Большинство экономических статей в этой газете принадлежит
перу Анфантена. Газета существовала только один год, но новое
учение находило многочисленных приверженцев. Все были убеждены
в том, что идеи Сен-Симона дают основы для истинно современной
веры, предназначенной вытеснить одновременно и разлагающийся
католицизм, и политический либерализм, чисто отрицательную,
по их мнению, доктрину.

Для укрепления уже существовавшей между ними интеллектуальной
связи эти энтузиасты организовали нечто вроде иерархического
общества, главой которого была коллегия, состоявшая из шефов,
носивших название "отцов"; далее по нисходящим степеням
распределялись сыновья, которые друг друга называли братьями.
Этот характер организованной секты сенсимонизм принял в 1828 г.
по инициативе Евгения Родригеса. В то же время они поручили
одному из своей среды, Базару, публично изложить свое учение в
целом ряде лекций. Эти лекции читались с 1828 по 1830 г. перед избранной
аудиторией, где присутствовало много людей, впоследствии
сыгравших выдающуюся роль в истории Франции: Фердинанд
Лессенс, А.Каррель, Карно, братья Перейр, Мишель Шевалье. Лекции
были потом опубликованы в двух томах под заглавием
"Exposition de la Doctrine de Saint-Simon" ("Изложение доктрины
Сен-Симона"). Второй том посвящен главным образом философии
и морали. Первый содержит социальную доктрину школы и составляет,
по справедливому замечанию Менгера, "один из замечательнейших
памятников современного социализма".

К несчастью, под влиянием Анфантена философская и мистическая
сторона сенсимонизма получала все большее преобладание
над социальной. Она приведет школу к гибели.

По мнению сенсимонистов, недостаточно развернуть перед современным
человечеством картину его будущего социального
строя; нужно, говорят они, заставить его полюбить этот строй, желать
его всеми силами своего чувства, создать между людьми то
единство действия и мысли, которое может исходить лишь из общего
религиозного убеждения. Сенсимонизм становится религией
с культом, с моралью, с организованными проповедями, с церквами,
основывающимися в разных пунктах территории, с апостолами,
уходящими в далекие страны с благовестным словом. Странное
и достойное изучения явление - этот кризис религиозного мистицизма
у людей утонченной научной культуры, враждебных установленным
религиям и в большинстве своем, казалось бы, более
подготовленных для устройства разных предприятий, чем для основания
нового христианства.

Анфантен и Базар были первосвященниками нового культа. Но
Базар скоро устранился, и Анфантен остался один "верховным отцом".
Уединившись с сорока учениками в одном доме Менильмонтани,
он вел с ними с апреля по декабрь 1831 г. нечто вроде монастырской
жизни, между тем как вне велась живейшая, как никогда,
пропаганда в газете "Le Globe" ("Глобус"), ставшей с июля 1831 г.
собственностью школы. Эта своеобразная жизнь была прервана судебными
преследованиями, закончившимися осуждением Анфантена,
Дюверже и Мишеля Шевалье судом присяжных на один год
тюремного заключения за организацию незаконного общества. Это
было сигналом к разброду школы.
Последняя и самая шумная фаза жизни школы более всего поражала
современников. Сенсимонизм как религия затмил и отодвинул
на некоторое время на задний план сенсимонизм как социальную
доктрину, подобно тому как впоследствии позитивистская
религия вытеснит в умах общества позитивную философию. Нас
интересует здесь исключительно социальное учение сенсимонизма
в том виде, в каком оно содержится в первом томе "Изложения
доктрины Сен-Симона".

Это совершенно новое учение. Его можно рассматривать как
оригинальное исследование, а не только как итог идей Сен-Симона.
Оно принадлежит, вероятно, в равной мере Базару и Анфантену.
Но экономические идеи, почти наверное, были выработаны последним;
впрочем, в создании их ему должна была много помочь
работа Сисмонди. Произведение замечательно как своим строго
логическим построением, так и идейным содержанием. Постигшее
его забвение почти трудно объяснить, в особенности когда сравниваешь
его с грудой посредственных произведений, доживших до
наших дней. Однако ныне оно, по-видимому, вызывает к себе новый
интерес и его стремятся поставить на высокое место, которое
ему по праву принадлежит в социальной литературе XIX века.-

Аоктрина Сен-Симона целиком сводится к критике частной собственности.


