Жанр: Экономика
История экономических учений
... рода
был проделан в 1829 г. неким Фюлькраном Мазелем^. Банк в данном
случае был лишь складом, облегчавшим производителям
сбыт товаров. Эта система наталкивается на то возражение, что
ценность выпущенных в уплату билетов необходимо будет изменяться
в зависимости от колебаний цены товаров в промежуток
между оплатой их банком и предполагаемой покупкой их потребителем.
Но Прудон хочет именно того, чтобы банк дисконтировал
лишь векселя, представляющие уже купленные или доставленные
товары. Его банк будет лишь выдавать аванс на уже обещанные цены,
он не берет на себя обязанности размещать товары. Понижение
цен может, таким образом, возникнуть - мы уже видели это -
лишь от последующей неплатежеспособности покупателя, и не будет
понижения цены, сопутствующей уменьшению спроса на продукты.
Сам Прудон, впрочем, отвергал всякую солидарность с проектом
Мазеля.
3) Наконец, в наше время крупный бельгийский промышленник
Сольвей защищал план общественного контабилизма
("comptabilisme social" - система общественных расчетов), предлагая
уничтожение металлических денег и введение усовершенствованной
системы расплаты. Но здесь опять аналогия с системой
Прудона скорее кажущаяся, чем действительная.
Сольвей предлагает замену металлических денег не банковскими
билетами, а системой чеков и переводов. Проект его возник под
влиянием современной практики Clearing-Houses, или расчетных
палат. По его мнению, эта система может принять такие широкие
размеры, что деньги станут совершенно бесполезными. Государство
выдаст каждому контабилисту чековую книжку на сумму, соответствующую
его движимому или недвижимому имуществу. В
книжке имеются два столбца: один для записывания получек, а
другой для записывания выдач. "В случае продажи какого-нибудь
предмета погашение долга будет производиться следующим образом:
покупатель поставит штемпель в чековой книжке продавца
(столбец получек), а этот последний поставят штемпель в чековой
книжке покупателя (столбец выдач)". Когда книжка будет проштемпелевана
вплоть до начальной суммы, ее отправят в государственную
контору, где все записи из книжки будут занесены на
личные счета, "так что всегда с достаточной точностью будет известна
совокупность получек и выдач каждого".
Польза от этой системы, во-первых, будет состоять в экономии
на металлических деньгах, а во-вторых, система даст государству
практическое и верное средство (по мнению Сольвея)
знать с достаточной точностью об имуществе каждого. Таким
образом, в руках у государства будет средство установить налог на
наследства, и притом такой, что он позволит постепенно уничтожить
право наследования в приобретенном имуществе. Это
постепенно осуществляемое уничтожение позволит, наконец, избавиться
от "основной несправедливости современных обществнеравенства
исходного пункта" и применить принцип распределительной
справедливости "каждому по его производительности".
Это скорее сенсимонистская, чем прудонистская, идея. Важность
предложенной реформы очевидна-. Comptabilisme есть, по
мнению Сольвея, элемент более общей концепции "продуктивизма",
которая состоит^ том, чтобы совокупностью самых разнообразных
средств довести общественную производительность до максимума.
Во всем этом невозможно найти какую-нибудь идею Прудона.
Кроме уничтожения металлических денег, все остальное в
обеих концепциях различно. Сольвей не стремится к уничтожению
процента и не думает, что деньги - причина этого процента.
Система чеков и переводов у него вводится лишь для
облегчения продажи за наличный расчет и не имеет ничего общего
с системой Прудона, в которой боны обращения предназначены
для идентификации продажи за наличный расчет с продажей в
кредит.
Самое серьезное возражение, которое можно сделать системе
Сольвея, заключается в том, что уничтожение денег как орудия обращения
повлечет за собой также уничтожение их как мерила ценности.
Кажется, трудно предупредить, чтобы чековая книжка, сделавшись
общим явлением, без поддержки металлических денег
быстро не привела к вздутию цен вследствие обилия на рынке бумаг.
Но хотя технический прием, предлагаемый Сольвеем, нам кажется
не выдерживающим критики, однако мы ничего не можем
возразить против идеи уменьшения количества металлических денег
и устранения неравенства исходного пункта в индустриальном
обществе.
