История экономических учений

сторінка №12

...ти благодаря бедности и привычкам
смешения и разнузданности, которые бывают последствием
его, - замечание, впрочем, весьма основательное. В конце концов
принятое Мальтусом решение не отличается отменной чистотой;
оно есть лишь, как он сам говорит, "великое правило полезности"
- речь идет о незаметном усвоении привычки удовлетворять
свои страсти без вреда для других. Такими уступками было подготовлено
ложе для неомальтузианства.

В итоге человек представляется Мальтусу очутившимся на распутье
перед тремя дорогами, перед которыми стоит следующая
надпись: дорога, прямо против него находящаяся, ведет к Нищете,
направо - к Добродетели, налево - к Пороку. Он видит, что слепой
инстинкт толкает человека на первый путь, и заклинает его не поддаваться
и ускользнуть от него одним из двух боковых путей, предпочтительнее
правым. Но он боится, что число тех людей, которые
последуют его совету, тех, которые, по словам Евангелия, изберут
верный путь спасения, очень незначительно. А с другой стороны,
он не хочет в своей светлой душе допустить, что все остальные люди
изберут путь порока; так что в конце концов он боится, что масса
народа пойдет по естественной наклонной плоскости на край
пропасти, и, таким образом, ни одно из предупредительных препятствий
не вселяет в него уверенности насчет будущей судьбы человечества.


* * "

Не было ни одного учения, более опозоренного, чем учение
Мальтуса. Проклятия не переставали сыпаться градом на голову
того, кого уже современник его, Годвин, называл "этим мрачным и
ужасным гением, готовым погасить всякую надежду рода человеческого".


С точки зрения экономической говорили, что все его предвидения
были опровергнуты фактами, с точки зрения моральной его
учение насадило отвратительнейшую практику, и многие французы
считают его ответственным за сокращение народонаселения в
нашей стране. Что следует подумать об этой критике?

Конечно, история не оправдала опасений Мальтуса: с того времени
она не указала ни одной страны, которая страдала бы от перенаселения.
В одних странах, во Франции например, народонаселение
лишь очень слабо увеличилось, в других - оно увеличилось
сильно, но не опередило роста богатства.

Если мы возьмем ту самую страну, где Мальтус искал данных для своих выкладок,
- С.-А. Соединенные Штаты, то вот какая средняя зажиточность приходится на
жителя по переписям, которые публиковались каждые десять лет (в долл.);

1850 г. 308 1890 г. 1036
1860 г. 514 1900 г. 1227
1870 г. 780 1910 г. 1370
1880 г. 870

Из этой таблицы видно, что за полвека доля богатства каждого жителя Соединенных
Штатов более чем учетверилась, хотя и население за тот же период времени тоже
почти учетверилось (с 23 поднялось до 92 миллионов).

Великобритания (Англия и Шотландия) времени Мальтуса (1800-1805 гг.) насчитывала
10 миллионов жителей, а ныне у нее насчитывается 40 миллионов. Если бы он
мог предугадать такую илфру, он пришел бы в ужас. Однако богатство и благосостояние
Великобритании тоже, вероятно, учетверилось.

Можно ли поэтому сказать, как это часто повторяют, что законы
Мальтуса были опровергнуты фактами? Нет, не законы были опровергнуты,
- они остаются неприкосновенными, - а предсказания,
основанные на них. Я не думаю, чтобы можно было оспаривать,
что размножение всякого живого существа, включая и человека,
происходит (это, по правде сказать, тавтология) путем умножения
и что, предоставленное самому себе, не встречая никаких препятствий,
оно перешло бы всякие границы; с другой стороны, я не
думаю, что рост продуктов промышленности не был бы по необходимости
ограничен многочисленными условиями, в которые поставлено
всякое производство (помещения, сырье, капиталы, ручной
труд и т.д.). Но если тем не менее рост народонаселения не
опередил роста средств существования и даже, как показывают вышеприведенные
цифры, остался далеко позади, то это случилось
потому, что он был ограничен волей людей не только во Франции,
где предупредительные меры были в полном ходу, но более или
менее во всех странах, где действительная плодовитость остается
далеко позади скрытой плодовитости. И это добровольное ограничение,
которое так беспокоило Мальтуса, происходит самым естественным
образом.

