Жанр: Экономика
История экономических учений
Жид Ш., Рист Ш.
История экономических учений.
пер. с фр.
М., 1995.
544 с. Содержание.
Предисловие.
ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ
ФРАНЦУЗСКОМУ ИЗДАНИЮ.
Книга первая.
Основатели.
Франсуа Кенэ".
1694 -1774.
Жан Батист Сэй.
1767 -1832.
Анн Робер Жак Тюрго".
1727 -1781.
Адам Смит.
1723 -1790.
Томас Роберт Мальтус.
1766 -1834.
Давид Рикардо.
1772 - 1823.
Книга вторая
Противники
Клод Анри Сен-Симон
1760 - 1825
Роберт о"ун
1771. W5"
Шарль Фурье".
1772 - 1837.
Книга третья
Либерализм
Нассау Уильям Сениор
1790 -1864
Джон Стюарт Милль
1806 - 1873
Фредерик Бастиа
1801 -1850.
Книга четвертая.
Диссиденты.
Карл Менгер.
1840 -1921.
Густав фон Шмоллер.
1838 -1917.
Альфред Маршалл.
1842 -1924.
Карл Маркс.
1818 -1883.
Книга пятая
Новые учения
Михаил Бакунин
1814 -1876
Петр Кропоткин
1842 -1921. Заключение.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Книга Шарля Жида и Шарля Риста принадлежит к числу наиболее популярных в
начале XX в. работ по истории экономической мысли. Она выдержала много изданий
на своей родине - во Франции, неоднократно издавался и ее русский перевод. Сегодня,
когда работа французских экономистов стала библиографической редкостью, необходимо
вновь рекомендовать ее читателю.
Это связано с тем, что работа Жида и Риста заполняет серьезный пробел, сущест^
вуюпфм в настоящее время в исторических познаниях отечественных экономистов. В
основном она посвящена периоду, охватывающему XIX в.
В истории экономической мысли можно наблюдать определенную цикличность.
После прагматически ориентированной науки восемнадцатого столетия (ни меркантилисты,
ни А-Смит, ни физиократы не были озабочены социальными проблемами, которые
до промышленной революили еще не выплеснулись на поверхность) девятнадцатый
век вошел в историю острой теоретической борьбой разных школ, борьбой, густо
замешанной на политических разногласиях и социальных интересах. Наверное,
никогда больше в истории экономических идей не было менее "академического"
периода: социальная и политическая ангажированность теоретиков была явной в подавляющем
большинстве случаев. Никогда, с другой стороны, экономическая наука
не была так сосредоточена на проблеме распределения и как следствие - никогда не
существовало такого многообразия социалистических и околосоциалистических концепций,
как в это время.
Если анализировать процесс взаимодействия теорий в то время, то выяснится, что
марксистский социализм, во-первых, не уникален, во-вторых, слабо разработан в целом
ряде содержательных аспектов по сравнению с другими учениями, в-третьих,
удельный вес ортодоксального марксизма в экономической науке и общественной
мысли конца XIX в. (если оценивать по таким общепринятым в науковедении
формальным показателям, как число публикаций, не говоря о качественных оценках
их новизны) достаточно скромен. Книга Жида и Риста в свою очередь свидетельствует,
что марксизм победил (там, где это случилось) не теоретическими аргументами.
Его победа есть победа мощной социальной тенденции, которую он выражал отнюдь
не как наука, но как идеология и организация, однопорядковая с религиозными.
Книга французских авторов ценна в этом отношении несколькими качествами:
во-первых, хорошим стилем изложения затрагиваемых проблем. Курс Жида и Риста
начисто лишен того тяжеловесного наукообразия, который нередко ставит крест
на всех попытках заинтересованного, но не вполне подготовленного читателя приобщиться
к тому или другому источнику учености;
во-вторых, она принадлежит к той же исследовательской традиции, которая делает
упор на социальные корни анализируемых теорий и социальные причины их изменения
и развития. Это облегчает понимание книги широкой отечественной аудиторией;
в-третьих, работа Жида и Риста дает взгляд на процесс исторического развития
экономических идей и теорий с точки зрения сторонников субъективной (полезностной)
теории ценности. Они убедительно, на наш взгляд, показывают независимость
социалистических (или, наоборот, либеральных) выводов из теории от
ее первоначального "твердого ядра". Основоположниками одной и той же лозаннской
("математической') школы экономической науки одновременно выступали социалист
Л.Вальрас и крайний индивидуалист В.Парето. Развенчание "теоретической
связки" трудовой теории стоимости и социализма имеет большое значение для адекватного
понимания природы социализма и в конечном счете должно рассеять
сложившееся в обществе заблуждение, будто смерть марксистско-ленинской ортодоксии
автоматически знаменует конец социалистической тенденции в развитии
общества.