Проект Прудона не увидел света. "Даровой кредит", равно как и
"право на труд", "организация труда", "рабочая ассоциация", оставит
по себе лишь горечь воспоминания о шумном их провале.
31 января 1849 г. Прудон учредил нотариальным актом под названием
Банк народа общество, задававшееся целью доказать практическую
осуществимость дарового кредита. Уже в организации его
можно было констатировать значительные расхождения с теоретическим
планом банка обмена. Последний должен был возникнуть
без капитала, а Банк народа был создан с капиталом в 5 000 000
фракциями по 5 франков. Банк обмена должен был уничтожить
металлические деньги, а Банк народа должен был лишь выпускать
боны в обмен на деньги и коммерческие векселя. Банк обмена
должен был практически уничтожить процент, а Банк народа
фиксировал 2 % в ожидании, пока он спустится до минимума в
1/4%.
Несмотря на эти важные изменения, Банк не функционировал.
В течение трех месяцев капитала подписанного было не более
18 000 франков, хотя число членов достигало почти 12 000. Но в это
время (28 марта 1849 г.) Прудон был предан суду присяжных за две
статьи против Луи Бонапарта, появившиеся 16 и 27 января 1849 г., и
приговорен к трем годам тюрьми и к 3 000 франков штрафа. II апреля
он объявил в своей газете, что приостанавливает свое предприятие,
и даже прибавил, "что события уже опередили его", и таким
образом, по-видимому, признал, что он перестал верить в успех
Банка.
С этого момента даровой кредит отступает у Прудона на задний
план, и на первый план выдвигаются его политические и социальные
концепции, которые он и приводит в своих произведениях до
конца дней своих (он умер в 1865 г.).
4. Влияние Прудона после 1848 гола
Чрезвычайно трудно проследить влияние мысли Прудона в период
времени, последовавший за 1848 г.
Карл Маркс, почти еще неизвестный в этот момент и сделавшийся
со времени публикации в 1867 г. "Капитала" почти единственным
представителем теоретического социализма, с 1847 г. открыл
жесточайшие нападки против Прудона, выпустив в свет под
заглавием "Нищета философии" резкую критику "Экономических
противоречий". Представитель коллективизма не мог согласиться
с защитником раздробленной индивидуальной собственности, теоретик
борьбы классов - с защитником слияния классов, революционер
- с защитником мирных реформ. Успех идей Маркса после
1867 г. покрыл мраком забвения все прежние социалистические
системы*. В его глазах Прудон лишь "мелкий буржуа". Тем не менее,
когда (1864 г.) в Лондоне основалось знаменитое Международное
Товарищество Рабочих (Первый Интернационал), входившие
в него парижские рабочие, по-видимому, были еще проникнуты
насквозь прудонистскими идеями. На первом конгрессе Интернационала
в Женеве в 1866 г. они представили доклад, идеи которого
весьма определенно навеяны учением Прудона, и заставили конгресс
принять резолюции. Но со следующего конгресса, в 1867 г.,
они натолкнулись на более сильное сопротивление, на конгрессах
же Брюссельском (1868 г.) и Базельском (1869 г.) влияние Маркса
становится преобладающим.
Может даже возникнуть вопрос: были ли прудонистские идеи,
защищавшиеся парижскими рабочими в 1866 г., внушены Прудоном
1848 г.? Скорее всего, они взяты из последней работы
Прудона 1865 г. "La capacite politique des classes ouvrieres" ("Политическая
способность рабочих классов"). Это произведение им
самим написано под впечатлением рабочего движения, возролившегося
в Париже после 1862 г., и вследствие манифеста, подписанного
60 парижскими рабочими, которые считали необходимым
представить его Прудону как самому известному представителю
социализма во Франции. Позицию французских рабочих
при первых шагах Интернационала следует, скорее всего, объяснить
фактом пробуждения прудонизма, проявившегося в издании
этой книги, чем традицией его идей после государственного переворота.
Это пробуждение было, во всяком случае, непродолжительно.
Но в наше время, после того как идеи Маркса в свою очередь подверглись
весьма оживленной критике, проявляется новый интерес
у некоторых писателей к идеям Прудона. Эти писатели -
из них главный Жорж Сорель - сочетают весьма живое восхищение
Марксом с неменьшим уважением к Прудону. И все-таки трудно
даже здесь говорить о пробуждении прудонистских идей. Речь
идет, скорее всего, о новом идейном течении, вдохновляемом рабочим
синдикализмом, гце можно встретить два направления, исходящие
одно от французского социалиста-анархиста, а другое
от немецкого социалиста-коллективиста. Оно, во всяком случае,
слишком молодо, чтобы можно было теперь определить его
важность.
