Нельзя было не предвидеть, что с движением маятника, измеряющего
время в истории идей, наступит благоприятный для абстрактного
метода час. Это и случилось. Как раз в тот момент, когда
проповедь историзма касалась высот своего развития в
1872-1874 гг., многие выдающиеся экономисты одновременно в
Австрии, Англии, Швейцарии, в Соединенных Штатах Северной
Америки открыто потребовали признания за политической экономией
прав на звание точной науки, или, как они говорили, чистой
экономии. Эта претензия, как можно предвидеть, вызвала живейшую
полемику между бойцами исторической и неоклассической
школ, а именно между профессорами Шмоллером и Менгером.

Характерная черта этой новой школы заключается в том, что,
отыскивая наиболее очевидный принцип, на котором можно было
бы обосновать эту науку, она находит его в том факте, что всякий
человек ищет удовольствия и избегает неприятности и при всяких
обстоятельствах стремится получить максимум одного при минимуме
другого'. Само собой разумеется, что такой огромной важности
факт (впрочем, часто встречающийся вне области экономических
явлений, ибо он имеет место во всей природе как "принцип
наименьшего усилия") не ускользнул от внимания классических
экономистов. Они называли его просто личным интересом; ныне

его называют гедонистическим принципом (от греческого слова
у 6 ov п - удовольствие, приятность). Отсюда название, данное
нами этим двум школам.

Сводя, таким образом, стимулы, которые могут определять деятельность
человека, к одному, эта школа не думает, конечно, отрицать
все другие. Она только считает себя вправе прибегать к абстракции,
без которой не может установиться ни одна точная наука,
считает себя вправе устранять с поля исследований всякий другой
элемент, кроме того, который желательно изучить. Дело других социальных
наук изучать другие стимулы человеческой деятельности.
Homo oeconomicus, который так основательно был осмеян у
классиков, вновь оказался в почете, да к тому же и в еще более упрощенном
виде - в виде схематического человека. Люди рассматриваются
только как силы, представленные в форме стрелок, все
равно как в геометрических фигурах в руководствах по механике.
Задача сводится к тому, чтобы определить, что произойдет от их
взаимоотношений или их воздействия на внешний мир.

И мы увидим, что эта школа упирается почти в тот же самый
вывод, как и классическая школа, а именно, что абсолютная свобода
конкуренции реализует максимум удовлетворения для каждого
частного лица, и в этом пункте она возобновляет с оговорками, которые
мы сейчас сделаем, великую классическую традицию.

Поэтому-то эта новая школа представляется скорее симпатичной
старой классической школе, и по отношению к последней она
даже свидетельствует как бы дочернее почтение^.

Тем не менее она упрекает классическую экономию не в заблуждениях
ее, ибо она сама приходит почти к тем же самым выводам,
а в том, что она не сумела доказать то, что утверждала, и
слишком легко примирилась с рассуждениями, представляющими
собой не что иное, как порочный круг. Это именно случается с
ней всякий раз, как она пытается установить связь причины со
следствием, очень часто не замечая, что следствие в свою очередь
может стать причиной и vice versa (наоборот). Надо ограничиться
исследованием отношений или однообразия между явлениями, отбросив
напрасную попытку постичь, какие из тех явлений бывают
причинами, а какие - следствиями.

Действительно, против натиска не устояли три великих закона,
составлявших как бы остов экономической науки: закон предложения
и спроса, закон стоимости производства и закон распределения
между тремя факторами производства. Напомним вкратце о
них.

Закон, согласно которому "цена изменяется в прямом отношении
к спросу и в обратном к предложению", как раз имеет видимость
математического закона и уже поэтому должен был привлечь
внимание новой школы. И действительно, он служит мостом
для перехода от старой экономии к новой, но как только этот
переход был совершен, мост был разрушен. Новой школе не составляло
труда показать, что этот мнимый закон, на который смотрели
как на одну из евклидовых аксиом политической экономии,
как на quidinconcussum, на котором она возвела все свои надстройки,
как раз является прекрасным примером тех порочных рассуждений,
о которых мы только что говорили; и когда в начале второй
половины XIX столетия пришлось признать это, между экономистами
возникло сильнейшее волнение. Действительно, если цена
определяется предложением и спросом, то не менее верно, что
предложение и спрос со своей стороны определяются ценой так,
что невозможно узнать, что является причиной, а что - следствием.