Восстанавливая свои историко-экономические знания, нам следует начинать
именно с поколения Жида и Риста. Сама атмосфера конца XIX - начала XX вв. существенно
ближе и понятней для нас, нежели атмосфера позднейшего, "установившегося"
экономического и социального порядка (а вместе с тем и отображающего его
порядка теоретического). Потому и поде исследования Жида и Риста, где собственно
теоретический анализ увязывается с описанием взаимодействия теоретиков с широкими
социальными движениями, может быть поучительно для отечественных экономистов
1990-х годов.
В эпоху крупных теоретических революций (а именно такая эпоха - рождение
маржинализма - широко исследована в данном курсе) на развитие теории внешние
социальные .обстоятельства оказывают гораздо большее воздействие, чем в эпоху
спокойного развития установившихся научных школ. Относительная автономия развития
теории в нашей стране в наше время - как и во Франции во второй половине
прошлого века - сходит на нет, социальное и политическое давление на ученых
определяет их поведение больше, чем холодные аргументы коллег.
Рассматривая дальнейшую историю развития экономической мысли, надо отметить,
что генеральная линия, начиная с 1920-30-х годов, следует английской (позднее
англо-американской) традиции. Именно от нее идет примат функционального анализа,
бесстрастное отношение к социальным проблемам и интересам и попытки
абстрагироваться от наличия в экономической жизни и экономической политике идеологической
составляющей. В отличие от англо-американской традиции (А.Маршалл,
Дж.Б.Кларк, А.Пигу) континентальная традиция (может быть за единственным исключением
австрийской школы) всегда оставалась более чуткой к социальным проблемам,
порождаемым тем или иным типом экономической активности. Система ценностей
авторов настоящей книги ярко проявляется в ограниченном месте, выделяемом
ими творчеству лидеров маржиналистской революции, которым посвящена только одна
анархистами и тому подобными мелкими школами. Жид и Рист не осознали значения
коренной революции в инструментарии и возможностях экономической науки, которую
ознаменовал маржинализм. Это тем более поразительно, что Шарль Жид сам
стоял на позициях предельной полезности в теории ценности.
По всей видимости, это можно объясштгь тем, что над авторами довлело представление
о метаэкономической (надэкономической) природе основных различий
между научными течениями и школами. Действительно, с метаэкономической точки
зрения (связь с определенными социальными интересами, отображение некоторых
идеологических принципов и т.п.) маржиналисты в основном стояли на позициях индивидуализма,
и их появление выглядело в глазах французских историков просто очередной
приливной волной 'гедонизма*, возрождением эгоистических принципов классической
школы Смита-Рикардо-Сэя-Бастиа.
Особое место в методологии историко-экономического анализа Жида и Риста
принадлежит экономической идеологии (проходящее через всю книгу различение оптимистов'
и 'пессимистов', сторонников коллективистских и индивидуалистических
доктрин). Подобные 'метаэкономические учения' безусловно шире, чем рамки научных
школ, хотя и входят в их концептуальные основы ('твердые ядра' теорий).
Примером может служить практически полное теоретическое различие концепщ"й
Маркса и социально-христианских ученых, основанных тем не менее на единой метаэкономической
парадигме коллективизма. К чести авторов настоящего курса, они достаточно
четко различают метаэкономические (мировоззренческие) и собственно
теоретические аспекты анализируемых систем.
Принцип анализа в книге Жида и Риста - по школам, вернее по течениям, поскольку
в формировании групп экономистов (за исключением физиократов) решающая
роль часто принадлежала социальным интересам, а не исходным теоретическим
позициям.
