Жанр: Экономика
История экономических учений
...али новых теорий и только лишь энергично
развивали теорию учителя. Мы уже говорили, какой вывод,
весьма отличный от вывода Рикардо, сделал Джемс Милль из теории
ренты и как он привел к ней теорию национализации земли.
Что касается Мак-Куллоха, то необходимо отметить, что он был
одним из первых экономистов, требовавших для рабочих права
стачки.
Сениору следовало бы посвятить несколько особых страниц,
ибо он придал классической политической экономии наиболее систематическую
форму, но мы встретимся с ним при изучении
Джона Стюарта Милля.
Книга вторая
Противники
Клод Анри Сен-Симон
1760 - 1825
Роберт о"ун
1771. W5"
Шарль Фурье".
1772 - 1837.
После Сэя, Рикардо и Мальтуса политическая экономия кажется
на некоторое время окончательно установившейся.
Правда, нет полного единодушия между всеми этими авторами.
Многие пункты остаются еще неясными; многие теории открывают
поле для дискуссий. Проницательный взгляд мог бы заметить в
так недавно построенном прекрасном здании несколько щелей, которые
не замедлят расшириться до угрожающих трещин. Но солидарность
в практических выводах, общий всем экономистам либерализм
заволакивали эти тайные недостатки и выдвигали на показ
лишь величие и простоту новой науки.
Однако, едва родившись, она должна была выдержать страшную
атаку.
В этой второй части мы будем излагать все те опровержения и
критические вылазки, жертвой которых станет новая политическая
экономия. Со всех сторон поднимутся неверные ученики, которые
будут подтачивать одну за другой все подпорки здания.
Прежде всех Сисмонди, чисто критический ум, набросает неизгладимую
картину страданий и бедствий, возникших на лоне
свободной конкуренции. Затем более умеренные умы отважно
приступят к попыткам отыскать новые принципы социальной организации.
Сенсимонисты потребуют уничтожения частной собственности
и наследства, а также централизованного руководства индустрией
властью всемогущего правительства; социалисты-ассоциационисты
(Оуэн, Фурье, Луи Блан) потребуют на место царства
личного интереса поставить царство добровольной кооперации.
Прудон будет мечтать о примирении свободы и справедливости с
помощью усовершенствованной системы обмена, из которого будут
исключены деньги. Наконец; благородный интернационализм
классических писателей встретится с ужасным противником в лице
Фридриха Листа, и новая протекционистская система, основанная
на идее национализма, придаст немного блеска меркантилизму,
который, казалось, окончательно был разбит ударами физиократов
и Адама Смита.
В этих столь разнообразных учениях наряду со множеством
ошибок и фантастических умозаключений встречается громадное
количество верных идей и оригинальных принципов. Правда, эти
новые пришельцы являются не за тем, чтобы взращивать доктрину
основателей. Но они бесповоротно доказывают, что наука^ законченная
с внешней стороны, далека еще от совершенства. Все эти
писатели как бы говорят ортодоксии то, что Гамлет сказал Горацио:
"Есть многое на небе и на земле, что и во сне, Горацио, не снилось
твоей учености". Они часто, таким образом, поднимают плодотворные
дискуссии, со стороны публики встречают знаки одобрения,
самим экономистам, оставшимся верными классическим учениям,
внушают сомнение насчет правильности их выводов и заставляют
их изменить свой метод и свои выводы.
Попытаемся осветить значение их роли.
Глава 1. Сисмонди и происхождение
критической школы
Первые тридцать лет XIX столетия были свидетелями глубоких
перемен в экономическом мире.
Повсюду господствовал экономический либерализм. Во Франции
с 1791 г. окончательно исчез корпоративный режим. Притязания
нескольких промышленников для восстановления его во время
Первой Империи потерпели неудачу и не нашли отклика. В
Англии в 1814 г. была отменена последняя секция статута об ученичестве,
этого с давних пор полуразрушенного памятника регламентарной
системы. Ничто больше не связывает laisser faire. Повсюду
свободная конкуренция. Государство отказалось от всякого
вмешательства в организацию производства и в отношения между
рабочими и хозяевами... кроме, впрочем, случаев подавления коалиции,
но самое ограничение это имеет целью открыть свободный
путь закону предложения и спроса. Во Франции уголовный кодекс
Империи преследует их с такой же жестокостью, как старый режим
и революция. В Англии свобода коалиции признана в 1825 г., но в
таких еще узких пределах, что может показаться почти иллюзорной.