Уже Стюарт Милль хорошо видел это противоречие и внес в
него поправки, на которые мы указывали выше. Но он не знал, что
до него и лучше его Курно разрушил только что упомянутую нами
формулу, противопоставив ей другую, являющуюся истинным выражением
гедонистического метода, - "спрос есть функция цены^,
т.е. спрос так связан с ценой, что своими колебаниями напоминает
движение коромысла весов, - падает, когда цена поднимается, и
поднимается, когда цена падает. Но предложение тоже функция
цены, только в ином отношении, потому что его движения параллельны
движениям цены: оно поднимается и падает вместе с повышением
и падением цен.

Таким образом, цена, предложение и спрос - три взаимно связанные
части одного и того же механизма, не могущие двигаться
обособленно; задача состоит в том, чтобы определить законы их
взаимозависимости.

Это не значит, что закон предложения и спроса отныне вычеркивается
из экономического словаря; он только получил иной
смысл. Ныне, как мы увидим, закон предложения и спроса выражается
с помощью того, что называется кривой спроса или кривой
предложения, иначе говоря, теорема Курно "спрос есть функция
цены" просто передается в геометрических фигурах.

То же самое относительно закона, согласно которому "стоимость
производства определяет ценность". Тут тоже petitio principii. Кто же
не знает, что дело происходит как раз наоборот - предприниматель
при определении издержек производства сообразуется с ценой.
Классическая школа хорошо сумела разглядеть это для одного
из элементов стоимости производства; она сумела хорошо выразить,
что цена определяет ренту, а не рента определяет цену. Но
это одинаково верно для всех других элементов, или, иначе, эта новая
формула одинаково неправильна по отношению ко всем элементам.
Надо оставить эти тщетные поиски причин и следствий и
ограничиться установлением того факта, что между стоимостью
производства и ценой существует отношение, стремящееся к равенству
не в силу какой-нибудь таинственной солидарности, а в силу
того, что там, где не существует такого совпадения, уменьшение
или увеличение произведенных количеств тотчас же стремится
восстановить равновесие. И хотя это отношение зависимости между
двумя ценностями, конечно, весьма важно, но оно далеко не
единственное, оно представляет лишь отдельный случай из целого
ряда случаев, где ценность изменяется как функция другой ценности
и которые гедонистическая школа регистрирует с большим интересом.


То же относится и к закону распределения, т.е. к закону заработной
платы, процента и ренты. Как у классиков определялась каждая
из этих частей? Очень наивным образом. Если шла речь об определении
ренты, то говорили, что от всей ценности продукта надо
отнять заработную плату, процент и прибыль, а остаток будет рентой.
Но если шла речь об определении прибыли, то сначала вычитали
ренту, если была таковая, затем заработную плату и процент
как составные части стоимости производства, а остаток составлял
прибыль. И даже, как остроумно замечает Бем-Баверк, сказать, что
заработная плата определяется производительностью труда, равносильно
тому, чтобы сказать, что заработная плата есть остаток от
цены продукта после того, как другие сотрудники забрали свои части.
Каждый из участников дележа рассматривается, таким образом,
как лицо, имеющее право на остаток после того, как другие взяли
свои части, the resid all claimant... что равносильно тому, что для определения
неизвестной части каждого из трех соучастников предполагаются
уже известными части двух других*.

Но новая школа уже не чтит этой старой теологической тройки.
Нельзя брать каждый из факторов производства в отдельности, ибо
они по необходимости связаны между собой, или, как говорит гедонистическая
школа, дополняют друг друга в деле производства. Во
всяком случае, для определения каждого из них необходимо установить
между ними столько различных отношений, сколько существует
неизвестных. Вот мы и подошли к уравнениям и математическим
формулам.

