Если, с одной стороны, их личное влияние на нашу экономическую
историю было значительно, то, с другой стороны, следует
признать, что в их учении заложены зародыши почти всех критических
и конструктивных идей, которые будут характеризовать социализм
в течение XIX столетия. Их учение представляет для социализма
как бы предисловие или оглавление.

Прежде всего мы встречаем у них множество формул, которые
станут классическими в социалистической литературе. "Эксплуатация
человека человеком" - эта мысль была до 1848 г. чрезвычайно
популярной формулой. Выражение "борьба классов", заменившее
ее со времени Маркса, ничего другого не означает. Раньше Луи
Блана они говорят об "организации труда". Точно так же раньше
Маркса они говорят об "орудиях труда" для обозначения недвижимых
и движимых капиталов. Хотя мы и не поместили их среди социалистов-ассоциационистов,
однако они больше, чем кто-либо
другой, провозглашали "ассоциацию" как высшую форму производительной
организации. Они предвидели, как социалисты должны
использовать теорию ренты: раньше Генри Джорджа они говорят о
том, "какое сделают некогда применение из теорий Мальтуса и Рикардо
о ренте", и "излишек хороших земель над плохими" предназначают
для удовлетворения "общих потребностей нового общества".
Впрочем, у них встречаются и иного рода проекты, ничего в
себе специфически социалистического не заключающие. Так,
мысль об участии в прибылях впервые, по нашему мнению, развивается
в одной статье "Производителя".

Чем больше читаешь "Доктрину Сен-Симона", тем больше поражаешься
этим замечательным догадкам и незаслуженному забвению,
покрывшему ее, несмотря на это. Друг Маркса Энгельс
уже отметил у Сен-Симона "гениальную прозорливость, благодаря
которой почти все идеи последующих социалистов не из экономической
специально области находятся у него в зародыше". Под специально
экономическими идеями, о которых говорит Энгельс и
которых Сен-Симон, по его мнению, не знал, Энгельс разумеет
марксову теорию прибавочной стоимости. Но, по нашему мнению,
не недостаток, а скорее заслуга основывать социализм не на сомнительной
теории стоимости, а поставить его на надлежащую почву,
общественную по своему характеру.

У сенсимонистов находят не только новые формулы, но и все те
крупные расхождения во взглядах, которые послужат в XIX столетии
поводом для схваток между социалистами и экономистами, -
столь глубокие расхождения, что они часто будут мешать им понять
друг друга. Попытаемся по возможности определить их, чтобы
дать возможность читателю ориентироваться в лабиринте доктрин
в то время, когда происходит расслоение между этими двумя
крупными течениями экономической мысли.

а) Адам Смит, Рикардо, Ж.Б.Сэй определенно отделяли область
политической экономии от области общественной организации.
Мы уже говорили, что частную собственность они рассматривали
как общественное явление, принимаемое ими без всякого спора.
Вне их обсуждения остаются и способ ее распределения и перехода,
и причины, определяющие его, и последствия, вытекающие из
него. Под разделением, или распределением, богатств они понимают
просто разложение годового дохода между факторами производства.
Их интересует, каким способом определяется высота процента,
ренты и заработной платы. Их теория распределения есть
не что иное, как теория цены услуг. Эта теория не занимается индивидами;
социальный продукт согласно этой теории распределяется
по необходимым законам между безличными факторами:
Землей, Капиталом и Трудом. Иногда они для удобства дискуссии
олицетворяют эти факторы (когда они говорят о землевладельцах,
капиталистах и рабочих), но это в сущности не меняет дела.

У сенсимонистов и социалистов проблема распределения богатств
состоит главным образом в том, чтобы установить, как распределяется
между людьми частная собственность. Почему некоторые
люди - собственники, а другие нет? Почему орудия труда,
земля и капитал так неравномерно распределяются? Почему вытекающие
из этого распределения индивидуальные доходы так неравномерны?
Вместо обсуждения абстрактных факторов производства
социалисты задаются рассмотрением живых индивидов или социальных
классов и отношений, которые установлены между ними
положительным правом. Эти две концепции определения богатств
и вытекающие из них две различные проблемы - одна чисто экономическая,
а другая прежде всего социальная - будут существовать
бок о бок в течение всего столетия, да так, что между ними часто
не будут делать никакого различия.