Отсюда меньшее внимание отдельным лицам, если они (несмотря на всю оригинальность
своих воззрений) не смогли повести за собой группу последователей. Это -
определенный недостаток подхода Жида и Риста, так как влияние теоретической
мысли оказывается не только (и не столько) непосредственно на современников, но и
на последующие поколения, с иногда большим временным лагом. Например, из исследования
практически выпала такая важная фигура, как А-Р.Тюрго (он упоминается
мимоходом, что никак не отвечает реальному значению его в развитии экономической
мысли).
В основу настоящего издания положено ^е русское издание 1918 года, в котором
имеются подробные комментарии. При подготовке нового издания заново выполнен
перевод часто встречающихся в тексте оригинальных названий и терминов, сделаны
дополнительные комментарии, уточнены переводы некоторых положений.
Я.Кузьминов
ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ
ФРАНЦУЗСКОМУ ИЗДАНИЮ
В области преподавания экономических наук история доктрин занимает во Франции
значительно большее место, чем в какой-либо другой стране. На каждом юридическом
факультете ей отведена особая кафедра; на экзамене на доктора экономических
наук и даже на конкурсных испытаниях на степень приват-доцента по экономии
она стоит особым предметом. В Сорбонне, где нет ни одной кафедры по политической
экономии, выделена специальная кафедра именно по истории экономических
учений, и то же самое сделали недавно в Школе высших наук.
Может показаться чрезмерным оказываемое истории доктрин предпочтение, особенно
если принять во внимание, что во французских университетах нет ни одной кафедры
для экономической истории в собственном смысле, т.е. для истории хозяйс^
венного быта и учений. Те, которые думают, что французам свойственно внутреннее
тяготение к идеологии, не преминут усмотреть в этом скорее всего прискорбное проявление
этой тенденции.
Иначе поставлено дело в других странах. На первом месте там фигурирует история
хозяйственного быта, а не история доктрин. Всем тем, кто причисляет себя к исторической
шкале, и в особенности к школе исторического материализма, доктрины и
системы представляются лишь отражением хозяйственного быта; этот последний и
важно главным образом изучать. Не без сомнения полагают, что история эволюции
собственности, или история наемного труда, несколько поучительнее, чем история
контроверз о природе права собственности или по поводу закона фонда заработной
платы.
Все-таки нам кажется, что и тут есть некоторое преувеличение, хотя и в противоположном
смысле. Конечно, неоспоримо влияние экономической среды даже на самого
отвлеченного экономиста, ибо она доставляет ему пищу для его размышлений и
материал для его логических построений. Факты в каждый момент выдвигают перед
теоретиком подлежащие разрешению проблемы, и они же в другой момент устраняют
их с горизонта, и, таким образом, безусловно, эти проблемы меняются в зависимости
от времени и места. Нет никакого сомнения, что особое экономическое положение
Англии в начале XIX столетия направило мысль Рика^до на вопрос о земельной
ренте и о выпуске банковских билетов. С уверенностью можно сказать, что не народились
бы доктрины Сисмоиди или Карла Маркса, если бы не было машинизма, параллельного
развития крупной промышленности и пролетариата и учащения кризисов.
Наконец, если ныне теория монополии все более и более привлекает внимание экономистов,
то нужно думать, что этому не чуждо влияние развития капиталистических
трестов и синдикатов, которые все чаще и чаще воздвигают перед нашими взорами
все более внушительные монопольные предприятия.
Но в то же время следует признать, что одних факторов хозяйственного быта было
бы недостаточно для объяснения возникновения доктрин социальной политики и
еще менее - доктрин чисто научного характера. Если идеи определяются временем и
средой, как же тогда объяснить, что одна и та же среда, одна и та же эпоха одновременно
могли произвести не только разнородные, но и прямо антагонистичные доктрины,
как, например, доктрины Ж.Б. Сэя и Сисмонди, Бастиа и Прудона, Шульце-Делича
и Маркса, Френсиса Велькера и Генри Джорджа? И каким историческим обстоятельствам
можно приписать возникновение во Франции математического метода
Курно или одновременно открытие в трех или четырех различных странах теории
предельной полезности?
