Жанр: Экономика
История экономических учений
...орый предполагает просто
известное отношение между ценностью капитала и ценностью
дохода, совсем не то, что вопрос о далях в продукте, приходящихся
капиталистам и рабочим.
Не только неверно приведенное Бастиа доказательство закона
раздела между капиталом и трудом, но и самое положение, по-видимому,
не оправдывается фактами. Действительно, из статистических
данных и других новых и более убедительных факторов, каковыми
являются давление рабочих, организаций, станки, законодательное
вмешательство, по-видимому, вытекает, что вопреки
мнимому закону понижения процента забираемая капиталом из
социального дохода часть в течение XIX столетия увеличивается
быстрее, чем часть труда.
4. Подчинение производителя потребителю
Бастиа приписывал этому принципу капитальную важность. Но
какое отношение имела к нему гармония?
То отношение, что подчинение производителя потребителю
есть не что иное, как подчинение частного интереса общему. Производитель
вдохновляется только собственным интересом и преследует
лишь прибыль, но так как все, что он изобретает для увеличения
своей прибыли, в конце концов приводит к понижению цен,
то в итоге потребитель получает выгоду. Таким образом, все экономические
законы (закон конкуренции, ценности и пр.) принуждают
производителя, который хотел бы быть эгоистом, быть альтруистом
вопреки своей воле: они одурачивают его ради блага всех.
Приступая к труду, он думает нажить возможно больше, а в действительности
выходит, что он трудится для возможно более экономного
удовлетворения потребностей других. Вот она, гармония!
Таким образом, во всех затруднительных экономических вопросах
нужно брать за критерий исключительно следующий вопрос:
какое разрешение будет наиболее выгодным для потребителя? А
вовсе не тот, который обыкновенно берут, а именно: что более всего
выгодно для производителя? Например, когда речь идет о международной
торговле, то думают об интересах производителя и устанавливают
протекционизм, а нужно было бы подумать об интересах
потребителя, и тотчас стала бы необходимой свобода торговли.
Или, скажем, еще, если речь идет об общественных или частных
затратах, о разбитых окнах или о сожженном порохе, то заботятся
об интересах производителя и извиняют или даже одобряют такие
расходы, а следовало бы позаботиться о потребителе, и тогда без колебаний
осудили бы такое разрушение богатств, потому что это
бесполезное потребление.
Бастиа не ограничивается установлением экономического превосходства
потребителей, он хочет показать также их моральное
превосходство. "Если человечество совершенствуется, - говорит
он, - то это происходит не потому, что растет морально производитель,
а потому, что морально поднимается потребитель". Поэтому
он, например, заявляет, что за вредные производства, как, например,
производство алкоголя, ответственным является потребитель,
а не производитель. Этогт вклад Бастиа в науку нам представляется
важнейшим, он, может быть, будет иметь более длительное
значение и даст Бастиа место среди великих экономистов. Он не
ошибался, коща на смертном одре завещал своим ученикам как
novissima verba следующие слова: "Политическую экономию следует
рассматривать с точки зрения потребителей". И этим он отличается
от своего великого противника Прудона, который, наоборот,
всегда видел только производителя.
Можно поставить Бастиа в упрек только то, что слишком доверяясь
своей естественной гармонии, он думал, что царство потребителя
наступит само собой, если предоставить полную свободу
экономическим законам. На самом деле царство его не пришло, и
весь экономический механизм все больше и больше повертывается
к выгоде производителей. Нужно было, чтобы потребитель организовался
для защиты своих интересов, а с ними и высшего интереса
- общества. Таким образом, народились потребительские кооперативные
общества, а совсем недавно и лиги покупателей. И
моральный рост потребителя тоже происходит не самостоятельно:
для наставления его в смысле ответственности и обязанностей понадобились
социальные лиги покупателей, лиги трезвости и пр.И, любопытная вещь, экономисты из индивидуалистической
либеральной школы не очень благосклонно смотрят на них.
5. Закон солиларности
Этот закон ныне в моде, но не следует забывать (как делали это
почти все авторы, пишущие по этому вопросу), что Бастиа первый
отвел ему почетное место в политической экономии. Одна из глав
"Гармоний", к сожалению, не оконченная, носит заглавие "Солидарность",
и в ней Бастиа заявляет, что "общество в целом есть
лишь совокупность перекрещивающихся солидарностей".