б) Другое существенное различие заключается в способе, каким
экономисты и социалисты представляют себе противоположность
между общим интересом и частным.

Классики противополагают интересу потребителей, который
есть интерес всех, интерес производителей, который является частным
интересом.

Сенсимонисты, а после них все социалисты поставят на место
этой противоположности противоположность между трудящимися
и праздными людьми, как позже это будут выражать более узкой
формулой, - между рабочими и капиталистами. Общий интерес -
это интерес трудящихся, а частный интерес - это интерес праздного
человека, живущего за счет трудящегося. "Мы уже много раз
отмечали, - говорит Анфантен, - недостаток принятой экономистами
наших дней классификации: названия производителей и потребителей
не точным образом указывают на существующие между
членами общества отношения, ибо поистине отличительным
признаком, отделяющим их друг от друга, является труд или праздность".
Из этого различия во взглядах естественно вытекают совершенно
различные концепции общественной организации. По
мнению экономистов, общество должно быть организовано в интересах
потребителя, и общий интерес осуществляется тогда, когда
находит удовлетворение потребитель; по мнению же социалистов,
общество должно быть организовано в интересах рабочих, и общий
интерес достигается тогда, когда последние получают свою справедливую,
поднявшуюся до максимума часть социального продукта.

в) Наконец последняя, не менее важная разница. Классики стараются
свести к научным законам кажущийся беспорядок индивидуальных
действий, и когда им удается достичь этого, они так поражаются
открытой ими глубокой гармонией в людских отношениях,
что отказываются вносить в них какое-нибудь улучшение.
Для них достаточно показать, как спонтанные социальные силы,
вроде, например, конкуренции, ограничивают эгоизм и заставляют
его с течением времени содействовать торжеству общего интереса;
они не задаются вопросом: не может ли действие этих сил стать
менее жестоким, нельзя ли колесики открытого ими тайного механизма
смазать маслом и заставить весь механизм функционировать
с большей эластичностью?

Наоборот, сенсимонисты, к которым по этому пункту надо присоединить
и Сисмонди, поражены медлительностью, неуклюжестью,
а также и жестокостью, с которыми часто действуют спонтанные
социальные силы, и они озабочены тем, чтобы на место их поставить
сознательную и разумную деятельность общества. Спонтанному
примирению интересов они противополагают искусственное
и с увлечением разыскивают средство для его реализации. Отсюда
бесчисленные попытки открыть новый механизм, способный
заменить спонтанный механизм. Отсюда часто по-детски наивные
проекты для осуществления координации и ассоциации экономических
сил. Эти, по необходимости осужденные на неудачу, попытки
дадут в руки противников социализма лучшее оружие для борьбы
с ним. Несмотря на это, не все эти попытки останутся безрезультатными,
некоторые из них окажут очень значительное влияние
на социальное развитие. Эти расхождения между политической
экономией и социализмом впервые со всей силой отмечены в
учении сенсимонистов. Ныне для нас вовсе неважно, что школа
стала посмешищем, и эксцентричность Анфантена положила конец
ее пропаганде в тот самый момент, когда с успехом стала развиваться
школа Фурье. В истории доктрин важно выдвигать на
первый план идеи. Сенсимонизм же представляется нам, бесспорно,
первым самым красноречивым и самым проникновенным выражением
чувств и идей, которые составляют содержание социализма
XIX столетия^.

Глава III. СОЦИАЛИСТЫ-АССОЦИАЦИОНИСТЫ

Мы называем социалистами-ассоциационистами таких социалистов,
которые думали, что для разрешения всех социальных вопросов
достаточно внести свободную ассоциацию, лишь бы она была
организована по заранее составленному плану, каковой, впрочем,
изменяется в соответствии с социалистической системой, которая
выдвигает его.

Они отличаются от сенсимонистов тем, что последние искали
разрешения скорее в социализации, чем в ассоциации, и в этом
смысле были истинной предтечей коллективизма; но социализация
совсем не то же, что ассоциация. Социализация имеет в виду
Общество (с заглавной буквы) и стремится захватить в коллективную
организацию всех членов нации, и потому слово "национализация"
было бы более подходящим. Ассоциационизм, более индивидуалистичный
по своей природе, боится, как бы индивид не
потерялся в массе, и предпочитает сохранить его с помощью организации
маленьких автономных групп; последним, впрочем, разрешается
свободно вступать в федерацию между собой; но объединение,
если оно будет иметь место, придет снизу, а не сверху.