Экономист может критиковать частную собственность с двух
различных точек зрения: с точки зрения распределения или производства
богатств, иначе говоря, с точки зрения справедливости
или полезности. "Доктрина" нападает на наш социальный строй одновременно
с двух сторон и группирует воедино большинство тех
аргументов, которые в течение XIX столетия будут направлены
против собственности. Выполняя эту свою двойную задачу, она,
впрочем, опирается на идеи Сен-Симона.

а) Сен-Симон противопоставлял в новом обществе бездельников
трудящимся. Индустриализм должен дать место лишь вторым.
Только способность и труд дают в принципе право на вознаграждение.
Однако по странному противоречию Сен-Симон рассматривал
капитал как личное "положение", оправдывающее особое
возмещение. Тут вступаются сенсимонисты. Не очевидно ли, в
самом деле, что частная собственность на капиталы составляет последнюю
из привилегий? Революция смела преимущества касты.
Она уничтожила право старшинства, которое освящало в семье неравенство
детей. Но она сохранила индивидуальную собственность,
собственность, которая освящает самую несправедливую из
привилегий - право собственника "взимать премию с труда других".
Ибо этим правом получать доход, не трудясь, определяется
собственность у сенсимонистов. "Собственность в самом обычном
понимании этого слова составляется из богатства, которое не служит
для непосредственного потребления и которое ныне дает право
на доход. В этом смысле она включает земельный фонд и капиталы,
т.е., выражаясь языком экономистов, фонд производства.

Для нас земельный фонд и капиталы, каковы бы они ни были,
суть орудия труда: землевладельцы и капиталисты (два класса, которые
в этом смысле нельзя отличить один от другого) суть хранители
этих орудий', их функция -распределять орудия труда между
трудящимися. Это распределение производится с помощью особых
операций, в результате коих получаются процент, заработная
плата, рента". Таким образом, рабочий вследствие ограничения
собственности узким кругом нескольких лиц вынужден отдавать
собственнику часть плодов своего труда. Такое принуждение есть
не что иное, как "эксплуатация человека человеком", эксплуатация
тем более ненавистная, что, подобно феодальным привилегиям,
она благодаря институту наследования перманентна как для эксплуатируемых,
так и для эксплуататоров.

Если бы сенсимонистам возразили, что землевладельцы и капиталисты
не являются непременно бездельниками, что многие
из них на самом деле работают, чтобы умножить свой доход, они
ответили бы, что вопрос не в этом. Несомненно, часть их дохода
может происходить от личного труда, но доход, который они получают
в качестве землевладельцев или капиталистов, очевидно, может
происходить только от труда других. Вот где эксплуатация.

Не в первый раз встречаемся мы с этим словом. Уже Сисмонди,
как мы помним, пользовался им. Впоследствии мы увидим его под
пером Карла Маркса и других писателей. Однако все они - и Сисмонди,
и сенсимонисты, и Карл Маркс - придают ему неодинаковый
смысл. Нам кажется полезным теперь уже установить различие
в понимании этого термина, который играет такую важную
роль в социалистической литературе и так чреват неясностями.

Сисмонди, как мы знаем, считает доход с собственности законным.
Но он допускает, что рабочий может быть эксплуатируем.

Когда? Когда его платы едва хватает на существование, в то время
как хозяин его живет в богатстве; когда его заработная плата не
достигает того, что Сисмонди считает справедливой платой. Следовательно,
эксплуатация есть злоупотребление, а не органический порок,
свойственный самой природе нашего экономического строя.
Эксплуатация происходит "иногда", но она не необходима. Можно
устранить ее, не прибегая к уничтожению всей системы. В этом общем
и немного неопределенном смысле (что, кажется, связывает
ее с трудноопределимой идеей "справедливой цены") эксплуатация,
заметим это, встречается в нашем экономическом мире в самых
разнообразных видах. Она не составляет исключительного
свойства отношений хозяина к рабочему. Она происходит всякий
раз, как кто-нибудь злоупотребляет исключительным положением
(невежеством, боязливостью, слабостью, изолированностью), чтобы
купить или продать свои услуги или свои товары по слишком
низкой или слишком высокой цене.

