Жанр: Экономика
История экономических учений
...Отсюда
вывод, что такое расширение полезно, необходимо, что оно составляет
истинный "исторический закон". От факта непосредственно
переходят к праву. "Тот, - говорит Вагнер, - кто раз признал
имманентные тенденции эволюции (что существенно в области экономической,
социальной и политической эволюции)... может
вполне основательно исходить из этой исторической концепции социального
развития, чтобы в известный момент перейти к постулатам
того, что должно быть". В силу этой идеи требуется расширение
ведомства государства, что оправдывается его функцией распространения
"цивилизации и благосостояния". Нетрудно узнать
здесь мысль Родбертуса и его теорию развития правительственных
органов по мере восхождения по иерархической лестнице социальных
форм".
Тут опять интересное совпадение, хотя, может быть, поверхностное,
с мыслью Дюпона-Уайта, и его следует отметить. Дюпон тоже
требовал для государства насаждения "благодеяния" и "благотворительности".
Он также указывал, что современное государство постепенно
расширяет свою область, ставит себя на место областных
властей, на место деспотизма классов и семьи, последовательно
принимает под свое покровительство женщин, детей, рабов и что,
таким образом, по мере роста прогресса цивилизации и свободы
расширяется круг его обязанностей и ответственности. "Чем больше
жизни, - говорил он, - тем больше нужно органов; чем больше
сил, тем больше надо правил. А государство и есть правило и орган
общества". В приступе восторга он доходил даже до того, что восклицал:
"Государство - это человек без страсти, человек на той высоте,
где он вступает в общение с самой истиной, где он встречает
лишь Бога и свою совесть... Как бы оно ни установилось, оно дороже
отдельных лиц".
Это почти мистицизм.
Не заходя так далеко и не допуская также вместе с Вагнером,
что простое констатирование исторической эволюции достаточно
для оправдания политики, можно, однако, одобрить государственный
социализм за его борьбу против систематического недоверия
либерализма к правительству. Действительно, трудно понять, почему
только экономические отношения a priori изымаются из сферы
руководящей деятельности центральной власти, если в принципе
она допускается для социальных отношений.
Но когда этот принцип принят, истинная трудность вовсе еще
не устраняется; остаются неразрешенными следующие вопросы:
как разграничить области действия государства и частного лица?
Как далеко, в каких пределах, в силу каких правил государство должно
вмешиваться? Необходимо, во всяком случае, приступить к
разделу ведомственных сфер, потому что, заявляет Вагнер, иначе
невозможно разрешить эти вопросы, если только мечтать о радикальной
перемене в человеческой психологии, о полной замене частного
интереса общественным в качестве двигателя в экономической
жизни, как этого хотят коллективисты.
Дюпон-Уайт объявил проблему неразрешимой. Вагнер равным
образом объявляет о невозможности начертать какое-нибудь абсолютное
правило. Дело государственного человека - разграничивать
в каждом отдельном случае, сообразуясь с обстоятельствами,
область взаимодействия между государством и отдельным лицом.
Тем не менее он дает несколько общих указаний. В принципе государство
не должно ставить себя на место частного лица, оно должно
заботиться "только об общих условиях его развития". Личная деятельность
индивида должна оставаться главной пружиной экономического
прогресса. По-видимому, это тот же общий принцип,
который сформулировал Стюарт Милль. Однако между последним
и Вагнером есть очень заметный нюанс. Стюарт Милль стремится
отнять возможно меньше от сферы деятельности частного
лица, Вагнер же стремится возможно больше расширить сферу деятельности
правительства. Стюарт Милль особенно настаивает на
отрицательной роли правительства, а Вагнер - на его положительной
роли, которая, по его мнению, сводится к тому, чтобы "все.
большую часть населения приобщать к благам цивилизации". Он
не увидел бы никакого неудобства в том, что в наше общество проникало
бы немного больше коммунистического духа. Надо "все
больше и больше способствовать переходу национальной экономии
от индивидуалистической организации к общинной", - говорит
он в одном месте, которое, по-видимому, непосредственно внушено
Родбертусом. Однако у него, как и у Милля, предел правительственной
деятельности устанавливается в том пункте, на котором
развитие индивидуальности начало бы задерживаться разными
преградами.