Книга третья
Либерализм
Нассау Уильям Сениор
1790 -1864
Джон Стюарт Милль
1806 - 1873
Фредерик Бастиа
1801 -1850.
Теперь время вернуться к покинутой нами классической экономии.
Что делала она в то время, когда столько врагов объявляло ей
войну? Она не умерла, она собиралась с силами. После выхода в
начале века великих книг Рикардо, Мальтуса, Ж.Б.Сэя экономическая
литература, особенно в Англии, не предалась покою. Но она
ничего не создала, что пошло бы в сравнение с произведениями
первых учителей, ни даже с произведениями ее красноречивых
критиков. Однако она завоевала благосклонность публики и создала,
что, вероятно, могло быть только временным, единодушие в
настроении умов.
Но это не было истинным единодушием, ибо с того пункта, на
котором мы сейчас находимся, классическая школа уже начинает
разбиваться на две школы - английскую и французскую. Правда,
они не соперничают, они обе защищают одно и то же дело, сообща
охраняют основные принципы и больше всего - либерализм, или,
как еще говорят, индивидуализм. Но в то время как первая со Стюартом
Миллем во главе внимательно прислушивалась к поднимавшимся
со всех сторон пламенным критикам и старалась старые теории
подогнать к новым идеям, вторая, наоборот, вместе с Бастиа
изо всех сил противодействовала им, утверждая веру в естественный
порядок и в laisserfaire.
На самом деле это расхождение между обеими школами восходит
к началу науки. Оно было уже заметно в отношениях между
физиократами и Адамом Смитом, между Ж.Б.Сэем и Рикардо и с
течением времени все более и более обозначалось по причинам,
которые мы укажем потом.
Вполне естественно, что эта книга будет разделена на две главы,
из которых одна будет посвящена главным образом французской
либеральной школе, а другая - английской.
Глава 1. ОПТИМИСТЫ
Мы только что видели в предыдущей книге, какое смятение было
внесено в экономическую науку и как она, по-видимому, сбивалась
с пути под ударами критицизма социализма и учения о государственном
вмешательстве, которые понемногу распускались повсюду.
Настало время вернуть экономическую науку на ее истинный
путь, - на путь естественного порядка, куда с самого начала ставили
ее физиократы и Адам Смит. Этому делу посвятили себя главным
образом французские экономисты.
Такая позиция французской школы легко объясняется тем фактом,
что она более, чем какая-либо другая школа, подвергалась нападкам
со стороны социализма и протекционизма. Что касается социализма,
то не следует забывать, что Франция была его родиной.
Нельзя и сравнить влияния, произведенного в Англии Оуэном
или в Германии Вейтлингом или Шустером, с обязательной
ролью, которую играли во Франции Сен-Симон, Фурье и Прудон и
которая была в глазах экономистов тем более опасной, что она вызывала
истинное восхищение не у рабочих, а у интеллигентов.
Что касается протекционизма, то хотя мы не видели во Франции
представителей его с такими большими именами, как имя Листа,
тем не менее он был очень силен там, сильнее, чем где-либо в
другом месте, и во всяком случае много сильнее, чем в Англии; доказательством
сему служит то, что в Англии он без большого сопротивления
пал жертвой кампании, которую вел Кобден, между
тем как во Франции протекционизм победоносно поднимал голову
против Бастиа, и если он был немного спустя вытеснен верховной
волей Наполеона III, то вскоре он вновь появился еще более сильным.
Таким образом, французская школа стояла лицом к лицу перед
этими двумя противниками, которых, впрочем, она считала за одного,
ибо протекционизм был, по ее мнению, лишь подделкой социализма,
но еще более ненавистной, так как претендовал создать
счастье для землевладельцев и фабрикантов, т.е. для богатых, между
тем как социализм хотел дать счастье по крайней мере рабочим,
т.е. бедным; и еще более вредной, потому что он уже произвел свои
опустошения, между тем как другой, к счастью, является только
утопией. И для французской школы было выгодно бить одновременно
по этим двум противникам, потому что благодаря этому она
избавлялась от упрека в защите классовых интересов, - на таковой
упрек она могла ответить, что борется за интересы всех.