Однако не у всех гедонистов считается за правило пользование
математикой. Психологическая школа, особенно та, которая носит
название австрийской шкалы, не считает полезным прибегать к
ней. И наоборот, многие экономисты-математики не считают необходимым
прибегать к психологии и заявляют, например, что нет
никакой нужды пользоваться известным принципом предельной
полезности, который, как мы увидим, составляет сущность австрийского
учения".

Для ясности изложения лучше изучить отдельно группы гедонистической
школы - группы психологов и математиков.

2. Психологическая школа

Основная черта психологической школы заключается в том, что
она все сводит к предельной полезности. Что следует разуметь под
предельной полезностью'?

В ней воскресает, в очень, правда, видоизмененной форме, полезность
старых классических экономистов, которую они называли
потребительной ценностью, но с которой они распростились, отложив
ее в сторону как ничего не значащую формулу.

Прежде всего предельная полезность окончательно порвала с
полезностью в вульгарном и нормативном смысле слова, с полезностью,
рассматриваемой как противоположность того, что вредно
или излишне. Она ничего больше не выражает, кроме свойства
удовлетворять какому-нибудь разумному, глупому или преступному
желанию человека - хлеб, алмаз и опиум, безразлично^.

Во-вторых, дело идет в ней не о родовой полезности какого-нибудь
блага, например полезности воды, железа или угля в связи с
потребностями человеческого рода, а о полезности конкретной
единицы, составляющей предмет наших забот, как предмет продавца,
производителя или потребителя. В ней никогда не ставится
вопрос о покупке хлеба, а о покупке хлебов. Какое мне дело до полезности
хлеба вообще, да и как я могу измерить ее? Меня интересует
только полезность хлеба, в котором я нуждаюсь. Но вот эта-то
простая перемена точки зрения позволит рассеять весь тот мрак,
среди которого блуждала классическая школа^.

1. Но почему прежде всего мысль о ценности неотделима от
мысли о редкости? Потому что полезность каждой единицы зависит
от интенсивности непосредственной потребности данного момента,
которую она должна удовлетворить, и, следовательно, также
потому, что она зависит от уже находящегося в распоряжении данного
лица количества, поскольку согласно и физиологическому, и
психологическому закону всякая потребность ограничена и, следовательно,
с ростом владения убывает, спускаясь до нуля, что называется
до состояния сытости, и даже может, зайдя за эту точку,
стать отрицательной величиной и вызвать отвращение*. Следовательно,
известный предмет может быть полезным при условии, если
он не в избытке.

Необходимой связи между полезностью и редкостью не замечали
до тех пор, пока придерживались мысли о полезности вообще.
Видели, что всякое объяснение ценности, которое опиралось лишь
на одно из двух этих понятий (полезности или редкости), хромало
на обе ноги, но не знали почему. Ныне взаимная связь обоих понятий
бросается в глаза: полезность является функцией количества.
А степень полезности именно и есть то, что называется ценностью.

2. Разрешая одну проблему, которая была крестом для экономистов,
а именно: почему вода имеет меньшую ценность, чем алмаз,
понятие предельной полезности разрешает также и другую проблему,
которая не менее тяготила их со времени физиократов, а именно:
как происходит то, что обмен, который по самому своему определению
предполагает эквивалентность обмениваемых предметов,
может обеспечить барыш каждой из сторон. И вот разгадка ее: на
обмениваемые предметы следует смотреть только как на предельные
полезности, а не как на целостные полезности. Но в таком случае
в чем следует искать присущее обмену равенство? Для каждой
из обменивающихся сторон оно выражается в равновесии, установившемся
между последней полученной и последней уступленной
частями.

Представим себе двух обменивающихся лиц в Конго: у Примуса
- соль, а у Секундуса - рис, и они хотят обменяться; но какую
взять меру для обмена? Они еще не знают и идут к ней ощупью.
Примус дает несколько комков соли и получает несколько пригоршней
риса. Он сравнивает глазом обе постепенно растущие кучи,
но, по мере того как куча риса увеличивается, каждая новая прибавляемая
к ней пригоршня представляет убывающую полезность,
ибо скоро будет достаточно риса для удовлетворения его потребностей.