Общее мнение английского законодателя хорошо выражено в
докладе комиссии Палаты общин', составленном в 1810 г. и проводимом
г-дами Уэббами: "Никакое вмешательство законодательства,
- читаем мы там, - в свободу промышленности или вообще
свободу каждого индивида располагать своим временем и своим
трудом таким образом и в таких условиях, какие он признает наиболее
выгодными для своего собственного интереса, не может происходить
без того, чтобы не нарушались общие принципы первей'
Речь идет о комиссии, созданной для проведения анкеты по изучению цен на
хлеб. (Прим. К.Я.)
шей важности для благосостояния и счастья общины". В обеих
странах, во Франции и в Англии, вводится в индустрию режим частных
соглашений, свободу которых не ограничивает еще ни один
закон, свободу, которой в действительности пользуются только работодатели.
Народившаяся благодаря механическим изобретениям новая
мануфактурная промышленность получает удивительное развитие
при вышеуказанных условиях. В Великобритании Манчестер,
Бирмингем, Глазго, а во Франции Лилль, Седан, Руан, Эльбеф, Мильхуз
становятся избранными центрами крупного производства.
Но наряду с этим блестящим успехом внимание наблюдателей
поражается двумя новыми феноменами: скоплением в этих громадных
центрах богатства нового и несчастного класса - класса
фабричных рабочих и кризисами перепроизводства.
Тысячи раз описывали злоупотребления на фабриках в первую
половину XIX столетия: эксплуатацию детей всякого возраста в самых
нездоровых и жестоких условиях, почти бесконечную длину
рабочего дня женщин и взрослых рабочих, нищенскую заработную
плату, невежество, грубость, болезни и зарождающиеся в таких
плачевных условиях пороки. В Англии доклады врачей, анкеты
Палаты общин, речи и разоблачения Оуэна вызывают негодование
общественного мнения. Требование ограничения труда детей в
хлопчатобумажных прядильнях с 1819 г. - первый робкий шаг в
области рабочего законодательства. Ж.Б.Сэй, путешествуя в 1815 г.
по Англии, заявил, что рабочий в Англии, несмотря на то, что он
имеет семью, и несмотря на усилия, часто достойные наивысшей
похвалы, может заработать лишь три четверти, а иногда только половину
своих расходов.
Во Франции приходится подождать до 1840 г., чтобы найти в
прекрасной работе доктора Виллэрмэ полное описание потрясающей
картины жизни рабочих и мученичества их детей и чтобы узнать,
например, то, что "в некоторых заведениях Нормандии
плеть, предназначавшаяся для того, чтобы бить детей, фигурирует
в ремесле прядильщика в числе орудий труда". Но еще раньше, в
1827 г., в анкете о хлопчатобумажной индустрии мильхузские фабриканты
заявляли, что "подрастающее поколение изнывает под тяжестью
труда в 13-15 часов в день". В том же самом году "Bulletin de
la Societe industrielle de Mulhouse" ("Бюллетень промышленного общества
Мильхуза") подтверждает, что в Эльзасе рабочий день вообще
15-16 часов, а иногда продолжается до 17; и все сведения подтверждают,
что во всех остальных промышленных городах положение
было такое же, если не хуже.
Кризисы - не менее беспокойное явление, чем нищета рабочих.
Впервые разразившийся в 1815 г. кризис потрясает весь английский
рынок, выбрасывает множество рабочих на мостовую, вызывает
восстание и разрушение машин. Этот кризис был вызван
ошибкой английских фабрикантов, которые, делая ставку на
близкое заключение мира, нагромоздили у себя на складах для вывоза
запасы товаров, далеко превосходящие потребности континента.
В 1817 г. новая заминка в торговле, сопровождающаяся новыми
народными беспорядками, волнует всю Англию. Наконец, в 1825 г.
