Таким образом, в системе Листа впервые определенно чувствуется
влияние экономических опытов Нового Света на европейскую
мысль.
Он сам говорит об этом в одном прекрасном месте:

"Когда судьба, - пишет он, - забросила меня затем в С.-А. Соединенные Штаты,
я оставил все книги. Жизнь - лучшая книга по политической экономии в этой новой
стране. Здесь пустыни превращаются в богатые и могущественные государства... На
наших глазах совершается там прогресс, для которого в Европе потребовался бы целый
ряд веков: целые общества переходят от дикого состояния к пастушескому образу
жизни, от этого последнего к земледелию и от земледелия к мануфактурной промышленности
и торговле. Там можно наблюдать, как земельная рента постепенно
поднимается от нуля до высокой цифры. Там простой крестьянин знает лучше, чем
самые проницательные ученые Старого Света, средства содействовать преуспеянию
земледелия и повышению ренты - он старается привлечь к себе в соседство промышленников
и фабрикантов. Там нарождаются самые резкие контрасты между земледельческими
и промышленными странами и вызывают у них жесточайшие судороги.
Нигде так не ценят путей сообщения и их влияния на моральную и материальную
жизнь народов. Я с жадностью и усердием читал эту книгу и почерпнутые в ней уроки
пытался скоординировать с результатами моих прежних исследований, опыта и наблюдений'.


Если в этом отношении протекционизм Листа находит свои
корни в новейшей истории экономической жизни, то еще более
тесная родственная связь сближает его, очевидно, со старым меркантилизмом.
Сам, впрочем. Лист не скрывал своего восхищения
меркантилистами, и в частности Кольбером. Он обвинял Смита и
Сэя в том, что они не знали их, и в том, что они больше, чем Кольбер
и его последователи, заслуживали названия меркантилистов за
то, что хотели применить к целым нациям упрощенную концепцию,
заимствованную из лавочного обихода: купить дешево - продать
дорого. Однако старые и новые меркантилисты существенно
разнятся между собой в двух отношениях. С одной стороны, господствующая
над мыслью Листа идея промышленного воспитания
удачно замещает идею благоприятного торгового баланса, и в
то время как последняя окончательно отброшена наукой, первая,
наоборот, не наталкивается ни на какое принципиальное возражение
и усвоена такими явно либеральными писателями, как Стюарт
Милль. С другой стороны, меркантилизм в XVII веке является
преимущественно орудием постоянной политики национальной
обособленности, протекционизм же Листа, наоборот, является, по
его мысли, средством приближения народов к единению, построенному
на более справедливых началах. Это переходная система,
обусловленный обстоятельствами прием.

Не являясь прямой наследницей старого меркантилизма, система
Листа не может быть также признана вдохновительницей современного
протекционизма. Даже в Германии в тот момент, когда
она появилась, ее практическое влияние, несмотря на громадный
литературный успех произведения, не было заметно, если не приписывать
ей, равно как и протекционистской кампании, которую
затем вел Лист в своей газете, незначительного повышения пошлин,
принятого таможенным законом в 1846 г. Но либеральные
реформы английского министра Пиля, увенчавшиеся в том же
году уничтожением хлебных законов, шум, поднятый этой мерой

по всей Европе, и освящение, таким образом, фритредерских
идей Кобдена увлекли за собой громадное большинство общества
и на много лет направили европейскую торговую политику по
либеральной стезе. Режим торговых договоров, начатый Наполеоном
III, был выражением этого состояния умов.

Начиная с 1879 г. поднимается над Европой новая протекционистская
волна. Нации возводят между собой все более высокие таможенные
заставы. Можно ли рассматривать новые, установленные
последовательно в Германии и во Франции тарифы как внушенные
идеями Листа?

По-видимому, нет. Ни одна из этих двух стран, ни С.-А. Соединенные
Штаты, оставшиеся верными решительному протекционизму,
не испытывают ныне нужды проделывать свое индустриальное
воспитание. С давних пор они достигли этого сложного состояния,
необходимого, по Листу, для полного распространения их
цивилизации и могущества. В частности, Германии и Соединенным
Штатам не приходится в этом отношении завидовать Англии.