Столетняя война не может не наложить отпечатка на тех, кто
поддерживал ее, и она может служить достаточным объяснением
апологетических, нормативных и финалистских тенденций, в которых
так часто упрекали французскую школу.
Действительно, каким образом она могла взять на себя защиту
"священных доктрин", которые она слишком легко смешивала с
наукой. Это следует объяснить. Школа говорит себе: все зло исходит
от пессимистов. Они своими мрачными предвидениями разрушили
веру в естественные законы, в самопроизвольную организацию
обществ и погнали людей искать лучшую судьбу в искусственных
организациях. Но чтобы опровергнуть критицизм, социализм
и протекционизм, важно прежде всего избавить науку от компрометирующих
ее доктрин Рикардо и Мальтуса, показать, что их
мнимые законы не имеют под собой основания. Речь идет о том,
чтобы показать, что естественные законы ведут нас не ко злу, а к
добру, хотя иногда и через зло; что частные интересы антагонистичны
только внешне, а по существу солидарны и что достаточно,
как говорит Бастиа, чтобы "каждый преследовал свой интерес, и он
увидит, что он, сам того не желая, будет служить интересам всех".
Словом, чтобы опровергнуть пессимизм, школа делается оптимистичной.
Правда, французская школа протестует против эпитета "оптимист",
точно так же как против эпитета "ортодоксальный". Но она
имела бы право протестовать, если бы мы под оптимизмом понимали
квиетизм - эгоистическое довольство удовлетворенного буржуа,
который находит, что все к лучшему в этом лучшем из миров.
Мы не так понимаем его. Мы говорили, что их laisser faire следует
понимать не в смысле ничегонеделания, а в английском смысле
fairplay (букв. честная игра) - оставить поле свободным для борющихся.
Мы говорили, что эти экономисты были в прошлом и остаются
еще в настоящем времени неутомимыми полемистами и
борцами. Они всегда разоблачали злоупотребления. Но оптимизм
их состоит в том, что они всегда верили, будто бедствия экономического
строя объясняются главным образом тем фактом, что свобода
еще не совсем осуществилась и что, следовательно, лучшим
средством для них является то, чтобы свободу сделать более полной.
Этим вполне оправдывается название "либеральной школы",
которое они оставляют за собой. Таким образом, свобода труда будет
лучшим средством для уничтожения эксплуатации рабочих и
повышения заработной платы. По словам Эмиля Оливье, автора
закона 1864 г., уничтожившего уголовное преследование против коалиции,
"свобода коалиции убьет стачки". Таким же образом свобода
роста ссуды выведет ростовщичество. Таким же образом свободы
торговли будет достаточно, чтобы положить конец фальсификации
товаров или царству трестов. И, вообще говоря, конкуренция
обеспечит дешевизну в производстве и справедливость в распределении.
И их оптимизм имеет ту особенность, что он подкрепляется абсолютным
пессимизмом относительно годности того, что называется
социальными реформами, патрональными учреждениями,
вмешательством государства и законодателя, создаваемыми, так
сказать, для защиты слабых. Если поверить им, то окажется, что
свобода окончательно излечила бы бедствия, которые как будто бы
она создала, между тем как вмешательство государства еще более
усилило бы бедствия, которые оно как будто бы излечивает.
И особенно покажется странным то, что ассоциационизм, о котором
мы говорили в предыдущей главе, заслуживает с их стороны
не большего снисхождения, чем государственный социализм (etatisme).
Правда, либеральная школа не унаследовала целиком от
французской революции отрицательного отношения к праву ассоциации.
Она не осуждает и даже требует формально свободы ассоциации
в политике, в религии, в индустрии, в торговле, в области
труда, включая сюда даже и право коалиции, словом, везде, где ассоциация
лишь способствует или укрепляет активность отдельных
лиц. Но когда ассоциация представляется орудием общественной
трансформации, когда она стремится заменить конкуренцию кооперацией,
когда она под именем солидарности требует от частных
лиц известных жертв в интересах общества, индивидуалистическая
либеральная школа вопиет и требует мер предупреждения. И
даже в своей смягченной и частичной форме кооператизм, мутуализм,
синдикализм, ассоциационизм казались ей (и ныне еще кажутся)
не то что плохими, но чреватыми иллюзиями и заблуждениями.