Но все-таки не будем обманываться на тот счет, что солидарность
представлялась ему совсем не в том свете, в каком она ныне
представляется нам, и что он делает из нее совсем иные выводы.
Учение нынешних солидаристов, на котором они хотят основать
новую мораль, сводится к тому, что всякое отдельное лицо,
обязанное другим своим благом или злом, своим богатством или
нищетой, своей добродетелью или пороками, обязано воздавать
другим, обездоленным, благо, которое оно получило, и имеет также
право требовать от привилегированных компенсации за зло, которое
оно потерпело. А уж отсюда делается вывод о необходимости
проведения в жизнь законодательным путем призрения, страхования,
покровительства рабочих, образования налогов. Следовательно,
эта доктрина есть отрицание или по крайней мере ослабление
строгого принципа индивидуальной ответственности.
Бастиа же понимает вовсе не так. Он не хочет приносить какоголибо
ущерба частной ответственности, ибо она есть необходимый
корректив свободе. И с этой точки зрения солидарность, создающая
взаимозависимость, вызывает в нем скорее тревогу. Он даже
задается вопросом: не следует ли "ограничить солидарность, чтобы
ускорить и обеспечить справедливое вознаграждение за действия"?
Но его все-таки примиряет с ней то обстоятельство, что, приглядевшись
поближе, он видит в ней средство расширить и увеличить
индивидуальную ответственность. Как же это может произойти?
Последствия каждого хорошего или дурного действия отражаются
на всех. Поэтому все заинтересованы поощрять всякое хорошее
действие или искоренять всякое дурное, и, таким образом, действие
отражается на виновнике его с умноженной в миллион раз силой.
В этом сказывается гармоничность солидарности. Таким образом,
солидарность Бастиа имеет целью не развитие братства, а укрепление
справедливости, она призывает общество не к тому, чтобы
оно не делало различия между своими детьми, а к тому, чтобы
оно более твердой рукой раздавало удары кнута или пальмовые
ветви. Вот почему мы наблюдаем, как Бастиа вопреки своему закону
солидарности или скорее во имя этого закона энергично отвергает
государственное призрение, даже для брошенных детей, государственные
пенсии для рабочих, участие в прибылях, так называемое
даровое образование и все то, что мы ныне называем законами
социальной солидарности.
Тут, очевидно, мы имеем дело с крайне индивидуалистической
концепцией солидарности. Здесь еще раз интересно сравнить эти
идеи с идеями Кэри. Правда, Кэри, по-видимому, не знает солидарности,
так как он не произносит ее имени. Но хотя он не знает ее
имени, тем не менее он очень хорошо описывает ее в том, что он
называет "мощью ассоциации", и, вероятно, он даже первым бросил
свет на двойной характер солидарности, с которым мы теперь
знакомы: 1) солидарность становится тем более полной, чем более
многочисленны и выразительны различия между отдельными лицами;
2) она укрепляет и интенсифицирует, а вовсе не уменьшает,
индивидуальность каждого отдельного лица.
" " "
Может быть, заметят, что при рассмотрении отрицательного отношения
оптимистов к великим классическим законам, мы не говорили
о законах Мальтуса о народонаселении; однако эти законы,
по-видимому, находятся в страшном диссонансе с оптимистическими
теориями, потому что они показывают, что естественный
инстинкт действует в качестве причины "нищеты и порока". Действительно,
критические попытки Бастиа в этом отношении неуверенны
и малооригинальны; он ограничивается только одним замечанием,
что предупредительные препятствия, как, например,
стыд, воздержание от половых сношений, религиозное чувство, даже
эгалитарное чувство, ограничивающее число детей, суть те же
естественные чувства и что, следовательно, природа рядом со злом
поставила средства против него.