Опасения Мальтуса основываются на смешении понятий биологического
порядка. Половой инстинкт не то, что инстинкт воспроизведения,
и следует он совершенно другим стимулам. Только
первому может быть приписано то свойство несокрушимой силы,
которое Мальтус ошибочно приписывает второму. Первый есть
инстинкт животного происхождения, он воспламеняется с силой
самой бурной страсти и управляет одинаково всеми людьми. Источник
второго - преимущественно общественного и религиозного
характера: второй инстинкт облекается в различные формы,
смотря по времени и месту.

У религиозных народов, которые следовали закону Моисея, Ману
или Конфуция, рождение было средством спасения, истинной
реализацией бессмертия. Для брамина, китайца или еврея не

иметь сына - больше, чем несчастье, - это преступление против
Бога. У народов греко-латинского происхождения рождение было
священным долгом перед государством и отечеством. В аристократической
касте гордость имени не должна погибнуть. У бедных и,
может быть, существующих благотворительностью рабочих с рождением
связаны ожидания, что, чем больше будет детей, тем больше
будет заработка или средств вызвать общественное милосердие.
Во вновь открытой стране рождение необходимо для умножения
рук, чтобы расчищать землю, и людей, чтобы создавать новое население.


И наоборот, перед инстинктом воспроизведения может подняться
много сил, антагонистичных ему: эгоизм родителей, не желающих
принимать на себя ответственности; эгоизм матерей, боящихся
страданий и опасности, связанных с беременностью; любовь
скаредного отца, который не хочет иметь младших детей, чтобы
лучше наделить старшего; феминизм, ищущий независимости
вне брака; преждевременная эмансипация детей, которая оставляет
родителям лишь тяготы отцовства, не представляя для них самих
ни выгоды, ни утешения; недостаточность помещения, тяжесть
налогов и тысячи других.

Таким образом, стимулы к воспроизведению бесконечно варьируются,
но именно потому, что они социального, а не физиологического
происхождения, они не носят характера безусловности,
перманентности, универсальности и очень хорошо могут быть подавлены
противоположными им стимулами социального порядка;
это как раз и случается. И очень легко можно себе представить, что
там, где религиозная вера иссякла бы, где умер бы патриотизм, где
жизни семьи хватало бы лишь на одно поколение, где все земли
находились бы в частной собственности, где фабричный труд был
бы запрещен детям, где люди жили бы как номады, где всякое физическое
страдание сделалось бы невыносимым, где брак благодаря
разводу все более и более приближался бы к свободному союзу,
словом, где все стимулы воспроизведения, которые я только что
перечислил, перестали бы действовать, а все их антагонисты были
бы в полной силе, - там воспроизведение совсем остановилось бы.
Но хотя народы и не дошли до такого состояния, все-таки надо
признать, что они приближаются к нему. Правда, в новой социальной
среде могут возникнуть новые стимулы к воспроизведению, я
знаю это, но они еще нам неизвестны.

Как ни парадоксально может показаться такое утверждение, но
половой инстинкт играет лишь весьма второстепенную роль в воспроизведении
рода - человеческого рода, само собой разумеется.
Дав этим обоим инстинктам одни и те же органы, природа, несомненно,
объединила их, и те, которые верят в конечные причины,
могут изумляться здесь хитрости, которую она употребила, чтобы
обеспечить сохранение рода, соединив произведение его с актом
величайшего наслаждения. Но человек оказался хитрее ее, ему без

труда удалось разъединить обе функции, так что, продолжая слепо
повиноваться закону любви и похоти, и тем беззаботнее, что его не
печалят последствия, он сумел почти совершенно освободиться от
закона воспроизведения. Благодаря этому страхи Мальтуса разлетелись,
как дым, и вместо них на горизонте появилась иная, противоположная
опасность - опасность медленного самоубийства народов.

