако есть у нее некоторые, хотя и второстепенные,
но все-таки выдающиеся, произведения. Укажем только
на главные.

В Англии появились в 1874 г. книги Кэрнса, а именно "Some
Leading Principles of Political Economy" ("Некоторые руководящие
принципы политической экономии") и "Essays on political economy
theoretical and applied" ("Опыты теоретической и прикладной политической
экономии"). Вообще Кэрнса представляют учеником
Стюарта Милля, но он не был им. Он является в полном смысле
экономистом классической школы как по своему дедуктивному
методу, который он считает единственно возможным и которым
он даже злоупотребляет, так равно и своим индифферентизмом к
социальным несправедливостям. Он принимает laisser faire "не в
качестве основания научной доктрины... а в качестве самого надежного
и самого практического правила поведения". Он защищает
против Стюарта Милля старый закон фонда заработной платы. Он
не внес ничего нового в науку, если не считать некоторых поправок
его к закону конкуренции. Он заметил, что этот закон далеко не
имеет того весьма широкого значения, которое ему приписывали,
но что он проявляет свое действие между отдельными лицами, поставленными
приблизительно в одинаковые условия, иначе говоря,
что он проявляет свое действие только внутри мелких закрытых
групп, а не между группами, - это то, что он называет теорией

non-competing groups (не конкурирующих групп). И этим объясняется
то, что неравенство прибылей и заработных плат может сохраняться
бесконечно.