Более основательный аргумент, но, по-видимому, как раз заимствованный
у Кэри, тот, что растущая плотность населения способствует
росту производства так, что производство средств существования
может идти тем же темпом, что и рост населения, и даже
обгонять его. Тут еще раз, как и в вопросе о ренте, Кэри для обоснования
своей теории стоило только посмотреть вокруг себя. Он наблюдал,
как на обширном американском континенте, особенно на
безграничных лугах Миссисипи, где недавно бродило редкое и бедное
население, постепенно вырастали промышленные центры и
как из их непосредственных и учащавшихся контактов начинало
бить ключом богатство.
Мы уже отмечали тот факт, что в С-А. Соединенных Штатах
рост богатства шел быстрее, чем рост населения. И еще более внушителен
пример одновременного развития населения и богатства
в Германии за последние тридцать лет.
Но здесь опять теория Кэри о населении натыкается на то же
возражение, что и теория ренты, а именно что если она бесспорно
верна для роста населения до известной степени плотности его, то
нет никаких оснований полагать, что она будет верна при росте населения
сверх этой степени и до бесконечности.
" " *
С именем Бастиа очень часто связывается имя Дюнуайе, и мы
уже имели случай говорить о последнем в этой главе^. Он был одним
из самых воинственных партизан политико-экономического
либерализма по своей абсолютной вере в свободную конкуренцию
и по убеждению своему, что ее достаточно для разрешения социального
вопроса. Приписываемые ей следствия объясняются, по
его мнению, тем, что она еще не вполне осуществлена. Никто, кроме
него, не был так враждебно настроен к учению о государственном
вмешательстве во всех формах, к рабочему законодательству,
протекционизму, регламентации собственности, и именно личной
собственности! Мы уже отмечали, что он был враждебен даже к
свободной ассоциации, поскольку она ставила препятствия конкуренции
отдельных лиц.
В полном согласии со своим убеждением он стоял за абсолютную
свободу завещательных распоряжений, не ограничивая ее оговорками
в пользу наследников, но он не допускает права устанавливать
субституты, ибо такая признанная за завещателем свобода
по необходимости создаст путы для свободы его преемников.
Что касается свободы торговли, то он вносит несколько новых
аргументов, а именно следующий: если бы было опасно свободно
торговать с высокопромышленными и богатыми странами, то такая
же опасность угрожала бы и бедным провинциям королевства
в том случае, коща другие провинции быстро поднимаются на высокую
ступень промышленного развития и благосостояния, и то же
самое относится к присоединенным благодаря удачной войне провинциям.
И несмотря на это, прибавляет он, "лишь только путем
завоевания произойдет такой союз, как они перестают быть страшными".
Это скорее остроумный, чем основательный, аргумент, ибо
на самом деле не исключена возможность, что свобода торговли
внутри самой страны имеет последствием привлечение населения,
труда и капитала из бедных округов в богатые, например из Креза
или из Корсики в Париж. Это как раз и происходит в действительности.
Правда, для Франции в целом в данном случае полбеды, потому
что она теряет на одной стороне то, что приобретает на другой;
но если бы Крез или Корсика были независимыми странами и
захотели бы сохранить свою независимость, само собой понятно,
что они приняли бы меры, чтобы помешать такому расселению.
Верно, что не видно, каким образом покровительственные пошлины
могли бы помешать этому, и на этом пункте Дюнуайе мог бы с
большим основанием настаивать в своей теории.
Рассматривая учение Дюнуайе, нельзя обойти молчанием его
теорию производства. У него труд - все, природа и материя - ничто.
С первого же шага, следовательно, он идет в антиподы к физиократам.
И кажется даже, что он подаст руку социалистам, которые
уже до Маркса учили, что труд - единственный источник всякого
богатства и что, следовательно, всякое богатство должно принадлежать
рабочему. Но эта идея не обольщала его ума, он занимался
только производством, а вовсе не распределением.
Но что же касается производства, то он делает из своего принципа
интересные выводы.
Прежде всего для него неважно, труд применяется к материальным
предметам или к нематериальным, изменяет ли его характер
или его производительность, ибо и в том, и в другом случае он производит
лишь нематериальную вещь, которая называется полезностью.
Булочник производит, собственно говоря, не хлеб, а то, что
удовлетворяет известное желание. Но то же, что и булочник, делает
и певица - ни больше, ни меньше. И сразу так называемая либеральная
профессия поставлена на одну доску с ручным трудом, что
еще раз ставит Дюнуайе в противоречие с физиократами.