Это разъединение обоих инстинктов происходит тем легче, что
на пути у него не стоит ни малейшего морального препятствия, какое
думал противопоставить ему честный пастор, когда эти хитрости
против зарождения он низводил до степени пороков. Практика
отнеслась к ним более снисходительно, чем учение моралистов,
которые берут на себя труд доказать, что она отвечает двоякой обязанности:
первой, состоящей в том, чтобы предоставить половому
инстинкту и любви полную свободу, которой требуют физиологические
и психологические законы человеческого рода; второй, состоящей
в том, чтобы не доверять случаю такого важного дела, как
дело рождения, и не возлагать на женщину такой изнурительной
задачи, как задача материнства, за исключением тех случаев, когда
она сама захочет и обдуманно примет ее на себя. И наоборот, доктрину
учителя о "моральном обуздании" неомальтузианцы объявляют
весьма имморальной, во-первых, потому, что она противоречит
законам физиологии, заражена христианским аскетизмом,
злом худшим, чем то, от которого она хочет избавиться, ибо, говорят
они, отказ от любви причиняет худшее страдание, чем отказ от
хлеба, а во-вторых, потому, что благодаря своему правилу обязательного
безбрачия или позднего брака она имеет тенденции способствовать
развитию проституции, посягает на нравы, создает
противоестественные пороки, внебрачную рождаемость. Несмотря
на это, неомальтузианцы присвоили себе как ученики Мальтуса и
сохраняют его имя', так как они признательны ему за указание, что
слепой инстинкт воспроизведения по необходимости должен производить
человечество, обреченное на болезни, нищету, смерть и
даже порок, и что, следовательно, регулировать этот инстинкт является
единственным средством, чтобы избежать этого плачевного
исхода.

Нужно думать, однако, что, если бы Мальтус воскрес, он не был
бы неомальтузианцем. Менее всего он извинил бы своим ученикам
их намерение использовать брачную измену не для того, чтобы
предупредить опасность перенаселения, а для того, чтобы покровительствовать
разврату, освобождая любовь от ответственности,
возложенной на нее природой. Тем не менее следует признать,
что уступками, о которых мы уже говорили, Мальтус подготовил
для них путь.

Мальтус, по-видимому, не замечал также одного из самых опасных
пунктов своего учения, который всего более способствовал дискредитации
его, а именно того, что обязанность безбрачия, неразлучную
с обязанностью целомудрия, - этот отказ от радости семейной
жизни - он возлагал только на бедняка, а не на богача, ибо
последний всегда находится в условиях, требуемых Мальтусом для
того, чтобы иметь детей. Я хорошо знаю, что в интересах самих
бедных Мальтус предписывал им этот суровый закон "не производить
на свет детей, которых они не будут в состоянии прокормить",
но это не мешает тому, чтобы этот закон самым жесточайшим образом
подчеркивал неравенство их положения по сравнению с другими
классами, ибо им они приведены к необходимости делать выбор
между хлебом и любовью. Мальтус заставил умолкнуть старую
песенку, в которой говорилось, что для счастья достаточно "хижины
и любви в сердце". Однако справедливость требует заметить,
что Мальтус не идет так далеко, чтобы законом воспрещать им
вступление в брак, - либеральный экономист оказывается здесь
верным себе. Он хорошо видит, что, не говоря уже о соображениях
человечности, это средство может оказаться хуже зла, потому что
запрещение браков, сократив число законных детей, приведет к росту
числа детей внебрачных.

Наконец, говоря беднякам, что они сами ответственны за свою
нищету, потому что они оказались непредусмотрительными, женились
слишком рано и имеют слишком много детей, и прибавляя,
что никакой писаный закон, никакое учреждение, никакая
благотворительность не смогут им помочь, Мальтус, по-видимому,
не сознавал, что имущим классам он давал удобный предлог не заботиться
о судьбе трудящихся классов. В течение всего XIX века его
доктрина будет ставить препятствие всяким проектам социалистической
или коммунистической организации и даже всякой реформе,
стремящейся к улучшению положения бедных, потому что будут
говорить, что последствием этого будет то, что увеличение массы
продуктов, подлежащих распределению, повлечет за собой размножение
соучастников распределения и, следовательно, эти меры
ни к чему не приведут^.