третий, еще более серьезный кризис, вызванный, вероятно, чрезмерным
кредитованием вновь открываемых рынков в Южной
Америке, привел в Англии к краху 70 провинциальных банков, повлек
за собой многочисленные банкротства и отразился на многих
соседних странах. И с того времени с правильностью если не абсолютной,
то, во всяком случае, весьма поразительной, периодически
будут возникать кризисы, в более или менее близкие промежутки
времени, в течение всего XIX столетия, втягивая в свою сферу все
более обширные области, по мере того как будет расширяться область
крупной индустрии. Уместно спросить: не скрывает ли вся
экономическая система под блестящей внешностью каких-нибудь
глубоких язв и не станут ли отныне эти периодические потрясения
выкупом за промышленный прогресс?
Пауперизм и экономические кризисы - таковы два ряда фактов,
требующих внимания в тот самый момент, когда экономическая
свобода делает первые шаги своего победного шествия. Они не
перестанут занимать общественного мнения.
Отныне о них будут беспрестанно напоминать самые различные
писатели против нового режима, и мало-помалу они будут разрушать
во многих умах доверие к доктринам Адама Смита. У множества
филантропических или христианских писателей они вызовут
лишь сентиментальное негодование, бурный протест во имя
человечества, против неумолимого режима, источника стольких
бед и расстройств. Другие писатели - социалисты, простирая свою
критику значительно дальше, вплоть до института частной собственности,
потребуют полного переворота в общественных отношениях.
Но все единодушно отвергнут мысль о самопроизвольной
гармонии между частным и общественным интересами как несовместимую
с только что нами упомянутыми обстоятельствами.
Упомянутые факты произвели самое сильное впечатление из
всех этих писателей на одного - на Сисмонди'. Для него весь интерес
политической экономии с точки зрения теоретической сводился
к объяснению кризисов, а с точки зрения практической - к отысканию
мер предупреждения их и улучшения положения рабочих.
Ни один писатель не искал с большей искренностью объяснения и
средств. Он становится, таким образом, во главе целого ряда экономистов,
деятельность которых не прекращалась в течение всего
XIX столетия. Не будучи социалистами, но и не ослепляясь пороками
либерального режима, эти писатели искали среднего пути, на
котором они, исправляя злоупотребления свободы, не пожертвовали
бы своими принципами. Первый из них - Сисмонди - отводит
в своей системе широкое место чувству. Благодаря этому он одновременно
вызовет и глубокий энтузиазм, и резкий протест.
1. Метод и предмет политической экономии
Сисмонди начал с того, что стал пламенным приверженцем экономического
либерализма. В 1803 г., в то самое время, коща появился
трактат Ж.Б.Сэя, он тоже изложил идеи Адама Смита в работе под
заглавием 'La Richesse commerciale' ("О торговом богатстве"), которая
имела некоторый успех. Но после этой книги Сисмонди посвящает
себя в продолжении следующих лет исключительно историческим,
литературным и политическим трудам. К политической
экономии он возвращается только в 1818 г. "В это время, - говорит
он, - я был живо взволнован торговым кризисом, который Европа
испытывала за эти последние годы, жестокими страданиями мануфактурных
рабочих, свидетелем которых я был в Италии, в Швейцарии
и во Франции и которые, по всем сведениям, распространялись
по крайней мере в такой же степени на Англию, Германию и
Бельгию". В этот момент ему предлагают написать статью по политической
экономии для Энциклопедии Эдинбурга. Проверяя заново
свои идеи в свете новейших фактов, он к своему удивлению заметил,
что его выводы целиком отличаются от выводов Смита. В
1819 г. он путешествует по Англии, "этой удивительной стране, которая,
по-видимому, переживает великий опыт в назидание всему
остальному миру". Его впечатления подтверждаются. Он берет обратно
свою статью из Энциклопедии, развивает ее и из этого труда
получается произведение, создавшее ему известность как экономисту
и появившееся в 1819 г. под следующим знаменательным заглавием
"Nouveaux Principes d'Economie politique' ("Новые начала политической
экономии"). Отныне путь его проложен. Его отход от
господствующей во Франции и в Англии экономической школы
еще более подчеркивается в его 'Etudes sur l'Economie politique"
("Очерки политической экономии"), появившихся в 1837 г.; идеи,
изложенные в "Новых началах", он подкрепляет и обосновывает
множеством описательных и исторических этюдов, в особенности
о положении землевладельцев в Англии, Шотландии, Ирландии и
в Италии.Отход Сисмонди происходит не на почве теоретических принципов
политической экономии. В этом отношении он, наоборот,
провозглашает себя учеником Адама Смита. Отход происходит на
почве метода, предмета и, наконец, практических выводов классической
школы. Рассмотрим его аргументы по каждому из этих
пунктов.
