История экономических учений

сторінка №35

...о производства. Нетрудовой доход исчезает, если общество
одно становится собственником средств производства; каждый
будет обязан содействовать производству и будет участвовать в потреблении
в меру своего труда; продолжительность и интенсивность
труда будут определять ценность предметов, и так как приспособление
предложения к социальной потребности (выше мы
видели, как это будет происходить) будет постоянно обеспечено, то
эта мера всегда будет точна и таким образом осуществится справедливость
распределения.

Но перед этим решением Родбертус отступает, и здесь наш социалист
"линяет", становясь простым государственным социалистом.
Его ужасает не чудовищная тирания подобной системы, где
производство и даже потребление будут подчиняться предписаниям
власти. "Люди и их воля будут там постольку свободны, поскольку
это возможно в лоне всякого общества", - говорит он в одном
месте, а "общество" необходимо предполагает у него принуждение.
Его опасения идут с другой стороны. Прежде всего его охватывает
ужас перед всяким изменением революционного характера.
Затем он опасается за недостаточность воспитания в массах, вследствие
чего они ныне еще не поймут необходимости добровольно
жертвовать частью своей заработной платы, чтобы дать возможность
некоторым людям заниматься искусством и науками - этими
двумя прекраснейшими плодами цивилизации. Наконец, несправедливая
собственность повсюду ныне смешалась с собственностью,
происшедшей от труда: "Ныне, - говорит он, - так перемешалось
в ней с бесправием, что можно вызвать возмущение в
истинной собственности, если прямо занести руку на ложную собственность".


Нужно, следовательно, во что бы то ни стало найти компромисс.
Так как два института - собственность и свобода договора -
составляют ныне источник несправедливости и первая не может
без затруднения быть уничтожена, то постараемся по крайней мере
устранить вторую. Сохраним (на время) собственность, но прекратим
свободу договора. Хотя этим мы не сможем непосредственно
уничтожить нетрудовой доход, все-таки мы исправим по крайней
мере самое важное из его неудобств - уменьшение пропорциональной
доли труда в продукте. Таким образом исчезнут сразу и
пауперизм, и кризисы.

Это может быть сделано ныне же. Пусть государство вычисляет
в труде ценность всего общественного продукта, пусть оно определяет
долю этой ценности, которую должны получать рабочие,
пусть оно распределяет между предпринимателями (каждому по
количеству его рабочих) на эту сумму боны заработной платы, в обмен
на которые предприниматели должны будут вносить в общественные
склады количество продуктов равной им ценности (исчисленной
в труде), и, наконец, пусть рабочие, получающие от своих
предпринимателей плату в бонах, получают на них продукты из
общественных складов. Время от времени будет происходить переоценка
национального продукта в труде. Государство должно будет
с прогрессом производства увеличивать абсолютное число бон заработной
платы, чтобы доля представляющего заработную плату
продукта оставалась всегда одинаковой. Таким образом будет достигнута
преследуемая Родбертусом цель - автоматическое участие
рабочего класса в прогрессе национального производства. Таков
проект нашего автора.

Бесполезно указывать здесь на невозможность его осуществления
(не говоря уже о практических трудностях). Мы упоминаем о
нем здесь по двум соображениям. Прежде всего он указывает на
стремление Родбертуса найти, как он говорит, "компромисс" между
современным обществом и коллективистским обществом будущего.
Между тем как Маркс следит по виду индифферентным взором
за растущей пролетаризацией рабочих - предварительным условием
их конечного спасения, Родбертус хочет прибежать на помощь
сейчас же и ныне же улучшить положение рабочих. И этот
план свидетельствует главным образом о чрезвычайной вере Родбертуса
во всемогущество государства, во власть правительства подчинить
своей воле действия, к независимости которых человек относился
до сих пор самым ревнивым образом, и в то же время он
свидетельствует о его полной индифферентности к индивидуальной
свободе, на которую смотрели как на пружину экономической
деятельности.