Вот почему, не требуя для истории доктрин первенства (и даже, повторяем, сожалея
о том, что история хозяйственного быта находится во Франции в слишком
большом пренебрежении), мы просто требуем признания за ней права на саморазвитие
ее как особой научной дисциплины. Вот почему в этой книге мы будем говорить
об истории событий постольку, поскольку они представляются нам необходимыми
для понимания возникновения или исчезновения той или иной доктрины или исключительного
блеска, которым она могла выделяться в известный момент и который ныне
на расстоянии кажется нам иногда необъяснимым, но мы будем говорить об этих фактах
также и в тех случаях, когда они представляются связанными с доктринами не
столько в качестве причин, сколько в качестве результатов их. Ибо вопреки скептицизму
Курно, уверяющего, что влияние экономистов на ход событий столь же действенно,
как влияние грамматиков на эволюцию языка, нам кажется трудным отрицать,
например, влияние манчестерской шкалы на торговый договор 1860 г. или влияние государственного
социализма на современное рабочее законодательство.
Невыполнима задача уместить всю историю экономических учений в одном томе,
и авторы этой книги не претендовали на выполнение такой задачи. Они должны
были примириться с пропусками многих подробностей, чтобы только быть в состоянии
дать хотя бы краткое изложение того, чего нельзя не знать.
Взяв за исходный пункт конец XVIII века, мы прежде всего миновали всех бывших
раньше экономистов. Несомненно, начало экономической науки восходит значительно
дальше в глубь времен, но великое течение экономической мысли, то, что называется
великими школами, начиная с двух типичных доктрин индивидуализма и социализма,
зародилось на самом деле только в XIX столетии. Впрочем, если бы этот
пробел был слишком чувствителен для читателей, они легко могли бы восполнить
его. Как раз этот именно отдел истории доктрин самым тщательным образом рассматривается
в уже появившихся книгах Эспинаса и Сушона для древнего периода, Дюбуа
и Рамбо для средневекового и для времени, предшествующего XVIII веку, и за
границей в книгах Эшли, Ингрема, Гектора Дени, Бранта, Косса, между тем как современные
доктрины занимают в них, наоборот, относительно скромное место.
Мы вынуждены были ограничить себя не только во времени, но и определенными
странами. Нам простят, если мы, обращаясь к французским студентам, отводим, может
быть, несоразмерно большое место французским учениям. Впрочем, каждый автор
делает то же самое по отношению к стране, к которой он принадлежит, и это к
лучшему, ибо читатели нуждаются в осведомленности прежде всего о том, что они
меньше всего знают. Все-таки мы старались отвести для Англии и Германии соответственно
большое место, хотя уже по отношению к последней стране мы должны были
допустить многочисленные пропуски. Но что касается экономистов других стран,
если мы должны были слишком часто обходить их молчанием или упоминать о них
лишь случайно по поводу той или иной теории, отмеченной их именем, то пусть они
соблаговолят не видеть в этих пробелах непризнания выдающихся заслуг, которые их
страны (в особенности же Италия и С.-А. Соединенные Штаты) оказали экономической
науке в прошлом и настоящем.
Но даже и таким образом ограниченное поле наших исследований все еще оставалось
слишком богатым, чтобы можно было на нем все собрать и не прибегать к
выбору. Мы постарались сосредоточить наше изложение на самом ограниченном
по возможности числе имен и идей, с тем чтобы дать им наилучшее освещение. Мы
не имели претензий написать полную и подробную историю, мы больше всего
стремились дать целый ряд картин, изображающих выдающиеся периоды в истории
доктрин.
Очевидно, такому выбору всегда присуща некоторая произвольность. Кого назвать
самым выдающимся представителем каждой доктрины? В такой науке, как политическая
экономия, где авторы часто не знают друг друга, сплошь и рядом случается,
что они повторяют друг друга, и потому нелегко узнать, кому принадлежит приоритет.
Но если трудно открыть момент, когда впервые появляется данная идея, то
относительно легко определять время, когда она овладевает всеобщим вниманием и
занимает место в кругу преподаваемых или по крайней мере дискутируемых истин.
Такие моменты мы и принимали за исходный пункт. Что касается тех авторов, которым
мы могли отвести здесь места, хотя, быть может, они также достойны блистать в
первых рядах, то они не понесут большого ущерба от этой несправедливости, ибо ныне
мода на предшественников и многочисленные книги, посвященные открытию
poetae minores (букв. "младшие поэты", второстепенные авторы) в экономической науке
и пересмотру в их пользу приговора пристрастной истории.