Что касается прежде всего метода, то Сисмонди проводит строгое
разграничение между Смитом и его продолжателями - Рикардо
и Ж.Б.Сэем. Смит "старался, - говорит он, - рассматривать
каждый факт в социальной среде, к которой он принадлежит", и
"его бессмертный труд есть результат философского изучения истории
человеческого рода". А Рикардо он упрекает за введенный
им в науке абстрактный метод. Чем более он удивляется Мальтусу,
"который соединяет силу и обширность ума с добросовестным изучением
фактов", тем более его уму "противно допускать абстракции,
которых от нас требуют Рикардо и его ученики". В глазах Сисмонди
политическая экономия есть "нравственная наука", в которой
"все связывается" и в которой идут по ложному пути, если стараются
"изолировать принцип и его только видеть". Она покоится
прежде всего на опыте, истории и наблюдении. "Важно, - говорит
он в другом месте, - в деталях изучать положение людей. Для того
чтобы хорошо видеть, что такое человек и как действуют на него
учреждения, следует приглядываться ко времени и стране, когда и
где он живет, и к профессии, которой он занимается... Я убежден,
что грубые ошибки допускались потому, что стремились всеща
обобщать все то, что относится к социальным наукам".
Эта критика метит не только в Рикардо и Мак-Куллоха, но и самого
Ж.Б.Сэя, который старался свести политическую экономию к
конспекту из нескольких общих принципов. Сисмонди подготовляет
то понимание политической экономии, заслуга насаждения
которой останется впоследствии за немецкой исторической школой.
Сисмонди, историк и публицист, непосредственно интересующийся
реформацией, не мог не подчеркнуть воздействия, которое
социальные институты и политический строй оказывают на экономическое
благосостояние. Он дает, например, прекрасное применение
своего метода, когда, обсуждая вероятные результаты полного
уничтожения corn-laws ("хлебных законов") в Англии, замечает,
что вопрос не может быть исчерпан несколькими теоретическими
аргументами без соображения различных способов эксплуатации
почвы в других странах, ибо иначе страна фермеров, Англия, рискует
не выдержать конкуренции стран с барщинной обработкой
земли, как, например, Польша и Россия, где хлеб стоит землевладельцу
не больше "нескольких сот ударов палкой по спинам крестьян".
Представление Сисмонди о методе политической экономии,
бесспорно, правильно, если только речь идет о практических проблемах,
о предвидении последствий известной законодательной
реформы или об исследовании причин отдельного события, но как
только делается попытка представить механизм экономического
мира в целом, экономист не может обойтись без абстракции, и сам
Сисмонди бывал вынужден к ней прибегать. Правда, он проделывал
это очень неумело, и его неудачи в построении и обсуждении
абстрактных теорий, может быть, разоблачают нам секрет его
склонности к иному методу. Во всяком случае, он отчасти объясняет
нам ту резкую оппозицию, которую подняла его книга среди
приверженцев того, что он первый обозначил счастливым выражением
экономической ортодоксии.
В частности, невозможно представить себе что-нибудь более неясное,
чем рассуждения, с помощью которых Сисмонди пытается
доказать возможность общего перепроизводства. За исходный
пункт он принимает разницу между годовым доходом и годовым
производством страны. По его мнению, доход данного года оплачивает
производство следующего года. Значит, если производство
данного года по своему доходу выше производства предыдущего
года, то часть этого производства останется непроданной и производители
разорятся. Сисмонди рассуждает так, как если бы нация
состояла из землевладельцев, которые ежегодно покупают нужные
им фабрикаты на доход, добытый от продажи посева истекшего года.
Очевидно, что если фабрикаты в излишнем количестве, то дохода
землевладельцев не хватит для оплаты их по достаточной цене.
Но в его аргументации есть двойная неясность. Годовой доход
нации в сущности есть не что иное, как ее годовое производство.