По мере развития мысли Родбертуса эта индифферентность его
к индивидуальной свободе все более превращается в открытую
враждебность, и наоборот, его вера в центральную власть становится
все более полной. В своих последних исторических работах Родбертус
излагает органическую теорию общества, которая должна
служить подтверждением этого его положения. Как в мире животных,
говорит он, высшими признаются те организмы, у которых
имеются наиболее дифференцированные и наилучшие скоординированные
органы, так и в истории по мере перехода от низшей
социальной формы к высшей "государство развивается в объеме и
силе, его действие выигрывает в широте размаха и в интенсивности.
Организованное государство от одной стадии эволюции до другой
представляет не только некий величайший и сложный организм,
в котором каждая специальная функция все более и более
связывается со специальным для нее органом, но оно становится
так же все более и более гармоничным организмом, в котором беспрерывно
изменяющиеся органы ставятся все в большую зависимость
от центрального органа. Другими словами, на шкале социальных
организмов, как и на шкале живых существ, разделение
труда и централизация определяют степень совершенства, коей
указывается более или менее высокая, занимаемая организмом на
иерархической лестнице, ступень".

Таким образом, в заключение мы пришли к тому основному
вопросу, который Родбертус поставил вначале. Самопроизвольно
ли отправляются в интересах блага общественного организма общественные
функции или же они могут выполняться только при
посредстве особого органа - государства или правительства? Удовлетворителен
ли даваемый им ответ?

С первого же взгляда нас поражает следующее противоречие:
границы экономической общности не совпадают с границами общности
политической. Одна создается разделением труда и вместе
с ним расширяется, а другая обязана своим происхождением изменчивым
случайностям истории. Следовательно, логически хозяйственное
управление должно было бы иметь другие органы и
распространяться до других границ, чем политическое управление.
Несмотря, однако, на это, Родбертус доверяет роль руководящего
органа государству в той его форме, в какой оно вышло из рук
истории. Между определением экономической общности Родбертуса
и его конечным упованием на национальное и монархическое
государство есть некоторое противоречие, которым в равной мере
страдает всякая аналогичная попытка "национального" социализма.


С другой стороны, для доказательства недостаточности самопроизвольных
социальных механизмов Родбертус, как мы видели,
поставил на место определения истинных экономических функций
идеал, который он составил себе о них. Нетрудно показать, что
эти идеальные функции ныне не отправляются. Несомненно, что
производство не базируется на "общественной потребности" и что
богатства не распределяются пропорционально исполненному труду.
Но мы видели также, что "общественная потребность" в том виде,
как представляет ее себе Родбертус, - понятие в высшей степени
неопределенное. Восхваляемая им формула распределения
"каждому продукт его труда", логически примененная, наталкивается
на многочисленные препятствия, и сами социалисты согласны,
что она не удовлетворяла бы ни нуждам человечества, ни нуждам
производства. Для того чтобы аргументация Родбертуса была убедительной,
надо, чтобы его определение социальных функций не
вызывало столько серьезных трудностей.

Однако допустим вместе с ним, что существование данного экономического
общества предполагает исправное отправление некоторых
функций. Тогда остается спросить (и это самое серьезное
возражение): не могут ли контроль и предусмотрительность людей
проявляться иным путем, а не через посредство государства? У
Родбертуса ставится альтернатива между абсолютным индивидуализмом
и исключительным руководством со стороны государства.
Но природа и история не позволяют связывать себя подобными
дилеммами. Его сравнение общества с биологическими организмами
имеет значение лишь простого образа, который ныне почти
всеми оставлен. Экономический индивидуализм и личная свобода
представляются ему неразрывными. Он разделяет иллюзию, общую
в эту эпоху почти всем экономистам. Тогда казалось невозможным
покорить индивидуализм, не уничтожив свободы. Но мы
ныне знаем, что такая ассоциация идей, как и множество других
подобных, не вечна и ежедневно она опровергается современной
экономической жизнью, вставляющей между индивидом и государством
все более растущее разнообразие свободных экономических
ассоциаций.