Но вопреки ожиданиям, расширение понятия производства не
говорит в пользу торговли. Признавая производительной деятельность
певицы, Дюнуайе отказывается признать таковой деятельность
торговца и благодаря такому странному повороту возвращается
к физиократической концепции. Почему? Потому что там, ще
нет труда, нет производства. Покупать или продавать - не значит
трудиться, следовательно, обмен непроизводителен. Все-таки обмен
создает полезности. Что же еще нужно Дюнуайе, коли он допускает,
что труд не в состоянии ничего другого сделать? Несомненно,
Дюнуайе видел в обмене лишь чисто юридический акт do ut des
и отказывался допустить, что простая конкуренция стремлений
может создать богатство без труда, т.е. без физического усилия, точно
так же как для физиократов было невозможно допущение, что
богатство может быть создано чем-нибудь иным, кроме земли.
Глава II. АПОГЕЙ И УПАДОК
КЛАССИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ. СТЮАРТ МИЛЛЬ
Между тем как французские экономисты в страхе перед последствиями,
к которым могли привести теории Рикардо и Мальтуса,
старались превратить железные законы политической экономии в
золотые, английские экономисты продолжали непоколебимо шествовать
по открытому великими эпигонами пути, не беспокоясь о
том, подготовят ли они своей работой орудие для социалистов или
не подготовят.
Тридцать лет, протекших со времени опубликования "Начал
политической экономии и налогового обложения" Рикардо (1817 г.)
и до выхода в свет под схожим названием книги Стюарта Милля
(1848 г.), были заняты второстепенными экономистами, которые
работали не столько над открытием новых принципов, сколько над
укреплением и развитием уже открытых. Этим мы не хотим сказать,
что в то время в Англии не было других талантливых экономистов,
критиковавших некоторые, часто весьма существенные
пункты господствующих доктрин. Но с их идеями так же мало считались
в Англии, как мало читали тогда Курно во Франции или немного
позже Госсена в Германии.
Это было время, когда мисс Мартино и госпожа Марсе излагали
политическую экономию: одна - в форме рассказов, а другая - в
форме бесед с "молодой Каролиной"; когла Мак-Викар считал в своих
"Первых уроках по политической экономии для начальных
школ" науку до такой степени законченной, что писал: "Первоначальные
принципы политической экономии - трюизмы; их следует
преподавать и детям, которые очень легко могут их понять. В
предыдущем столетии они были предметом размышления для
ученых, а ныне они входят в детскую, и трудность понимания их
для людей в очень зрелом возрасте нужно отнести просто на счет
недоверия, вызываемого их слишком большой простотой".
Мы не можем изучать каждого экономиста в отдельности за
этот период времени. Но между ними есть один, которому не отводится
значительного места в истории доктрин, но который, несмотря
на это, является, может быть, экономистом, наилучшим образом
воплощающим в себе достоинства и недостатки классической
школы, - это Нассау Сениор'. Освободив политическую экономию
от всякого компромисса с социальными системами или
реформами, с тенденциями морального или сентиментального порядка,
сведя ее к небольшому числу непреложных основных принципов
(четырех, по-видимому, было достаточно для этого нового
Евклида^), из которых выводилось все остальное, он стяжал себе
честь создания из политической экономии точной науки и вследствие
этого сделался одним из основателей так называемой "чистой
экономии".
Он ввел в политическую экономию один элемент, о котором в
ней еще не поднималась речь, - воздержание, или, если угодно,
сбережение; но выражение Сениора энергичнее и точнее. Для чего
вводить это новое выражение? Разве воздержание может создавать
богатство? Нет, говорит Сениор, но оно во всяком случае создает
право на вознаграждение, ибо оно предполагает принесение жертвы
- затрату усилий, т.е. то, что предполагается со стороны труда.
До того времени из всех трех крупных категорий дохода доход с капитала
меньше всего находил оправдание, ибо Рикардо объяснял
его лишь косвенным путем, представляя его в виде остатка после
вычитания заработной платы из цены товаров. Признавалось очевидным,
что капитал имеет право на вознаграждение точно так же,
как два других фактора производства. А почему? Какое основание
может он привести для особого вознаграждения, раз он является не
самостоятельным фактором, а простым продуктом земли и труда?