Один, следовательно, не может быть ниже другого, потому что оба
они совпадают. С другой стороны, не производства двух различных
годов взаимно обмениваются одно на другое, но взаимно обмениваются
различные создаваемые ежегодно продукты, или, лучше сказать
(ибо подразделение экономического движения на годовые периоды
не соответствует действительности), различные создаваемые
в каждый данный момент в мире продукты взаимно обмениваются
в каждый данный момент и таким образом устанавливают
один для другого взаимный спрос. Таким образом, может случиться,
что в известный момент будет слишком много или слишком
мало одного или нескольких продуктов и вследствие этого разразится
кризис в одном или нескольких производствах, но не может
быть слишком много всех продуктов сразу. Такое положение успешно
защищали против Сисмонди Мак-Куллох, Рикардо и
Ж.Б.Сэй.
Сисмонди восстает против классиков не только по вопросу о методе,
но особенно по вопросу о предмете политической экономии. В
их глазах, говорит он, политическая экономия есть наука о богатствах
- хрематистика (наука о стяжании), как говорил Аристотель.
Но истинным предметом экономической науки является человек,
или точнее "физическое благополучие человека". Рассматривать
богатство само по себе, забывая о человеке, - лучшее средство вступить
на ложный путь. Поэтому наряду с производством богатств,
почти исключительно занимавшим классиков, следует отвести по
крайней мере такое же большое место для теории распределения.
Правда, классики могли бы ответить, что если они и отводили производству
первое место, то делали это потому, что, по их мнению,
умножение продуктов было условием всяческого прогресса распределения
их. Но Сисмонди думает не так. По его мнению, богатство
постольку заслуживает своего названия, поскольку оно распределяется
в должных пропорциях. Вне такого распределения с ним
нельзя связывать ни такого представления, ни такого значения его.
Более того, в распределении богатства он отводит совершенно особое
место тем, кого он называет бедняками, тем, кто имеет лишь
руки, чтобы существовать, и кто страдает с утра до вечера на заводах
или на полях. Они образуют большинство населения, и его
прежде всего интересует то, как изобретение машин, свобода конкуренции
и режим частной собственности отражаются на судьбе этих
бедняков. "Политическая экономия, - говорит он в другом месте,
- становится теорией благотворительности в большом масштабе, и
все то, что в последнем счете не имеет в виду счастья людей, не
имеет никакого отношения к этой науке".
В действительности Сисмонди интересует не столько политическая
экономия, сколько то, что с того времени во Франции называют
economic sociale (социальной экономией), а в Германии -
Socialpoiitik (социальной политикой). Оригинальность его в истории
экономических учений в том именно и заключается, что он заложил
начало такому изучению. Ж.Б.Сэй высокомерно третирует
противоречивые определения, данные Сисмонди политической
экономии: "Господин Сисмонди называет политическую экономию
наукой, которая берется стоять на страже счастья человеческого
рода. Он, несомненно, хотел сказать: наукой, которой должны
овладеть те, которые берутся стоять на страже счастья человеческого
рода. Несомненно, правители, если они хотят быть достойными
своего положения, должны знать политическую экономию,
но счастье человеческого рода было бы жестоким образом скомпрометировано,
если бы оно покоилось на правящих, а не на уме и
труде управляемых". "Благодаря ложным представлениям, - прибавляет
он, - распространенным насчет регламентарной системы,
большинство немецких писателей смотрят на политическую экономию
как на науку об управлении".
2. Критика перепроизводства и конкуренции
Ошибаясь насчет метода и даже насчет предмета политической
экономии, хрематистическая школа заблуждалась, что не удивительно,
и насчет ее практических выводов. Хрематистическая
школа толкала производство к безграничному расширению, без
меры хвалила благодеяния конкуренции и в заключение приходила
к гармонии интересов и невмешательству правительства.На эти три существенных пункта и обрушится критика
Сисмонди.
Прежде всего ее неосмотрительное пристрастие к производству.
Общий рост производства, говорят классические писатели, не
представляет никаких неудобств благодаря спонтанному механизму,
который немедленно исправит ошибки предпринимателей, если
они в каком-нибудь пункте зайдут за пределы спроса: падение
цен предупредит их, что они идут по ложному пути и что следует
направить их силы к иной цели; точно так же повышение цены
уведомит производителей, что предложение недостаточно и что
нужно больше производить. Таким образом, допущенные ошибки
всегда мимолетны и преходящи.