Теперь легко указать, что могло в доктрине Родбертуса соблазнить
консервативные по существу умы, каковыми являются современные
государственные социалисты, консервативные, но стремящиеся
внести больше справедливости в наш экономический строй.
Это прежде всего самим Родбертусом поставленное разграничение
между политикой и социализмом и его отвращение ко всякой революции.
А затем - "органическая" концепция общества, пронизывающая
всю его мысль. Вместе с тем государственный социализм
допустит, что производство и распределение богатств все более
и более принимают характер "социальных функций"; вместе с
Родбертусом он заключит, что они ускользают от контроля частных
лиц и предполагают необходимость во все более растущей
централизации руководства, которая должна быть доверена государству.
И наоборот, государственный социализм откажется присоединиться
к радикальному, вынесенному Родбертусом осуждению

частной собственности и нетрудового дохода; так что существенная
задача государственных социалистов будет заключаться в видоизменении
"компромисса" Родбертуса в самодовлеющую систему, и
вместо того чтобы рассматривать последнюю как уклонение от социализма,
они предпочтут, наоборот, видеть в социализме простое
преувеличение их собственных доктрин.

Б) ЛАССАЛЬ

Родбертус наделил государственный социализм социальной теорией,
а Лассаль сообщил широкий размах идеям вмешательства
государства.

Краткость и блеск его политической роли, мощность его красноречия,
одновременно и популярного, и литературного, оригинальность
его натуры, жаждущей знания и деятельности, романтичность
и театральность его взбудораженного существования - все
это придавало необычайный отзвук его словам. В 1848 г. в 23-летнем
возрасте он принял вместе с Марксом участие в революционной
агитации. А затем он почти исключительно посвятил себя философским,
юридическим и литературным трудам. В 1862 г. после
долгого молчания он возвращается на политическую арену. В этот
момент вся немецкая политическая жизнь сосредоточилась на
мелкой борьбе Прусской либеральной партии (Fortschrittspartei)
против Бисмарка на почве конституционного вопроса. Лассаль
объявляет войну одновременно и правительству, и буржуазной оппозиции,
последней, может быть, еще больше, чем первому. И, повернувшись
к рабочим, он подстрекает их создать новую партию,
которая, будучи равнодушной к чисто политическим вопросам,
подготовит их экономическое освобождение. В течение двух лет, с

1862 по 1864 г., вся Германия заполняется отзвуками его речей,
памфлетов, защит перед судами, пламенной пропагандой в пользу
Всеобщего союза немецких рабочих (Allgemeiner deutscher
Arbeiterverein), который только что был основан в Лейпциге (в

1863 г.). В то время как прирейнские рабочие с пением и цветами,
как триумфатора, принимают агитатора, который возобновляет
среди них прерванную с 1848 г. демократическую и социальную
пропаганду, либеральные газеты, приведенные в замешательство
его неожиданными атаками, беспощадно нападают на него и даже
обвиняют его в тайном соглашении с властью. Потом вдруг весь
этот великий шум утихает. Раненный на дуэли Лассаль умирает
31 августа 1864 г., и от его деятельности остаются лишь Всеобщий
Союз немецких рабочих, первый эмбрион великой немецкой социал-демократической
партии и воспоминание о его разрушительных
атаках на индивидуалистический либерализм.

Основные концепции Лассаля как социалистического теоретика
не отличаются от концепции Маркса. Вся историческая эволюция
состоит у него в растущем ограничении права собственности -
ограничении, которое через сто или двести лет должно привести к
полному исчезновению ее. Но Лассаль преимущественно человек
действия: он жаждет практических результатов. И как раз в этот
момент немецкий рабочий класс начинает пробуждаться к политической
жизни. Он еще не уверен насчет пути, который он должен
избрать. В 1863 г. несколько рабочих сделали попытку собраться со
своими товарищами на конгресс. Они адресуются к Лассалю (равно
как и к другим известным демократам), чтобы узнать его мнение
по рабочему вопросу, и таким образом доставляют ему желанный
случай учредить партию и сделаться ее главой. Но какую
избрать программу? Рабочим нужно, говорит Лассаль, "нечто определенное,
осязательное". С другой стороны, "нельзя разоблачать
перед широкой публикой последнюю цель подобной агитации".