У сенсимонистов, наоборот, эксплуатация является органическим
недостатком, пороком нашего социального строя. Она присуща
частной собственности и образует ее необходимое следствие.
Эксплуатация - не простое злоупотребление, а самая характерная
черта всей системы, поскольку основным атрибутом частной собственности
является как раз право получать продукт, не трудясь. Таким
образом, эксплуатация не ограничивается рабочими. Она распространяется
на всех тех, кто платит дань землевладельцу. Промышленник
тоже является ее жертвой, платя процент за деньги,
взятые на предприятие.

Зато прибыль предпринимателя происходит не от эксплуатации
рабочего, она есть просто плата за труд управления. Конечно,
хозяин может злоупотреблять своим положением, чтобы свести до
крайней степени заработную плату рабочего. В этом смысле сенсимонисты
скажут вместе с Сисмонди, что рабочий эксплуатируется.
Но это не необходимо. Наоборот, сенсимонизм предвидит в будущем
индустриальном обществе широкую практику вознаграждения
за исключительные способности. И в этом замечательная черта
его теории.

Маркс тоже представляет себе эксплуатацию как органический
порок капитализма. Но он придаст этому выражению совсем иной,
чем у сенсимонистов, смысл. Вдохновляемый английскими социалистами,
он видит происхождение эксплуатации в особенностях
обмена. У него только труд рабочего создает всю ценность продуктов;
вследствие этого процент и прибыль могут быть лишь кражей,
совершенной у рабочего. Доход предпринимателя так же несправедлив,
как и доход капиталиста или землевладельца*.

Эта последняя теория кажется гораздо более радикальной, чем
предыдущая, потому что она осуждает всякий иной доход, кроме
заработной платы рабочего; на самом же деле она представляется
значительно более хрупкой. Достаточно будет показать, что ценность
продуктов происходит не от физического труда, чтобы низвергнуть
все построение Маркса. Теория ценности никогда не составляла
затруднения для сенсимонистов. Очень простая теория
их покоится на очевидной разнице между доходами от труда и доходами
от собственности. Никто не может оспаривать ее. Она была
установлена уже Сисмонди. Чтобы устранить вывод, который они
делают из нее, - незаконность нетрудового дохода, безусловно, необходимо
найти для этого дохода иное, помимо труда, основание и
открыть новое оправдание для существенного атрибута собственности.


Делают попытки отыскать его в нуждах производства. Частная
собственность с присущим ей доходом становится законной в глазах
все более и более растущего числа экономистов благодаря тому
стимулу, который она сообщает производству и накоплению богатств.
Это самая прочная почва, на которую можно встать для защиты.
На нее, между прочим, встали физиократы.

Но сенсимонисты с самого начала устраняют такую аргументацию
и нападают на частную собственность во имя социальной полезности
так же горячо, как во имя справедливости. Интересы производства,
равно как и интересы распределения, требуют, по их
мнению, ее исчезновения.

б) Тут мы подходим ко второй точке зрения сенсимонистов;
Сен-Симон не развивал ее, ограничившись лишь некоторыми намеками.
Мы говорим о той идее сенсимонистов, сообразно которой
собственность, как и политический строй, должна быть наилучшим
образом организована в интересах производства. Позволяет
ли частная собственность достичь этой цели?

Как она может допустить это, говорят сенсимонисты, если существует
современный способ передачи орудий труда?

Капиталы передаются наследованием. "Случайность рождения"
избирает лиц, которые являются хранителями и исполнителями
наитруднейшей функции - наилучшего использования орудий
производства. В интересах общества было бы поручить их наиболее
способным людям, распределить их между местностями и
производствами, где чувствуется в них наибольшая нужда, "не боясь,
что в какой-нибудь отрасли производства будет недостаток в
них или переполнение ими". А ныне слепая судьба назначает людей
для выполнения этой бесконечно щекотливой задачи. Критика
права наследования становится, таким образом, излюбленным
пунктом, на котором сенсимонисты сосредоточивают все свои усилия.