Мы должны были производить подбор не только среди авторов, но и среди локтрин.
Само собой разумеется, что этот подбор не носит нормативного характера в том
смысле, что мы предполагаем рекомендовать одни из них и опорочивать другие сообразно
какому-нибудь критерию нравственности или социальной полезности или даже
сообразно критерию истины, ибо мы не из числа тех, которые, как Ж.Б. Сэй, думают,
что история заблуждений бесполезна. Мы скорее склонны присоединиться к следующему
глубокому замечанию Кондильяка: "Для всякого, кто хочет самостоятельно
прогрессировать в исследовании истины, важно знать ошибки тех, кто думал открыть
поприще ей". Мы знаем, что изучение заблуждений плодотворно даже тогда, когда из
него ничего нельзя было бы получить, кроме спасительного предостережения избегать
их на будущее время; тем более если верно, как говорит Герберт Спенсер, переиначивая
сентенцию Шекспира, что нет заблуждения, в котором не заключалось бы
небольшой доли истины. К тому же постольку познаешь, охватишь и полюбишь доктрину,
поскольку узнаешь ее историю и поскольку сам пойдешь по пути тех самых заблуждений,
по которому проходили открывшие и передавшие ее нам люди. Истина,
которую получаешь готовой как упавшую с неба, не зная, ценой каких усилий она завоевана,
подобна золотой монете, приобретенной без труда, - от нее нет никакой
пользы.
Однако мы не должны забывать, что эта книга предназначается главным образом
для студентов и что для них полезно указание на то, в чем та или иная доктрина подлежит
научной критике: в том ли, что она делает неправильные выводы, или в том,
что дает неточные наблюдения фактов. Но наши собственные комментарии мы свели
до минимума не только иэ-за того, чтобы чрезмерно не увеличить этого тома, но и потому,
что для читателей важны не наши мнения, а мнения учителей, которых мы им
представляем. По возможности мы предоставляли говорить им самим и с этой целью
не боялись умножать цитаты.
Мы в особенности старались осветить те, правильные или ошибочные, доктрины,
которые способствовали формации ныне существующих идей и стоят с ними в прямом
родстве. Как, где, кем были сформулированы принпдаы, которые составляют
временный или окончательный остов экономической науки в том виде, как она преподается
ныне, - вот план этой книги. Мы считали даже полезным отвести место таким
доктринам, которые, не будучи доктринами политической экономии в собственном
смысле, оказали огромное влияние на образование, законодательство или движение
идей; таковы, например, доктрины соимального христианства, солидаризма или анархизма;
так что если бы мы не предпочитали сохранить для нашего предмета офиц^
ально признанное название, то настоящее заглавие этой книги должно бы быть следующее:
"История происхождения и эволюции современных экономических доктрин".
" " "
Выбор плана для истории доктрин - дело довольно затруднительное. Правда, так
как речь идет об истории, то следует придерживаться до некоторой степени хронологического
порядка; но можно приводить все доктрины подряд, как во всеобщей истории,
или разбить их на столько различных историй, сколько существует школ. Первый
прием обязывает обозревать в каждой главе одновременно все доктрины, и потому
появляется опасность, что о каждой из них получится довольно смутное представление.
Второй имеет то неудобство, что вся история расщепляется на отдельные монографии
и потому трудно заметить необходимую связь, существующую в каждую
эпоху между согласными или даже противоположными доктринами. Мы пытались избежать
этих неудобств и соединить выгодные стороны обоих методов, сгруппировав
доктрины по семействам, по степени их родства, и изобразив их в историческом порядке
появления. И не по датам их рождения непременно мы классифицируем их, а
скорее по датам их зрелости. В эволюиди данной доктрины всегда есть известный
кульминационный пункт, вот этот-то кульминационный пункт в каждой доктрине мы
старались зафиксировать, для чего и посвящали ему особую главу. Мы, впрочем, не
отказались забегать вперед, не считаясь с хронологическим порядком всякий раз, как
того, по нашему мнению, требовала ясность изложения.
Первая эпоха: конец XVIII и начало XIX столетия. Основатели классической
политической экономии: сначала физиократы, Адам Смит, Ж.Б. Сэй; затем
те, которые пришли омрачить беспокойными предсказаниями величественное зрелище
естественного порядка: Мальтус и Рикардо.