Следовательно, оптимизм французской школы характеризуется
главным образом абсолютной верой в свободу. Эта его отличительная
черта никогда не изменялась в течение почти полутора веков,
со времени физиократов и до наших дней. Много раз устами
своих самых выдающихся представителей она отвергала этикетку
ортодоксальной, или классической, которую ей навязывали, и заявляла
о желании пользоваться только именем либеральной школы.
Она характеризуется также известной жестокостью к страданиям
народа; конечно, науке нет дела до чувств, но мы хотим сказать
о наличии у нее известной (уже так проявившейся у Мальтуса) тенденции
приписывать бедствия народа его собственным ошибкам,
его порокам или, во всяком случае, его непредусмотрительности.
Либеральная школа с энтузиазмом раскроет свои объятия грядущему
Дарвину, который докажет, что естественный подбор наилучших
благодаря устранению неспособных есть необходимое условие
прогресса вида и что покупается он не слишком дорогой ценой.
Вера в добродетели конкуренции является уже прославлением
борьбы за существование.
Однако либеральной школе не удалось ни доказать того, что все
естественные законы хороши, ни остановить прогресса социализма
и протекционизма, и в конце XIX века либералов захлестнула
волна, одновременно поднявшаяся с двух сторон. Тем не менее доверие
к ней никогда не исчезало. Благодаря верности своим
принципам, благодаря высокомерному и презрительному отношению
к своей непопулярности она не изменяет своей физиономии и
заслуживает большего, чем поверхностное суждение о ней иностранных
экономистов, сводящееся к тому, что она лишена всякой
оригинальности и является лишь бледным отражением доктрин
Смита.
Был один период в ее истории, когда ее либерализм и оптимизм
находились в апогее своей славы, и этот именно период мы
хотим изучить в настоящей главе. Он относится ко времени между
1830 и 1850 гг. Это было приблизительно в ту эпоху, когда произошло
то, что можно было бы назвать слиянием политической и экономической
свободы, когда они стали одним общим культом и носили
одно общее имя - либерализм. Экономическая свобода, т.е.
свобода труда и обмена, представлялась лишь одной из категорий
во всей совокупности необходимых свобод, на одинаковом положении
со свободой совести или свободой печати. Подобно другим свободам,
она была завоеванием демократии и цивилизации, и казалось,
что ее так же трудно уничтожить, как повернуть реку к своим
истокам. Она входила в общую программу освобождения от всякого
рабства. Не напрасно зарождение политической экономии совпало
с гибелью старого режима. И если физиократы, которые были
первыми либералами и оптимистами, были так незаслуженно забыты
и покинуты теми, кто были, однако, их сыновьями, то это
произошло не столько, конечно, вследствие их экономических
ошибок, сколько вследствие их политических доктрин, и главным
образом доктрины "легального деспотизма"', который представлялся
либералам 1830 г. чудовищем или, во всяком случае, пережитком
старого режима, - порок, достаточный в их глазах для безусловной
дискредитации всей физиократической системы.
Книга Шарля Дюнуайе, появившаяся в 1845 г. под таким длинным,
но определенным заглавием "De la liberte du travail ou simple
expose des conditions dans lesquels les forces humaines's exercent avec ie
plus de puissance' ("О свободе труда или простое изложение условий,
в которых человеческие силы действуют с наибольшим могуществом"),
довольно точно отмечает эту эру политико-экономического
либерализма. Но хотя книга Дюнуайе посвящена прославлению
свободы во всех ее формах, и главным образом в форме конкуренции,
оптимистическая тенденция проявляется в ней с меньшим
блеском, чем в другой книге, появившейся почти в то же время, но
более известной, - "Harmonies Economiques" ("Экономические гармонии")
Ф.Бастиа. В этой книге и в других его произведениях мы
будем искать существенные черты либеральной доктрины. Правда,
за свой чрезмерный оптимизм и за веру в конечные причины
Бастиа был хулим громадным числом экономистов либеральной
школы. Тем не менее он остается самой внушительной персоной
' Политические воззрения физиократов; то же самое, что "просвещенная монархия",
абсолютная монархия, строго руководствующаяся изданными ею законами.