Негодование сенсимонистов вполне объяснимо. В указываемом
ими факте есть кое-что парадоксальное. Если вместе с Адамом
Смитом допустить, что "гражданское правительство учреждено для
того только, чтобы защитить собственников против несобственников"
(очень узкая точка зрения), то институт наследования вполне
естествен. Но если встать на точку зрения Сен-Симона, т.е. если
рассматривать богатство в индустриальном обществе не как цель, а
как средство, не как источник частных доходов, а как орудие социального
труда, то покажется совершенно недопустимым предоставлять
распоряжение им первому встречному. Можно примириться
с институтом наследования, видя в нем могущественный стимул
для отцов к накоплению капиталов или допуская, что за недостатком
всякого другого рационального способа случайность рождения
является методом распределения, не более несостоятельным, чем
всякий другой.

Но такой скептицизм был бы не во вкусе сенсимонистов. Они
именно раздроблению частной собственности, оставленной на произвол
случайностей, связанных со смертью и рождением, приписывают
кажущийся или действительный беспорядок в производстве.


"Каждое отдельное лицо предоставлено самому себе; нет никакого
руководящего начала в производстве, которое вследствие этого
идет бессознательно слепо; в одном месте его не хватает, в другом
слишком много. Лишь отсутствием общих представлений о нуждах
потребления и ресурсах производства следует объяснить промышленные
кризисы, по вопросу о происхождении которых допущено
и еще в настоящее время допускается столько ошибок. Все
неустройство и беспорядок в этой важной отрасли общественной
деятельности следует отнести на счет распределения орудий труда,
производящегося отдельными изолированными индивидами, не
знающими ни нужд промышленности, ни людей и средств для
удовлетворения их. Причина зла здесь, а не в другом месте".

Чтобы избежать этой мнимой "экономической анархии", о которой
так много после них писали, сенсимонисты не знают иного
средства, кроме коллективизма. Государство становится единственным
наследником. Сделавшись обладателем всех орудий труда,
оно будет распределять их, сообразуясь с общественными интересами.
Они представляют себе правительство наподобие огромного
центрального банка, хранителя всех капиталов, с многочисленными
отделениями, снабжающего самые отдаленные местности необходимыми
средствами, выбирающего самых способных людей
для приложения капиталов к делу и вознаграждающего их сообразно
с их работой. Таким образом, "общественное учреждение" было
бы облечено теми же самыми функциями, которые ныне так плохо
выполняются отдельными лицами.

Сенсимонисты затруднились бы дать более точное разъяснение
на счет своего проекта, если бы мы стали требовать его.

Кто, например, будет облечен ответственной функцией судить о
способностях людей и вознаграждать за работы? "Главные лица",
отвечают они, т.е. высшие лица, "освободившиеся от оков специальности".
Инстинктивное чувство будет естественно понуждать их
руководствоваться лишь общими интересами. Главой будет, пишут
они в другом месте, "тот, кто больше всего интересуется судьбой
общества". Это не особенно успокоительно, ибо даже у величайших
людей иногда происходит досадное смешение личного интереса
с общественным.

Но допустим, что верховная власть будет в руках у "главных людей".
Но как же будет установлено подчинение? Силой ли будут
принуждены к этому низшие или они добровольно согласятся повиноваться?
"Аоктрина" останавливается на этой последней гипотезе,
ибо разве религия сенсимонистов нс готова внушать низшим
постоянную преданность высшим и любовью и верой обеспечить
обязанность постоянно и с радостью повиноваться? Но, может
быть, спросят: разве религия сенсимонистов наделена исключительной
привилегией не насаждать еретических учений?

Стоит ли прибегать здесь к другим многочисленным возражениям,
которые сами напрашиваются на ум. Они по необходимости
затрагивают всю коллективистскую систему и разнятся между собой
только в деталях. Раз хотят на место общественной самостоятельности
и свободной инициативы человека поставить экономическую
деятельность, всесторонне предусмотренную и согласованную,
то тотчас же наталкиваются на препятствия морального свойства:
на место человеческого сердца с его обыкновенными стимулами,
с его недоверием, с его необузданностью и слабостью и на место
человеческого ума с его недостатками, с его невежеством и
ошибками вынуждены поставить сердце и ум идеальные, природа
которых только в очень отдаленной степени напоминает то, что
мы знаем. Сенсимонисты, думавшие, что религиозная вера не
лишняя для поддержания такого строя, обнаружили (может быть,
сами того не желая) большую проницательность, чем многие из их
самых высокомерных критиков.