Но вот теперь он нашел для себя основание: надо видеть его не в
труде, а в воздержании.
Но если одной рукой Сениор утверждает интерес капитала, то
другой он разрушает большую часть капиталистического дохода. В
самом деле, присмотримся поближе. Стоимость производства конституируется
с помощью двух элементов - труда и воздержания, и
ценность продуктов сводится к этому уровню при наличии полной
свободы конкуренции. Но если конкуренция неполная, иначе говоря,
если существует в той или иной степени монополия, тогда возникает
между ценностью продуктов и стоимостью производства
некоторый остаток, который составляет для лица, пользующегося
им, доход, независимый от труда и воздержания, независимый от
всякой жертвы или личного усилия, и этот доход Сениор называет
рентой. Отсюда видно, как он расширяет теорию Рикардо. Рента является
у него не только результатом присвоения более плодородной
или лучше расположенной земли, но она может быть обязана
своим происхождением присвоению какого-нибудь естественного
агента или личному естественному качеству, каковы, например, голос
у певицы, ловкость у хирурга^ или также социальным причинам
и, как мы ныне сказали бы, счастью. И Сениору нетрудно показать,
что случаи, порояодающие ренту, далеко не исключительны,
что они составляют нормальное явление, так что эта категория
дохода, у которого как раз нет никакого своего основания, дохода
незаработанного, хотя и полученного, занимает огромное место в
распределении богатств. Сениор идет еще значительно дальше,
ибо он допускает, что рентой становится доход со всякого капитала,
раз этот капитал вышел за смертью владельца из создавших его
рук. В самом деле, наследник уже не может ссылаться на воздержание
- добродетель, не переходящую по наследству, но в подтверждение
своего права у него остается одно лишь основание - счастливая
случайность наследования.
Самый революционный социалист не мог бы найти лучшего
оружия для уничтожения существующего экономического строя.
Как мы далеки от естественного строя! Но Сениор нисколько не
смущается. Презрительное безразличие, с которым экономисты
школы Рикардо доказывают то, что они считают истиной, не заботясь
о выводах, которые можно будет сделать из их доказательств
для возведения или уничтожения теории, получает поистине прекрасный
оборот в науке.
То же делает и Сениор, который дал ценности новое основание:
редкость, или скорее (ибо, само собой разумеется, необходимо, чтобы
речь всегда шла о вещи, способной удовлетворять какую-нибудь
потребность) редкую полезность, но этим же выражением редкости
будет впоследствии пользоваться и Вальрас.
Не только в Англии, но и во всех странах в течение первой половины
XIX века распространялись доктрины, которые уже можно
было назвать классическими. В Германии - доктрина Тюнена, о
которой мы уже говорили, и его современника Pay. Во Франции,
несмотря на растущее влияние оптимистической и политико-либеральной
доктрины, которую мы изучали в предыдущей главе,
английская классическая экономия проповедуется все-таки большим
числом экономистов, среди которых следует в особенности
упомянуть о Росси; его "Курс политической экономии", опубликованный
в 1840 г., имел довольно продолжительный успех, которым
он обязан не оригинальности, а ораторскому красноречию стиля^.
Однако обратимся теперь к экономисту, который дожен быть
центральной фигурой в настоящей главе, - к Джону Стюарту
Миллю^ С ним классическая политическая экономия достигнет,
так сказать, своего совершенства, и с ним же она начнет приходить
в упадок. В середине XIX столетия он обозначит кульминационный
пункт кривой. И что делает его личность особенно привлекательной
и почти драматической - так это то, что он очень определенно
чувствовал неудобство своего положения между двумя мирами:
одним, который удерживает его под отцовским влиянием в
утилитарной философии, на которой он воспитывался, и другим,
который манил его своими новыми горизонтами, открытыми СенСимоном
и Опостом Контом. В первой половине своей жизни он
был преимущественно индивидуалистом, а во второй - скорее социалистом,
но хранящим все-таки веру в свободу. Отсюда довольно
частые противоречия или даже полная путаница в его писаниях;
таково, например, его пресловутое шатание в области законов
заработной платы. В его книге классические доктрины кристаллизуются
в столь отчетливые формулы, что представляются совершенно
законченными, и в то же время эти прекрасные кристаллы
уже начинают расплавляться от жара какого-то нового дуновения.