(Прим. К.Я.)
оптимистической либеральной доктрины, и даже, может быть,
всей французской школы.
Однако есть еще один экономист, не француз, а американец,
имя которого связывается с оптимистической доктриной и с которым
мы уже встречались в одной из предыдущих глав - это Кэри'.
Во многих отношениях он даже заслуживал бы рассмотрения здесь
раньше Бастиа, и не только по праву приоритета - известно, что
он обвинял Бастиа в плагиате, но также и потому, что он выше Бастиа
методом, основательностью рассуждений, широтой размаха
некоторых своих теорий, а именно теории ренты. При изложении
доктрин Бастиа мы попытаемся отвести доктринам Кэри подобающее
место. Тем не менее если мы считали себя обязанными
отвести Бастиа, а не Кэри, центральное место в этой главе, то это
мы делаем не только потому, что пишем специально для французских
студентов, которым будут чаще предлагать читать первого, а
не второго, но и потому, что книги американского экономиста, появившиеся
в свет в то время, когда в Соединенных Штатах не существовало
экономического образования, не имели такого влияния,
как книга французского экономиста, которая появилась в период
жаркой борьбы идей. Мы отводим Кэри второе место еще и
потому, что доктрина его далеко не представляет полного единства
мысли, свойственного "Гармониям", - у него, например, осуждается
свободная конкуренция между народами и проповедуется
таковая между отдельными лицами. Вследствие разнородности,
если не противоречивости, этих двух доктрин мы вынуждены "раздвоить"
Кэри и поместить его в двух различных главах.
На Бастиа^ смотрели и во Франции, и за границей как на воплощение
буржуазной политической экономии. Не только Прудон, но
и Лассаль в своем известном памфлете "Heir Bastiat-Schulze von
Delitzsch, der Okonomische Julian, oder. Capital und Arbeit" ("Гбсподин
Бастиа-Шульце-Делич, экономический Юлиан, или Капитал и
труд"), а после них Кэрнс, Сиджвик, Маршалл, Бем-Баверк видели
в нем лишь адвоката существующего экономического строя. Они
отказывали в признании за ним всякого научного значения. Его
произведения были, по их мнению, чем-то вроде расширенного издания
"La Science du bonhomme Richard" ("Наука доброго молодца
Ришара") Франклина, где апология занимала место доказательств и
столь прославленная прозрачность его стиля была обязана просто
отсутствию содержания.
И все-таки Бастиа заслуживает большего, чем только что приведенный
приговор. Человек, который писал: "Если бы я имел несчастье
видеть в капитале только выгоду капиталиста, я сделался бы
социалистом" или "Очень важная работа, предстоящая для политической
экономии, - написать историю грабежа", - такой человек
не был просто добрым буржуа. Верно, что он довел до крайних
пределов оптимизм, либерализм, морализм и финанлизм французской
школы; ему выпала плохая доля отметить кульминационный
пункт этой доктрины, за которым последовала неизбежная реакция,
и почувствовать на себе все отраженные удары ее, которые
как бы сметали все его дело.
Однако если верно, что аргументы Бастиа против социализма
устарели, одновременно, впрочем, с особыми формами социалистической
организации, которую они имели в виду, то это вовсе не
верно относительно его аргументации против протекционизма.
Последняя не совсем утратила свою силу. Правда, ей не удалось нанести
удар протекционистской политике, но все-таки она окончательно
убила некоторые ее аргументы. Если ныне не слышно
больше угроз протекционистов о "наводнении" или "нашествии"
иностранных продуктов, если старый известный аргумент о "национальном
труде" приводится лишь под сурдинку, то этим мы обязаны
(об этом слишком основательно забывают) маленьким удивительным
памфлетам вроде "La Petition des marchands de chandelle"
("Прошение торговцев свечами") или "La Petition de la Main Gauche
centre la Dmite" ("Петиция левой руки к правой"). Никто и никоща
лучше Бастиа не покажет смешной непоследовательности в факте
прорытия туннелей в горах, отделяющих страны друг от друга, для
облегчения обмена между ними и установления затем таможенных
застав на концах этих туннелей; или противоречия, существующего
между фактом обеспечения минимального дохода землевладельцу
или капиталисту покровительственными пош
...Поділитися у соцмережах