У них мощный коммерческий и военный флот, и их колониальное
могущество растет с каждым днем. Если бы Лист воскрес,
Лист, который с такой силой провозглашал относительную ценность
разных торговых систем, необходимость приспособлять их к
изменчивым условиям времени и наций и временный характер
высоких тарифов, он, может быть, был бы с теми, которые ныне
требуют понижения таможенных застав в интересах более свободного
расширения производительных сил. Не объявлял ли он сам,
что "в несколько десятков лет благодаря усовершенствованию
средств перевозки цивилизованные нации мира будут объединены
в материальном и интеллектуальном отношении так же тесно или
даже еще теснее, чем графства Англии столетие тому назад".

Не только глубокие изменения, совершившиеся за последние
60 лет в международном экономическом положении, не позволяют
серьезно оправдывать необходимостью "индустриального воспитания"
протекционистский режим великих торговых наций. Существенные
черты этого режима явно противоположны тем, которые
начертаны правилами Листа. Земледелие не только не предоставлено
своему естественному развитию, как хотел того Лист, но, наоборот,
как раз аграрный протекционизм во многих случаях (между
прочим, во Франции и в Германии) служил предлогом для общего
усиления таможенных тарифов. Конкуренция американского
хлеба была жесточайшим фактом, который в последнюю четверть
XIX столетия помешал осуществиться в Европе оптимистическим
предсказаниям Листа на счет необходимого оплодотворения земледелия
индустрией. Современные тарифы, охватывающие одновременно
и земледельческие, и индустриальные продукты, представляют
протекционистскую систему, совершенно отличную от
системы Листа. Согласно последней покровительство должно ограничиваться
известными основными отраслями национального

производства, родоначальницами промышленности, от которых
другие, как ветви, питаются соком. Только этим оправдывается установленный
для них особый уход. Такая концепция, которая
ищет в протекционизме лишь могучего стимула и агента прогресса,
является по существу своему активной. Но тариф, который безразлично
покровительствует всем предприятиям, который не различает
отраслей оплодотворяющих от оплодотворяемых и поднимает
одинаково все цены, - такой тариф имеет тот единственный
результат, что каждый производитель благодаря этому теряет с одной
стороны то, что он приобретает с другой. Такой тариф оставляет
незатронутым взаимное положение производств и представляется
скорее не средством стимулирования производительных сил,
а общим оружием защиты против иностранной конкуренции. По
существу он консервативен и сдержан.

Правда, таможенные тарифы никогда не являются результатом
применения какой-нибудь экономической доктрины. Они получаются
из компромисса между могущественными интересами, часто
не имеющими ничего общего с интересами общества, и соображениями
политического, финансового и избирательного характера,
играющими иногда в их установлении преобладающую роль. Следовательно,
где-нибудь в другом месте - не в действующих таможенных
тарифах, а в последующих доктринах - нужно искать (если
только он есть где-нибудь) след протекционистских идей Листа.

Единственная полная система протекционизма, появившаяся
со времени Листа, принадлежит американцу Кэри. Фритредер в
своих первых книгах, Кэри с 1848 г. повернул к протекционизму, и
его идеи, развитые в большом произведении "Принципы социальной
науки", опубликованном в 1858-1859 гг., имеют поразительное
сходство с идеями его немецкого предшественника.

Подобно Листу Кэри нападает на промышленное господство
Англии и на место идеала международного разделения труда ставит
идеал независимых наций, посвящающих себя каждая всем отт
раслям экономической деятельности и выявляющих, таким образом,
свою собственную индивидуальность. Свобода торговли стремится,
по его мнению, "учредить для всего мира одну мастерскую,
куда должны свозиться сырые материалы со всего земного шара по
весьма дорогой плате за перевозку". Задача системы замедлить или
помешать к выгоде одной нации прогрессу других. Ибо общество
процветает и обогащается тем больше, чем больше оно по типу
приближается к производительной ассоциации, выполняющей
множество различных работ, производительных операций, которые
создают друг для друга рынок сбыта и взаимно оплодотворяются
благодаря одной друг с другом связи. Только такая ассоциация
способна развить "скрытые способности" человека и увеличить
его господство над природой. Этими двумя чертами можно определить
экономический прогресс. Это в несколько измененной форме
определение "нормальной нации", или сложного состояния, любезного
Фридриху Листу. И у него тот же идеал беспрерывного прогресса,
поставленный как предмет торговой политики на место непосредственного
обогащения.

