Оставалось узнать, могло ли быть осуществлено на практике
это устранение с рынка денег? Была сделана попытка создания в
Лондоне Биржи обмена труда, которая была оригинальнейшим и
интереснейшим эпизодом в оуэнистском движении, хотя, по правде
сказать, Оуэн отказывался признать себя ее организатором. Это
было кооперативное общество со складом, куда мог прийти каждый
член общества с продуктом своего труда и получить за него
цену в бонах труда, цену, исчисленную по количеству часов труда,
которое пошло на производство его продукта и которое член общества
указывал сам. Эти продукты, сделавшись товарами, сохранялись
на складе с указанной на них в часах труда ценой и отдавались
в распоряжение членов общества, которые захотели бы их купить.
Последним нужно было только уплатить указанную на этикетке
цену в бонах труда. Благодаря этому всякий рабочий, который
затратил десять часов труда на изготовление, например, пары
башмаков, мог быть уверен, что получит здесь любой товар, стоящий
столько же часов труда. Таким образом, он получал точный
эквивалент своего труда, и прибыль была изгнана. С другой стороны,
посредник, который ныне кладет себе в карман прибыль, -

промышленник или торговец - был вытеснен благодаря установлению
непосредственной связи между производителем и потребителем.
Проблема была, таким образом, решена^.

Этот эксперимент удался не лучше, чем эксперимент с коммунистическими
колониями, и продолжался не дольше второго.
Только весьма несовершенные познания, которые имели тогда о
законах ценности, могут извинить реформаторов, ожидавших от
этих экспериментов иного результата. Тем не менее они отмечают
важную дату в истории экономических доктрин, потому что они
представляют собой первый этап в целом ряде систем, которые потом
будут последовательно заниматься разрешением той же проблемы,
хотя и при помощи довольно различных способов; мы
встретимся с ними у Прудона с его Банками обмена и у Сольвея с
его "Социальным счетоводством" ("Comptabilisme social").

Впрочем, все эти приспособления, преследовавшие цель устранения
денег из области обмена, имели лишь второстепенное значение.
Но основная идея их - идея уничтожения прибыли - останется
и реализуется, по крайней мере отчасти, в учреждении весьма
солидном и принявшем широкие размеры, которое распространится
на весь мир, а именно в потребительских обществах. Последние
начали размножаться одновременно с возникновением
Биржи обмена труда, но они примут свою окончательную форму
только десять лет спустя, когда рочдсльские пионеры учредят потребительские
общества.

Действительно, потребительские общества приняли за правило
или не получать барышей, или возвращать их своим членам пропорционально
закупкам, что, очевидно, одно и то же, ибо здесь нет
прибыли, а есть только ristoumes (возврат). И чтобы достичь этого,
они поступают так же, как Оуэн, т.е. приводят в контакт производителя
и потребителя посредством устранения посредников. Но нужно
отметить, что такое устранение прибыли совершается без всякой
необходимости прибегать к устранению денег. Солидарность
между деньгами и прибылью, которую думали констатировать
Оуэн, а после него многие другие социалисты, оказывается воображаемой.
Известно, что при непосредственном обмене образуются
весьма чрезмерные прибыли, например в торговле с Экваториальной
Африкой обменивают ружья, оценивающиеся в пять раз выше
своей стоимости, на каучук, оценивающийся в одну треть своей
стоимости, что составляет норму прибыли 1500 процентов. На самом
же деле деньги поспособствовали только установлению большей
точности при исчислениях цен, позволили, например, исчислять
и сводить норму прибылей к бесконечно малым пропорциям
для каждой единицы, например к одному сантиму на метр бумажной
ткани, что было бы совершенно невозможным при существовании
непосредственной мены или даже при наличии бон.

Поскольку кооперативная ассоциация стремится к уничтожению
прибыли, она останется самым значительным результатом

деятельности Оуэна и достаточна для того, чтобы создать ему славу.
Однако, по-видимому, его участие в этом великом движении
было не совсем сознательно. Правда, выражение "кооперация" ежеминутно
выходит из-под его пера, но это выражение не имело тогда
современного смысла, а обозначало просто коммунизм. Что же
касается кооперативных потребительских обществ в форме магазинов
для продажи, то Оуэн не только не требовал признания за собой
инициативы учреждения их, но и категорически отказывался
признать их отпрысками своей системы. Он видел в них лавки или
филантропические учреждения, недостойные его идеала. И совершенно
правильно: эти общества не были тогда тем, чем они
сделались потом. Все-таки он мог еще видеть нарождение рочдельского
потребительского общества, в числе двадцати восьми пионеров
которого шесть были его последователями, а двое, Чарльз
Ховарт и Вильям Купер, были душой этой бессмертной ассоциации.