Тем не менее, хотя учение Мальтуса породило столько ненависти,
оно послужило основательному знакомству с экономическими
проблемами: иногда, как мы только что говорили, чтобы устранить
законные притязания, а часто также для того, чтобы дать опору великим
классическим законам политической экономии, таким, например,
как закон земельной ренты или фонда заработной платы.

Оно служило, с другой стороны, оправданию существования семьи
и частной собственности, потому что ту и другую оно представляло
могучим предохранителем против безрассудного размножения из
соображения связанной с ним ответственности.

Ныне великая проблема народонаселения нисколько не утратила
своего значения, но она повернулась, так сказать, другой стороной.


То, что Мальтус называл предупредительным препятствием,
приняло во всех странах такие размеры, что социологов и экономистов
занимает не опасность безграничного размножения, а опасность
регулярно и повсюду уменьшающейся рождаемости. Задача
заключается в том, чтобы отыскать причины этого явления. Все,
впрочем, согласно признают, что причины эти социального характера.


Недостаточно указать как на причину на сознательную волю родителей
не иметь детей или ограничить их число; это объяснение,
очевидно, ничего не объясняет, потому что о том именно речь и
идет, чтобы узнать, почему не хотят иметь детей, и что касается, например,
нашей страны, то почему такое желание воздерживаться
иметь детей, которое не существует в такой мере в других странах и
которое, по-видимому, не существовало раньше, два-три поколения
назад, у французов, так интенсивно в наши дни? Для объяснения
этого явления необходимо открыть, каковы причины его, особенные
для нашей страны и нашего поколения, причины, которые,
следовательно, не встретятся в других странах в той же самой
мере; происходит ли это от того, что, как допускает Поль ЛеруаБолье,
рождаемость падает в силу прогресса цивилизации, которая
создает потребности, желания и расходы, несовместимые с обязанностями
и тяготами отцовства; или от того, что, как думает Дюмон,
рождаемость падает по мере роста демократии, ибо демократия дает
стимул стремлению достичь своих целей возможно быстрее и
подняться возможно выше (что остроумно называется законом капиллярности),
или по другим, более определенным причинам,
варьирующим в зависимости от школы, такой, например, как наследственный
закон о равном разделе, как учит школа Ле Плея,
или такой, как ослабление моральных правил и религиозных верований,
как думает Поль Бюро, или такой, как невоздержание во
всех формах - в форме разврата, алкоголизма и пр. К сожалению,
нельзя сказать, чтобы какое-нибудь из данных до настоящего времени
объяснений было вполне удовлетворительным, и потому
был нелишним новый Мальтус, для того чтобы открыть демографической
науке новые горизонты.

II

РИКАРДО

Рикардо - величайшее после Адама Смита имя в политической
экономии и даже более громкое, чем имя последнего, ибо Адам
Смит именно благоразумию и умеренности своих взглядов обязан
тем, что он не создал школы и не вызвал больших споров: все экономисты,
какой бы ни были они окраски, приходят к своему учителю,
садятся у его ног и слушают

*Xyp4aHbc ручья бохественных слов, нхспадающих с его уст*.

Не в этой мирной области, а в гуще споров нужно искать Рикардо.
Но отовсюду на него градом сыплются удары. Идет ли речь о
методе, - реалистическая и историческая школы на Рикардо возлагают
ответственность за то, что он завел науку в дебри абстракции.
Идет ли речь о том, чтобы оправдать существование частной
земельной собственности, - прежде всего его теорию ренты стараются
уничтожить. Весь марксизм и, следовательно, современный
социализм исходят прямо из его теории ценности, и хотя эта связь
была бы, конечно, ему не по вкусу, он не мог бы отречься от нее. В
спорах о роли эмиссионных банков и о международной торговле
опять-таки встречаешь его в первом ряду.