После Листа Кэри еще более подробным образом показывает,
какое благодетельное воздействие окажет на сельское хозяйство
близость народившихся благодаря покровительству индустрий.

Но у Кэри наряду с уже известными нам аргументами на счет
выгод, какие извлекают земледельцы из своего контакта с промышленными
центрами, мы находим также много весьма спорных
аргументов, которым он, однако, придает большое значение.

По мнению Кэри, протекционизм, предоставляя в распоряжение
земледелия близкие рынки сбыта, освобождает его от чрезмерной,
в его глазах, дани, которую оно уплачивает за перевозку на
дальние расстояния. К этому аргументу, на который Лист ссылается
лишь мимоходом, американский автор возвращается поминутно.
Но если Америка, как уже справедливо заметил Стюарт Милль,
согласна нести такие издержки, это доказывает, что она даже таким
образом, благодаря международному обмену, обеспечивает себе
больше мануфактурных предметов, чем если бы она вырабатывала
их сама.

Другой не менее спорный аргумент заключается в следующем:
вывоз сельскохозяйственных продуктов, говорит Кэри, истощает
почву страны, ибо эти продукты потребляются не на месте и потому
содержащиеся в них оплодотворяющие элементы не восстанавливаются
в почве, что имело бы место при наличии промышленного
населения в соседстве. Но, основательно замечает тот же Стюарт
Милль, не свобода торговли принуждает Америку вывозить
свой хлеб, и если она это делает, то это значит, что истощение почвы
представляется ей неудобством незначительным по сравнению
с выгодами, доставляемыми вывозом.

Наконец, Кэри одним из первых экономистов увидел в протекционизме
средство для повышения заработной платы. Сложное
экономическое состояние, говорит он, создает жаркую конкуренцию
между предпринимателями, ищущими труда, а от этой конкуренции,
естественно, выигрывают рабочие. Но выгода от этого
(если предположить, что она существует), кажется, должна с избытком
компенсироваться вздорожанием средств существования.

Как видно, Кэри, исходящий из тех же основных концепций,
как и Лист, строит, однако, менее солидную аргументацию. Немецкий
автор несравненно выше своего американского последователя
как талантом изложения, так и научной ценностью своей защиты.
К тому же Лист значительно умереннее Кэри. Кэри не довольствуется
индустриальным покровительством, он требует и аграрного
также покровительства; кроме того, предлагаемые Листом умеренные
ставки кажутся ему крайне недостаточными.

Несмотря на всю близость, Кэри вдохновляется, однако, не Листом.
Он читал "Национальную систему" и цитирует ее, но аналогичные
посылки он мог найти уже в американской экономической
литературе. Не столько книги, сколько американская экономическая
жизнь, развивавшаяся у него на глазах, способствовала формированию
его идей. Констатируя прогресс Америки при наличии
протекционистского режима, наблюдая в этой совершенно новой и
едва заселенной стране рост производительности почвы вместе с
ростом колонизации и приумножение богатств по мере уплотнения
населения, он составил себе представление о необходимости
для страны вести политику обособления, чтобы поскорее использовать
ее безграничные богатства. Более счастливый, чем Лист, он
видел, как его идея воспринималась если не представителями науки
его страны (в большинстве своем оставшимися противниками),
то по крайней мере американскими политиками, которые широко
применяли ее на практике.

Появление доктрины Кэри нельзя, следовательно, приписать
непосредственному влиянию Листа. Оказала ли она воздействие на
европейские доктрины?