Здесь особенно важно констатировать то, что система сенсимонистов
является прототипом всех коллективистских измышлений
на протяжении всего XIX столетия. Это зрелая и законченная система.
Она покоится на проникновенной критике частной собственности
и всем своим существом отличается от прежних эгалитарных
утопий. Единственное равенство, которого требуют сенсимонисты,
сводится к тому, что англичане называют equality of
opportunity, к равенству шансов или исходного пункта. Сверх этого,
во всем остальном неравенство в интересах самого общественного
производства. Каждому по его способности, каждой способности
по ее делам - таков принцип нового общества.

Они сами резюмировали всю свою программу в нескольких ярко
выраженных формулах в письме, адресованном в 1830 г. президенту
палаты депутатов. Его стоит процитировать здесь:

"Сенсимонисты отвергают систему общности благ, ибо эта общность была бы
очевидным нарушением первого из всех моральных законов, распространение которого
составляет их миссию и который состоит в том, чтобы в будущем каждый занимал
положение по своим способностям и получал вознаграждение по своим
делам.

Но в силу этого закона они требуют уничтожения всех без исключения привилегий
по рождению и, следовательно, разрушения института наследования - величайшей
из всех этих привилегий, совмещающей ныне все их в себе; результатом его
является оставление на произвол случая распределения общественных выгод между
ограниченным числом тех, кто может на них претендовать, и осуждение самого многочисленного
класса на разложение, невежество и нищету.

Они требуют, чтобы все орудия труда, земли и капиталы, образующие ныне разрозненный
фонд частных собственников, были соединены в общественный фонд и
чтобы этот фонд эксплуатировался ассоциацией и иерархически так, чтобы задача
каждого была выражением его способностей, а его богатство - мерой его дел.

Сенсимонисты посягают на учреждение частной собственности лишь постольку,
поскольку она освящает для некоторых беззаконную привилегию на праздность, т.е.
привилегию жить чужим трудом".

в) Наконец критики частной собственности не ограничиваются
осуждением ее с точки зрения распределения и производства богатств.
Почти всегда к этим двум аргументам они прибавляют третий,
который можно было бы назвать историческим аргументом.
Им хотят доказать, что частная собственность - институт подвижный,
меняющийся, постоянно эволюционирующий и что ныне
она стремится к преобразованию в том именно направлении, в каком
они желают. Сенсимонисты не пренебрегли этим последним
аргументом.

Такая форма доказательства, - отметим это сейчас же, - играла
в XIX столетии весьма важную роль сначала у социалистов, а затем
также и у других писателей. Философия истории призывалась и
ныне призывается самыми различными школами не только на
помощь к реформе частной собственности, но и к предлагаемым
всеми партиями всяческим реформам. Система Маркса есть в
сущности великая философия истории, в которой коммунизм появляется
как необходимое завершение эволюции "способов производства".
Современные социалисты, отрешившиеся от марксизма,
тоже призывают ее к себе на помощь: на нее опирается Вандельвельд,
равно как и авторы совсем недавно появившегося "Социализма
в действии"', г-да Уэббы и фабианские социалисты. Подобную
же философию мы встретим в основе государственного социализма
Дюпона Уайта, равно как и в основе социализма Вагнера.
Фридрих Лист сошлется на нее в своем беспрерывном ряду различных
экономических состояний. Историческая школа с первых
своих шагов будет мечтать, - мы это еще увидим, - преобразовать
всю политическую экономию в нечто вроде философии истории. И
если бы мы перешли из области социальной и экономической в
область общей философии, мы встретились бы там с аналогичными
попытками. Самая, может быть, знаменитая из них - теория
трех состояний Огюста Конта (впрочем, заимствованная им у СенСимона).


Здесь не место спорить о том, насколько правомерно исследование
подобных исторических законов. Мы подойдем к этому вопросу
в одной из последующих глав, когда будем говорить об исторической
школе. Но здесь важно отметить, что сенсимонисты сумели
целиком использовать эту аргументацию. В пользу проповедуемого
ими коллективизма они призывают всю прежнюю историю частной
собственности. Они, таким образом, наперед использовали
против нее то оружие, которым будут пользоваться последующие
школы.

"Согласно общему предрассудку...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• 22
• 23
• 24
• 25
• ...
• 56
• 57
• 58

Поділитися у соцмережах