На это Сисмонди отвечает: если бы, вместо того чтобы рассуждать
абстрактно, экономисты рассматривали факты во всей их подробности,
если бы, вместо того чтобы принимать в соображение
продукты, они рассматривали людей, они не принимали бы так
легкомысленно участия в заблуждениях производителей. Рост
предложения, если оно недостаточно по сравнению с прогрессирующим
спросом, никому не вредит и всем приносит пользу. Это
верно. Но когда потребности растут не так быстро, как предложение,
то ограничение излишнего предложения происходит не так
легко. Кто же поверит, что капиталы и труд с сегодня на завтра смогут
покинуть падающую индустрию и перебраться в другую? Никто.
Рабочий не может сразу оставить профессию, которой он жил,
к которой он подготовлялся годами ученичества, "часто долгими и
губительными", профессию, где он отличается своей профессиональной
ловкостью, преимуществами и которой он не воспользуется
в другом месте. Чтобы не покидать своей профессии, он скорее
согласится понизить свою заработную плату, продолжить свой рабочий
день, "он останется на работе 14 часов в день, откажется от
времени, которое ему давалось раньше на удовольствия и развлечения,
и то же самое число рабочих даст значительно больше продуктов".
Что касается фабриканта, то он не больше рабочего будет
склонен оставить мануфактуру, в устройство и оборудование которой
он вложил половину или три четверти своего состояния. Основные
капиталы не могут переноситься из одного завода в другой.
К тому же фабрикант удерживается привычкой, "моральной силой,
которая не подчиняется расчету", и, подобно рабочему, он цепляется
за дело, которое он создал и которое доставляет ему средства существования.
Таким образом, далекое от того, чтобы самопроизвольно
ограничиваться, производство останется тем же или, может
быть, увеличится... Однако приспособление производства будет,
несомненно, совершаться, и оно в конце концов уступит, но в сопровождении
скольких бедствий! "Производители уйдут от работы,
и их число уменьшится лишь тогда, когда часть владельцев заводов
обанкротится и часть рабочих умрет в нищете". "Воздержимся,
- говорит он в заключение, - от этой опасной теории равновесия,
которое восстанавливается само собой... Правда, со временем некоторое
равновесие восстанавливается, но путем невероятных страданий".
Это замечание, верное уже во времена Сисмонди, ныне лежит
в основе преследуемой трестами и картелями политики.
Как главным образом происходит рост производства в XIX столетии?
Путем размножения машин. Следовательно, наш автор направляет
свои яростные нападки против машин. И за это главным
образом на него смотрели как на реакционера и даже как на невежду,
и за это он потерял на целые полстолетия свое место среди эю)-
номистов.
В вопросе о машинах классические экономисты тоже единодушны...
По их мнению, машины благодетельны, потому что, доставляя
товары по более дешевым ценам, они освобождают часть
дохода потребителя, увеличивают вследствие этого спрос на другие
продукты и обеспечивают таким образом занятие труду, который
они вытеснили. Сисмонди не отрицает, что теоретически равновесие
в конце концов восстановится: всякое новое производство должно
со временем создать ще-нибудь новое потребление. Но посмотрим
на действительность, перестанем "отвлекаться от времени
и пространства", отдадим себе отчет в препятствиях и трениях социального
механизма. Что мы видим? Непосредственный результат
введения машин - выбрасывание рабочих на мостовую, рост взаимной
между ними конкуренции, падение на рынке заработной
платы всех других рабочих, наконец, уменьшение их потребления
и вследствие этого - спроса их. Далекие от того, чтобы всегда быть
благодетельными, машины приводят к полезным последствиям
лишь при условии, если их введению предшествовали рост дохода
и вследствие этого рост возможности спроса на новый труд для замененных
машинами рабочих. "Никто, конечно, не будет спорить,
что выгодно заменить человека машиной при условии, если этот
человек найдет себе работу в другом месте^.
Ни Рикардо, ни Сэй не оспаривали этого. Они как раз утверждали,
что результатом введения машин всегда бывает создание в другом
каком-нибудь месте
...Поділитися у соцмережах