Бесспорно, благодаря Кэри многие фритредеры, в том числе
знаменитейший из них Стюарт Милль, восприняли идею умеренного
покровительства для нарождающихся отраслей промышленности
- уступка, впрочем, довольно платонического свойства, неприменимая
к старым странам, уже прошедшим школу воспитания,
и тем более полезная для новых стран.

Но могут ли современные протекционисты объявить себя законными
наследниками Листа?

За отсутствием систематической работы не всегда легко выделить
их идеи из массы статей, речей и брошюр, по которым они
рассеяны. Однако если оставить в стороне тех, которые ограничиваются
воспроизведением меркантилистской теории торгового баланса,
большинство, по-видимому, опираются более или менее отчетливо
на следующие два аргумента: 1) на полезность для нации
завоевать свою экономическую автономию', 2) на патриотическую
необходимость сохранить для отечественных производителей национальный
рынок. JTH два положения, более или менее ясно признанные
и принятые к руководству в политике, будучи применены
на практике со всеми их логическими последствиями, привели бы
к тому, что сделалась бы бесполезной всякая внешняя торговля, и
ограничили бы навсегда нацию только пределами тех богатств, которыми
случайно наделила ее природа, и свели бы до минимума
ее участие в пользовании другими богатствами, которыми обладает
весь остальной мир. Эти положения, конечно, не безусловно чужды
мировоззрению Листа. Но они носят у него второстепенный и
подчиненный характер. Никогда он не смотрел на них как на постоянный
опорный пункт для торговой политики.

Лист часто говорит о том, чтобы сделать нацию с помощью индустрии
независимой от иностранного рынка. Он признает самой
богатой нацией ту, которая "доведет всякого рода производства до

высшей точки и земледелие коей сможет доставлять фабричному
населению большую часть продуктов питания и сырья, в которых
оно нуждается". Но он тотчас же признает, что такие преимущества
составляют исключительную привилегию, и он называет безумной
нацию, которая захотела бы "с помощью разделения труда или с
помощью туземного производства получить предметы, на изготовление
которых она не призвана природой и которые международное
разделение труда или внешняя торговля смогут обеспечить ей
лучшего качества и по самой дешевой цене". Полная автономия
есть, таким образом, по его мнению, несбыточный идеал. Однако
нельзя отрицать, что известными выражениями он способствовал
распространению той ложной мысли, что страна, заимствующая за
границей значительную часть своего потребления, является зависимой
от заграницы. В действительности же она не больше зависит
от заграницы, чем заграница от нее. Кто зависит один от другого:
покупатель или продавец? Есть только один случай, когда выражение
"зависимый" оправдывается, - это тот случай, когда чужая
страна становится единственным поставщиком известных товаров;
в таком случае покупатель находится в зависимости от нее. Лист
имел в виду именно промышленную монополию Англии. Но ныне
такой монополии больше не существует.

Лист говорит также о "сохранении для отечественных производителей
внутреннего рынка". Но эта гарантия, по его мысли, по необходимости
ограничена тем временем, пока нация пытается создать
у себя индустрию, ибо впоследствии чужестранная конкуренция
становится, наоборот, желательной, чтобы "предохранить фабрикантов
и купцов от отсталости и беспечности".

Никогда Лист не помышляет сделать из экономической автономии
или из желания сохранить внутренний рынок главный рычаг
протекционистской политики. Создание туземной промышленности
- таково для него единственно возможное оправдание покровительственных
пошлин, но как раз на этом пункте современные
протекционисты не могут настаивать, не впадая в анахронизм.

Таким образом, ни в практической политике, ни в теории протекционизм
Листа не оставил заметных следов. Поэтому в ином
месте, в его более общих взглядах нужно искать источник его влияния
и права на занимаемое им в истории экономических идей место.


3. Истинная оригинальность Листа

На первом месте его метод. Лист первый систематически пользовался
историей и историческими сравнениями как орудием доказательства
в политической экономии, и хотя он не претендовал на
роль основателя, однако блестящее применение, сделанное им из
этого метода, позволяет поставить его в один ряд или даже выше
тех экономистов, которые в то же время стремились сделать, не без