Это он заявил (а после него это будут делать теоретики "чистой
экономии"), что "сравнительной оценке моралиста нечего делать в
политической экономии", но и он же написал следующее: "Если
бы следовало выбирать между коммунизмом со всеми его опасностями
и современным строем общества, где продукты труда распределяются
в обратном отношении к затраченным усилиям, где
самая обильная часть идет тем, кто ничего не делал, а немного
меньшая - тем, кто кое-что делал и т.д., по нисходящим ступеням,
вплоть до тех, кто в награду за изнурительнейший труд не может
иметь даже уверенности получить необходимое для собственного
существования, - если бы действительно не было иного выбора,
кроме как между таким состоянием общества и коммунизмом, тогда
все тяготы коммунизма не весили бы одного атома на весах".
Это он в области морали исповедует утилитаризм, но и он же заявил,
что "убеждение сильнее девяноста девяти интересов".
Это он заявляет, что "конкуренция для настоящего времени является
необходимостью и что никто не может предвидеть дня, когда
она перестанет быть необходимой для прогресса", но и он же утверждает,
что "кооперация есть самый благородный идеал", и показывает,
что "человеческая жизнь восходит от борьбы классов за антагонистичные
интересы к братскому соревнованию ради преследования
всеобщего блага".
Про Стюарта Милля говорили, что он был талантливым вульгаризатором.
Это недооценка Милля. Правда, нельзя назвать ни
одного великого закона, с которым связывалось бы его имя, как
связывались, например, имена Рикардо, Мальтуса или Сэя, но он,
во всяком случае, открыл новые перспективы, что составляет, может
быть, более прочную славу, ибо мнимые законы уже почти развалились,
между тем как надежды остаются. Впрочем, прочность
его произведения обеспечивается тем, что ни в какой книге, не исключая
даже книги Адама Смита, не встречается столько удивительных
страниц - этих поэтических цветников политической
экономии и незабываемых формул, которые будут повторяться
всеми, кто будет изучать эту науку. Не напрасно его "Основания политической
экономии" служили в течение полустолетия и еще теперь
служат textbook (руководством) в большинстве университетов,
ще преподавание ведется на английском языке.
Но прежде чем отметить глубокие изменения, которые претерпят
в его творчестве классические доктрины, изложим сначала их в
общих чертах, весьма величественных и несокрушимых, в каких
они представлялись к середине XIX столетия, - изложим их сначала
за период, следующий со времени публикации "Оснований"
Стюарта Милля и до его смерти, с 1848 по 1873 г., или, становясь на
французскую точку зрения, за время Второй империи. Это было
время, когда либеральная классическая школа считала окончательно
повергнутыми обоих своих старых врагов: социализм и
протекционизм. Что касается первого, то "Словарь политической
экономии" (1825 г.) вторит устами Рейбо: "Говорить ныне о социализме
- значит произносить надгробную речь". Что касается протекционизма,
то он только что проиграл сражение в Англии, ще
были отменены пошлины на хлеб, и скоро падет во Франции и в
Европе под натиском договоров 1860 г. Будущее кажется обеспеченным
за классической политической экономией: она не предчувствует,
что в 1867 г. появится "Капитал", что в 1872 г. соберется в Эйзенахе
конгресс и что начиная с той же самой даты подвергнутся разоблачениям
договоры 1860 г.
Воспользуемся же этим моментом ее славы, чтобы изложить
законы, которые она исповедовала, в весьма общем, впрочем, виде,
потому что мы не даем здесь трактата по политической экономии,
и ограничимся теми только законами, которые были приняты и
еще ныне принимаются за окончательные верными приверженцами
либеральной школы.
1. Великие законы
Для классической школы было всегца характерным утверждение
существования естественных законов. Это постулат, без которого,
по ее мн...
Поділитися у соцмережах