Поэтому, не загромождая своей пропаганды слишком отдаленным
идеалом, он сосредоточит все свои усилия на двух непосредственных
требованиях - одном политическом, а другом экономическом:
на всеобщем избирательном праве и создании субсидируемых
государством производительных ассоциаций. И чтобы
привлечь массы к этим реформам, он будет указывать не на эксплуатацию
рабочих владеющими классами, что слишком испугало
бы буржуазный класс, а просто на "железный закон заработной платы",
счастливую формулу, отысканную им для обозначения теории
минимальности заработной платы Рикардо.

Следует отличать, как очень хорошо знал Родбертус, "экзотерического"
Лассаля от "эзотерического", или, проще говоря, политического
деятеля, говорящего перед толпой, от кабинетного теоретика:
второй очень смел, первый значительно оппортунистичнее. Только
первого знали его современники. Его опубликованные впоследствии
письма показывают, что не следует придавать предложенной
им реформе больше значения, чем придавал он сам. Не говоря о
том, что она копирует план "общественных мастерских" Луи Блана,
можно отметить, что он сам пишет Родбертусу о своей готовности
изменить ее, если ему укажут на лучшую. Впрочем, идея ассоциации
была далеко не чужда немецкой либеральной партии. Не в
первый раз проповедовали ее рабочему классу. Мишень нападок
Лассаля - депутат Шульце-Делич благодаря энергичной пропаганде
создал в 1849 г. громадное количество кредитных и потребительских
кооперативов, состоявших, правда, не столько из рабочих,
сколько из ремесленников, и предназначавшихся главным образом
для облегчения последним закупок сырья. Но эти ассоциации
покоились на идее отрицания всякого правительственного вмешательства.


Следовательно, новым был у Лассаля только призыв ко вмешательству
государства. И этим своим энергичным протестом против
вечного laisser faire он произвел впечатление на общественное мнение.
Ему самому нравилось представлять в таком смысле свою агитацию.
Говоря перед франкфуртскими рабочими 19 мая 1863 г., он
восклицал: "В этом, говорю я, принципиальный вопрос (о вмешательстве
государства), он поставлен на очередь во всей этой предпринятой
мною кампании. Тут, на этом вопросе, завязывается вся
борьба, которую я готов начать".

В каждом из своих главных произведений он возвращается к
этой идее. Но особенно он развивал ее в своей первой речи перед
берлинскими рабочими в 1862 г. Там она представлена во всей
своей силе. Там он противопоставляет "буржуазную" концепцию
государства "истинной", которая есть, говорит он, концепция рабочего
класса. Для буржуазии у государства только одна цель - хранить
свободу и собственность частных лиц, - представление достаточное,
если бы мы все были "одинаково богатыми^. Но при отсутствии
такого равенства сводить деятельность государства к роли
"ночного сторожа" - значит отдавать слабого на эксплуатацию более
сильному. В действительности цель государства совсем иная.
История человечества есть длительная борьба за освобождение от
природы и от всевозможных окружавших человека стеснений - от
нищеты, невежества, бедности, слабости. В этой борьбе одинокий
индивид остается бессильным, единение с другими ему необходимо.
Государство создает такое единение, и потому его цель "осуществить
человеческий удел, т.е. всю культуру, на которую способно
человечество. Государство - это воспитание и движение человечества
к свободе"^.

Формула, как видите, больше метафизическая, чем экономическая.
Поразительна аналогия между ней и формулами, с помощью
которых философ Гегель определял роль и природу государства".
Лассаль действительно ученик Гегеля и Фихте". Через него идеалистические
теории немецких философов проникают в дискуссии
экономистов и, поддерживаемые несравненной мощью его красноречия,
вздымают волны, которые скоро унесут манчестерский либерализм.


3. Государственный социализм
в собственном смысле слова

Протекший со смерти Лассаля (в 1864 г.) до Эйзенахского конгресса
в 1872 г. период был решительным для образования немецкого государственного
социализма.