С другой стороны, ассоциационисты отличаются от экономистов
либеральной школы тем, что они ставят перед собой задачу
посредством ассоциаций создать новую среду. Так же как и либеральные
экономисты, они хотят свободного проявления всех частных
сил; только они думают, что именно при современном экономическом
режиме эти силы подавляются, за исключением разве
некоторых привилегированных. Они думают, что свобода и индивидуальность
могут распуститься постольку, поскольку они будут
перенесены в новую среду. Но эта среда не создается сама собой,
нужно ее насадить, как садовник насаждает цветы в своих оранжереях.
И потому каждый из изобретателей-ассоциационистов имеет
свой план организации и даже, как они не боятся говорить это, свой
секрет'. Такому главным образом представлению искусственной
среды, созданной в современном общественном организме и как
бы изолированной от него особыми непроницаемыми перегородками,
этот социализм обязан своим эпитетом "утопический".

Конечно, если бы они ограничились указанием на то, что социальная
среда должна и может вопреки так называемым перманентным
и непреложным законам быть предварительно видоизмененной,
чтобы можно было видоизменить человека, и что ассоциация
есть могущественнейшее средство для реализации этого видоизменения,
они ничего другого не сделали бы, как только возвестили
бы почерпнутую из наблюдения истину и предупредили бы
всех тех деятелей, которые ныне практически ищут разрешения
социального вопроса то в синдикализме, то в кооперации, то в замене
лачуг городами-садами.

Но если бы они смогли реализовать свои планы, то появляется
опасение (о чем можно судить по склонности к победам, проявленной
всеми теми лицами, которых они брали за объект своих экспериментов
даже в узком масштабе), что свобода еще менее уживалась
бы с этой новой средой, чем с современной. Они, однако, с величайшим
негодованием отвергли бы мысль о том, что они хотят
создать искусственную среду. Они, наоборот, утверждали, что современная
социальная среда искусственна и что речь идет не о создании,
а об открытии среды, уже приспособленной к истинным

потребностям человека в силу естественной или провиденциально
предустановленной гармонии. В сущности это идея естественного
порядка физиократов, с той, однако, разницей, что мечта их об
этом мнимом естественном порядке была совершенно отличной
от мечты физиократов, каковое обстоятельство доказывает, что так
называемый естественный порядок менее всего естествен, потому
что он меняется в зависимости от глаз, которые рассматривают его.
Но, судя по их заявлениям, их представление об этом порядке таково,
что можно было бы счесть его заимствованным у Кенэ или у
Ривьера; например, представление Оуэна, цитируемое нами по
Доллеану: "Коммуна есть непосредственный агент Бога, посланный
с целью установления гармонии между обществом и природой".
Это истинно физиократическая теория о "добром деспоте".
Что касается Фурье, то он сравнивал себя с Ньютоном, потому что
он открыл закон тяготения страстей и думал, что его "гениальный
выпад", как скажет впоследствии Золя, позволит использовать данные
Богом страсти.

Важно отметить, что этот социализм наметил определенную
реакцию против революции 1789 г., потому что последняя ненавидела
ассоциацию как пережиток рабства старого режима, как цепи
для индивида и не только воздержалась от того, чтобы вписать ее в
декларацию прав человека, но и формально запретила ее во всех
областях, и известно, что только с недавних пор эти запрещения
сняты во Франции. Ничего не было более противного духу революции,
чем мечтания этих новых основателей мирского строя, которые
назывались Оуэном, Фурье и Кабэ.

Впрочем, люди 89-го года не совсем ошибались и не из страха
только перед корпорациями и конгрегациями старого времени думали,
что ассоциация очень опасна для свободы индивидов.
Итальянская пословица говорит: "У кого есть союзник, у того есть
господин", и либеральная экономическая школа всегда более или
менее разделяла эти опасения, которые, впрочем, могут найти подтверждение
в многочисленных актах деспотизма синдикатов, как
капиталистических, так и рабочих.