Но Оуэну было тоща 73 года, и, по-видимому, он даже не заметил
рождения этой своей "дочери", так поздно появившейся на
свет, которая, однако, больше, чем все другие дела его долгой жизни,
оставит потомству его имя, если не совсем спасет его от забвения.


Действительно, Оуэн не оставил школы в собственном смысле
этого слова, кроме кооперативной школы. Но все-таки у него было
несколько учеников, которые стремились к проведению в жизнь
его теорий, из них особенно один, который долгое время оставался
в неизвестности и только в наши дни открыт и вознесен до небес.
Это Вильям Томпсон, главное произведение которого - "Исследования
о благоприятнейших для счастья людей принципах распределения
богатства" от 1824 г. Стоя выше Оуэна по своим экономическим
познаниям и будучи более глубоким мыслителем, он, может
быть, больше заслуживал бы того, чтобы фигурировать здесь в
качестве основоположника социализма, но мы, как это сказано во
введении, не можем помышлять здесь об исправлении возможной
несправедливости истории и должны считаться с освященными
традицией именами. Впрочем, естественно, что положение, занимаемое
человеком в истории, определяется больше его влиянием,
чем его талантом, а влияние Томпсона на его время было ничтожно,
потому что нужно было ждать до наших дней, чтобы открыть
его.

Скажем только, что Томпсон глубже, чем Оуэн, обосновал идею,
что рабочий не получает целого продукта своего труда, и таким образом
подготовил путь для теории "прибавочной стоимости" и "неоплаченного
труда", с которой мы встретимся позже. И, подобно
Оуэну, он не проповедовал в качестве меры против этого зла экспроприацию
приобретенных богатств, а только пропагандировал
организацию новых форм предприятий, в которых рабочий мог бы
сохранить для себя полный продукт своего труда, а это и есть как
раз программа кооперативов.

ШАРЛЬ ФУРЬЕ

Практическая деятельность Оуэна, конечно, значительнее практической
деятельности Фурье, ибо, как мы видели, его инициатива
является исходным пунктом большинства великих социальных
движений XIX столетия. Но чисто интеллектуальное дело Фурье,
хотя оно и более утопично, и более безрассудно, значительно
шире как благодаря чрезвычайной чувствительности Фурье к
порокам цивилизации, по его собственному выражению, так и благодаря
его как бы сверхъестественному чувству предвидения будущего.


Фурье часто третировали как сумасшедшего, и этот эпитет не
кажется преувеличенным, когда читаешь на многочисленных
страницах его писаний экстравагантности, которые некоторые ученики
напрасно пытались прикрыть, придавая им символический
смысл, о котором он сам никогда не думал. И все же можно сказать,
что он был самым буржуазным из социалистов, если только можно
дать ему название социалиста, которого он сам никогда не принимал.
Действительно, можно ли назвать социалистом человека, который
говорил об Оуэне следующее: "Что же касается его догм, то
догма об общности имуществ так жалка, что не заслуживает опровержения";
который говорил о сенсимонистах следующее: "Это чудовища,
которые вызовут в XIX столетии пожимание плечами, а не
проповедь уничтожения собственности и наследства"; который в
своей системе распределения ставит почти в один ряд труд, капитал
и талант, приписывая первому 5/12, второму - 4/12 (т.е., вероятно,
больше, чем он получает ныне) и третьему - 3/12; который,
оставляя далеко позади самые бесцеремонные рекламы дельцов,
обещает дивиденды в 30 и даже в 36 процентов для тех, кто предпочтет
фиксированную прибыль в 81/3; который делал из ожидания
и даже поисков наследства одно из привлекательнейших
развлечений в будущем фаланстерском обществе; и, наконец, который
заявлял, что неравенство между богачами и бедняками "входило
в намерения Бога" и, следовательно, в его собственные, потому
что "нужно понять, что Бог сделал хорошо все то, что он сделал"?