Вторая эпоха: первая половина XIX столетия. Противники, все те,
которые оспаривали и поколебали выставленные их предшественниками принципы и
которых мы сгруппировали в пяти главах - о Сисмонди, Сен-Симоне, социалистах-ассоциационистах,
Прудоне и Листе.
Третья эпоха: середина XIX столетия. Апогей либеральной
школы, которая до тех пор победоносно, хотя и не без некоторых уступок, сопротивлялась
нападкам и великие законы которой обретают свою окончательную формулу
в ту же эпоху, но в двух довольно различных видах: в Англии в "Принципах" Стюарта
Милля, во Франции в "Гармониях" Бастиа.
Четвертая эпоха: вторая половина XIX столетия. Диссиденты либерализма,
которые вызывают раскол в четырех различных направлениях: в направлении
метода - историческая школа; в направлении социальной политики - государственный
социализм; в направлении научной концепции - марксизм; в HanpaBAeнии
моральных веяний - социальное христианство.
Пятая эпоха: конец XIX и начало XX столетия. Новые доктрины,
среди которых мы встречаем уже знакомые нам доктрины, знакомые, но видоизмененные
или перемененные, как будет угодно, на новый образец: гедонистические доктрины
и доктрины о ренте, которые представляют нечто вроде пересмотра классических
доктрин; солидаризм, перекидывающий мост между индивидуализмом и социализмом,
и, наконец, анархизм, который представляет нечто вроде ожесточенного либерализма.
Эта последовательность нисколько не предполагает, чтобы каждая предыдущая
доктрина была устранена или заслонена другой, следующей за ней. Пришествие исторической
школы в середине XIX столетия совпадает, например, с возобновлением либеральной
школы и оптимизма. Так же и неолиберализм австрийской школы развивается
одновременно с этатистским интервенционизмом и с коллективизмом.
Тем не менее в этой эволюции можно заметить некоторое ритмическое колебание:
доктрина, которую можно назвать классической, выступает на первый план, потом
отступает под натиском более или менее социалистических доктрин, чтобы снова
появиться впоследствии в новой форме. Все-таки не следует поддаваться искушению
видеть в этом простую смену приливов и отливов, колебание, подобное тому, которое
при парламентском режиме последовательно возносит к власти представителей двух
больших партий. Если подобного рода попеременность обнаруживается в истории
экономических учений, то причины ее следует искать не столько в самих доктринах,
сколько в благоволении общественного мнения, которое приходит или уходит, смотря
по тому, куда подует ветер.
Но доктрины и системы имеют и собственную жизнь, не зависящую только от веяний
моды. Было бы правильнее видеть в их истории, как, впрочем, в истории всех
идей, борьбу за существование. То они движутся параллельными потоками, мирно,
разделяя владычество над умами; то шумно сталкиваются между собой. Может случиться,
что при таком столкновении одна какая-нибудь доктрина падет и выбудет из
строя. Но чаще случается, что они приходят ко взаимному соглашению и умиротворяются
в единении с какой-нибудь высшей доктриной. Впрочем, может случиться
также и то, что доктрина, которую считали мертвой, воскреснет с большим запасом
жизненных сил, чем когда-либо раньше.
Шарль Жид
Шарль Рист
Книга первая.
Основатели.
Франсуа Кенэ".
1694 -1774.
Жан Батист Сэй.
1767 -1832.
Анн Робер Жак Тюрго".
1727 -1781.
Адам Смит.
1723 -1790.
Томас Роберт Мальтус.
1766 -1834.
Давид Рикардо.
1772 - 1823.
То, что называлось политической экономией в первой половине
XVIII столетия (за полтора века до этого так окрестил ее Антуан
де Монкретьен), вовсе не соответствовало тому, что мы ныне разумеем
под этим именем, и не составляло еще особой науки. Чтобы
убедиться в этом, достаточно прочесть в Большой Энциклопедии
статью под таким заглавием (1755 г.), подписанную не кем иным,
как Ж.Ж. Руссо: содержание ее почти совершенно не соответствует
заглавию. Политическая экономия не
...Закладка в соц.сетях