Но социалисты-ассоциационисты первой половины столетия
еще более, чем Сисмонди и сенсимонисты, были ошеломлены
новым тогда явлением -конкуренцией. Борьба из-за прибыли между
промышленниками, из-за заработной платы между рабочими,
завязавшаяся вскоре после того, как были разбиты кадры старых
корпораций, им представлялась апокалипсическим зверем, и с замечательнейшей
прозорливостью они предсказали, что конкуренция
приведет к монополии. Они не хотели ни той, ни другой, и ассоциация
- не корпоративная ассоциация, о которой они, по-видимому,
не заботились, а кооперативная - им представлялась единственным
средством, способным уничтожить конкуренцию, не
уничтожая свободу и запросов производства. И еще никто не говорил,
что они ошибались.

Самыми внушительными представителями ассоциационистского
социализма являются Роберт Оуэн и Шарль Фурье. Оба -
ближайшие современники; первый родился в 1771 г., а второй - в
1772 r.^ они, однако, оставались почти совершенно чуждыми друг
другу. Оуэн, по-видимому, никогда не оказывал ни малейшего внимания
системе Фурье, а последний, если и говорит иноща о "плане
общины Оуэна", то делает это всегда с неудовольствием и знает
Оуэна, по-видимому, только по слухам.

Это взаимное незнакомство не делает чести ни духу их наблюдательности,
ни скромности. Но это очень легко объяснимо. Действительно,
хотя их и сближает план социальной реорганизации,
предваряемой автономными ассоциациями, микрокосмами, предназначенными
служить моделью для будущего общества, или,
лучше сказать, ферментами, способными его зародить, или, еще
лучше, хотя сближал их тот факт, что после своей смерти они оба
оказались отцами одной "дочери" - Кооперации, тем не менее они
были людьми совершенно различного круга. Не впадая здесь в риторический
тон и не прибегая для этого к излюбленным параллелям,
мы все-таки должны сказать, что Оуэн был очень богатым
промышленником, одним из самых значительнейших и влиятельнейших
людей своей страны и своего времени; между тем как
Фурье был лишь мелким торговым служащим и, как он сам себя
величал, "лавочным сержантом", а впоследствии мелким рантье,
репутация которого с большим трудом и медленно выходила за
пределы узкого круга его друзей. Но, как ни трудно этому поверить,
фабрикант-миллионер был большим социалистом, коммунистом,
бойцом, памфлетистом, лектором, антиклерикалом в том смысле,
какой придается этому слову ныне, между тем как его тщедушный
соперник был старым бобылем с привычками старой девы, который
выходил из дома только затем, чтобы послушать военную музыку,
усидчивым писателем, заставлявшим себя писать ежедневно
одинаковое число страниц и терпеливо ждавшим благотворителя,
который никогда не приходил.

Ассоциационистский социализм имеет и других представителей,
кроме этих двух корифеев. Мы дадим здесь место Луи Блану,
а затем Леру и Кабэ.

РОБЕРТ ОУЭН

Среди всех социалистов Роберт Оуэн представляется чрезвычайно
оригинальной и даже единственной фигурой. Где можно было бы
найти другого такого же человека, который, как он, был бы крупным
фабрикантом (businessman) и одним из князей индустрии своего
времени? И социализм Оуэна был не простой филантропией
доброго хозяина. Правда, он не был социалистом-революционером:
он отказался принять участие в чартистском движении, которое
ныне показалось бы весьма безобидным. Он никогда не намечал
целью рабочих экспроприацию капиталистов, он пропагандировал
идею создания новых капиталов, и еще ныне в этом заключается
разница между кооператистской и коллективистской программами.
Тем не менее он был социалистом в истинном смысле
этого слова и даже коммунистом. Он даже, вероятно, первым водрузил
имя социализма как знамя^

С другой стороны, хотя он был большим охотником до построения
утопических общин, скоро угасавших, однако вместе с тем он
не переставал быть инициатором бесчисленных реформ и учреждений
самого практического характера, которые после него расширились
и выросли, - это так называемые патрональные учреждения.

Действительно, хотя мы поместили его среди ассоциационистов,
однако не следует думать, что ассоциация была у него единственным
средством разрешения социального вопроса. По правде
сказать, он делал понемногу попытки со всеми средствами.

Он начал с патрональных учреждений. На его фабрике в НьюЛанарке
были уже осуществлены почти все те институты, которые
впоследствии будут фигурировать в социальных отделах выставок:
рабочие жилища с садиками, столовые, фабрично-заводские лавки,
сберегательные кассы и т.д.

Кроме того, он на полвека предупредил фаб...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• 22
• 23
• 24
• 25
• 26
• ...
• 56
• 57
• 58

Поділитися у соцмережах