И несмотря на это, Фурье представлялся людям его времени и
представляется еще ныне всем тем, кто его не читал, т.е. почти всему
обществу, ультрасоциалистом, коммунистом. Это объясняется
не столько экстравагантностями его мечтаний и языка, о которых
мы только что говорили, сколько причудливым названием "фаланстер",
которое он дал своей ассоциации и которое вызывало представление
о какой-то таинственной и беспокойной общине, где все
было бы общим - имущество и женщины.

С этого нужно начать изложение его системы; в этом она заключается
целиком.

1. Фаланстер

Нет ничего менее страшного, чем этот фаланстер, - в нем нет ничего,
что походило бы на "Новую Гармонию" Оуэна, на "Икарию"
Кабэ, на "Город солнца" Кампанеллы, на "Утопию" Мора. По наружному
виду и по внутреннему устройству это просто большая гостиница,
Palace Hotel, оборудованная на 1500 человек и подобная тем
(но больше их), которые ныне воздвигаются на всех зимних и летних
курортах, с комнатами и апартаментами, табльдотами, салонами,
с читальными залами, с залами для игр, для концертов, для театральных
представлений и т.д., со всеми помещениями, подробности
которых он не устает описывать самым тщательным образом.
Каждый, впрочем, свободен, совсем как ныне, не только занимать
целый апартамент, но и заставлять подавать у себя в комнате,
если он не хочет идти к табльдоту. Фаланстер отличается от большой
гостиницы только тем, что в нем отводится помещение не
только для богатых, но имеются комнаты и стол за всякие цены,
пяти классов, и даже даровые. Так что можно было бы сказать, что
он представляет комбинацию народной гостиницы с отелем первого
разряда.

В нем, следовательно, нет иного коммунизма, кроме коммунизма,
выражающегося в общинном потреблении, объединяющего
всех путешественников под одной крышей и за одним столом;
только это было бы не случайной, как ныне, а постоянной и, стало
быть, для всех нормальной формой существования. Почему Фурье
придавал такое значение этому способу существования, что считал
его условием sine qua поп (непременное условие) своей системы и
видел в нем разрешение всех социальных вопросов? Потому что
он подобно Оуэну хочет сначала создать благоприятную среду, отличную
от современной среды, где новые люди могут свободно
развиваться.

С точки зрения экономической жизнь под одной крышей имеет
целью осуществить максимум комфорта при минимуме расходов
для потребителя и заменить скудное и тягостное семейное хозяйство
громадными коллективными службами с кухней, с отоплением,
освещением, ваннами и прочим.

С точки зрения социальной жизнь под одной крышей имеет ту
же цель, чтобы, "сталкивая" людей самых различных положений в
ежедневных встречах, постепенно чувством взаимного влечения
заменить те их чувства, которые при современном общественном
строе, как он красноречиво говорит, "движутся по восходящей лестнице
ненависти и по нисходящей презрения", а также сделать
жизнь более интересной благодаря расширению связей, интересов

и даже интриг, которые неугомонно копошились бы в этом маленьком
мире.

Фурье неистощим на счет этих двоякого рода выгод. Он с мелочностью
старого приказчика перечисляет и вычисляет все ожидаемые
отсюда сбережения и с пристрастием закоренелого старого
холостяка не нахвалится превосходством жизни с табльдотом над
жизнью в семейной обстановке.

Что же касается выгод морального и социального порядка, ожидаемых
от общинной жизни, то они представляются довольно сомнительными.
Нужно иметь немного простоватое представление о
психике людей, чтобы думать, что благодаря соседству с богатыми
бедные станут вежливыми и учтивыми, а богатые более счастливыми.
Но что касается материальных выгод общей жизни, то они
бесспорны, и доказательством этого является то, что мнимая утопия
Фурье готова стать действительностью в стране, где дороговизна
жизни особенно дает себя чувствовать, - в С-А. Соединенных
Штатах. Там много есть не только холостяков, которые живут и
квартируют в своем клубе, но и молодых семей, помещающихся в
гостиницах. Это уже полуфаланстерцы. Как видно, проницательность
Фурье в этом отношении намного опередила его время, и
тем, которые думают, что доктрины определяются фактами, трудно
было бы в начале XIX века открыть такие факты, которые уже
тогда могли бы подсказать фаланстерскую систему.