Он могуче волновал умы как своими недостатками, так равно и
своими заслугами. От большинства его доктрин, во всяком случае
от тех, которые были наиболее характерными, не осталось ничего
значительного, кроме того, что (это, может быть, тоже важно) они
породили критику и противоположные теории. Этот банкир из Сити
был, впрочем, очень посредственным писателем. В его произведениях
нет таких прекрасных страниц, какие написаны Адамом
Смитом, а после него Стюартом Миллем, в них нет даже тех- формул,
которые поражают и остаются навсеща. В его главной книге
нет никакого плана: главы - как будто случайно разбросанные
клочки. Его гипотетический метод с постоянно повторяющимся
"предположим, что...", которое является как бы его фабричной маркой,
делает чтение книги весьма утомительным. Его абстрактный
метод, однако, имел продолжительное влияние на науку и ныне
ожил в математической школе. Рикардо был могучий, но неясный
ум, который (он, впрочем, сам признавался в этом) не всегда понимал
самого себя. Но неясность стиля не вредит славе - она сослужила
большую службу славе Рикардо, равно как впоследствии и
славе Маркса. Когда речь идет о великом человеке, не любят говорить,
что он непонятен, может быть, из страха самим прослыть неумными,
и напрягают все силы, чтобы разыскать глубокий смысл
в самых запутанных местах. Что касается Рикардо, то у него не
всегда удавалось находить это.

Мы не можем позволить себе здесь произвести обозрение всего
колоссального труда Рикардо и ограничимся освещением основных
черт его*.

Вообще говоря, Рикардо занимается главным образом распределением
богатств и поистине открывает тут новое поле, тогда как его
предшественники занимались почти исключительно производством.
"Определить законы, управляющие этим распределением,
вот, - говорил он, - основная проблема в политической экономии".
Конечно, и до него знали троякое деление дохода, соответствующее
троякому делению факторов производства: рента - для
земли, прибыль - для капиталов, заработная плата - для труда, но
Рикардо хочет определить, каким образом происходит это распределение
и какие законы определяют часть каждого. Но хотя Рикардо
не вносит в свое исследование никакого телеологического принципа
справедливости, тем не менее легко можно предугадать, что
своим учением он откроет эру полемики в политической экономии
и даже социализма, ибо, с одной стороны, в распределении богатств
значительно меньше обнаруживаются естественные законы,

чем писаные законы и человеческие институты, а с другой - те же
самые частные интересы, которые кооперируются в производстве,
в распределении встречаются антагонистами.

Мы будем рассматривать законы ренты, заработной платы и
прибыли, и прежде всего закон ренты, потому что он, по мнению
Рикардо, определяет другие законы.

Казалось бы, что предварительно необходимо было бы изложить
теорию ценности Рикардо, тем более что его теория трудовой
ценности заняла огромное место в истории ценности и подготовила
путь для марксистской теории прибавочной стоимости - базиса
всего современного социализма. Тем не менее мы предпочтем говорить
о его теории ценности там, где она стоит в связи с законами
распределения. И на это нас уполномочит сам Рикардо, ибо он говорит:
"Затем великий вопрос о ренте, о заработной плате и прибыли
должен быть пояснен теми пропорциями, в которых весь продукт
делится между землевладельцем, капиталистами и рабочими
и которые не стоят в необходимой связи с учением о ценности".

Рикардо начал свои исследования не с выработки учения о ценности,
чтобы вывести из нее законы распределения, а наоборот,
сначала он открыл или думал, что открыл, законы распределения,
а затем пытался синтезировать их в теории ценности. Одолевавшая
его всю жизнь идея о том, что земля все больше и больше требует
труда, несомненно, подсказала ему мысль, что труд есть "основание",
или "причина", или "мера", - он постоянно колеблется между
этими выражениями, которые далеко не совпадают по своему
значению - ценности. Следует, впрочем, признать, что теория
ценности Рикардо далека от совершенства. Перед лицом этой
страшной проблемы этот сильный ум был не счастливее своих
предшественников. Много раз он заявлял и незадолго до своей
смерти с искренностью, делающей ему честь, признал, что его попытки
объяснить ценность потерпели неудачу.