Практически эти идеи относятся одновременно и к распределению,
и к производству богатств. Но здесь государственный социализм
принимает на свой счет выдвинутые до него идеи.
В области распределения он становится даже на точку зрения
Сисмонди, мысли которого встречаются здесь почти целиком: отсутствие
принципиального осуждения прибыли или процента, как
у социалистов; сохранение частной собственности как основного
института, но более справедливое соразмерение дохода с "заслугой";
ограничение "справедливой мерой" преувеличенных "прибылей",
создаваемых "экономической конъюнктурой", и, наоборот, повышение
заработной платы до уровня, обеспечивающего "человеческое
существование". Не приходится, пожалуй, скрывать от себя,
что все это очень неопределенно.
Таким образом, государство было бы уполномочено соблюдать
при распределении благ моральное правило, соответствующее настроениям
каждой эпохи. Орудием реформы будет налог. ДюпонУайт
дал в 1847 г. в своем "Capital et Travail" ("Капитал и труд") точную
формулу этих проектов: "Обложить налогом высший класс и
употребить его на пособие и вознаграждение труда". Вагнер ничего
иного не говорит: "Государственный социализм должен логически
посвятить себя двум задачам, тесно, впрочем, связанным между собой:
поднимать низшие трудящиеся классы за счет владеющих
классов и добровольно затормозить чрезмерное накопление богатств
в известных слоях и у известных членов владеющего класса".
В области производства государственный социализм берет, так
сказать, составленный до него Миллем, Шевалье, Курно список тех
случаев, когда ни один экономический принцип не противоречит
непосредственному руководству предприятием или контролю со
стороны государства. Вообще государство, по мнению Вагнера, может
взяться за данную отрасль промышленности всякий раз, как
она по своему особому характеру представляется длительной во
времени или пространстве; всякий раз, когда она нуждается в однообразном
или даже едином руководстве и без этого сделалась бы
монополией в руках частных лиц; всякий раз, наконец, как она отвечает
очень широким потребностям, несмотря на то, будет ли возможно
точно определить ту долю преимуществ, которую получат
от этого потребители. Таким образом, находят себе оправдание государственное
управление водами, лесами, дорогами, каналами,
национализация железных дорог или даже эмиссионных банков,
коммунальные предприятия по снабжению водой, газом и т.д.
Теперь ясен основной характер государственного социализма.
Его исходным пунктом является не строгая критика частной собственности
и нетрудового дохода, как у социалистов. Он морален и
национален по преимуществу. Более полная справедливость в распределении
и большее благосостояние рабочих классов представляются
ему условием сохранения того национального единства,
представителем которого является государство. Но он не намечает
ни правил этой справедливости, ни пределов, где должно остановиться
это улучшение. Точно так же умножение коллективных учреждений
общественного характера является для него средством
развития моральной солидарности, ограничивающей поле чисто
эгоистической деятельности; но сохранение частной собственности
и индивидуальной инициативы представляется ему необходимым
для роста производства и делает его враждебным коллективизму.
Этим его по преимуществу моральным характером объясняется
контраст между точным указанием им на некоторые из положительных
требований и немного туманным характером его общих
принципов, с применением которых каждый, смотря по темпераменту,
сможет заходить более или менее далеко. Нельзя, пожалуй,
отрицать, что его критерии по существу субъективны. Этим объясняются
та оживленная критика, которой подвергли его экономисты,
озабоченные главным образом теоретической стойкостью, и
не менее оживленный успех, которым он пользовался у всех практиков-реформаторов.
Он был как бы перепутьем, где скрещиваются
пути и социального христианства, и заведомого консерватизма,
и прогрессивной демократии, и оппортунистического социализма.
Но его успех проистекал не столько, может быть, из достоинств
его принципов, сколько из содействия, оказанного ему политической
и экономической эволюцией в конце XIX века. Лучшим пропагандистом
его в Германии был князь Бисмарк. К теории государственного
социализма Бисмарк был в высшей степени индифферентен.
Для оправдания своей социальной политики он предпочитал
обращаться к принципам христианства или Прусскому кодексу
законов. Действительно, после создания германского единства этот
великий политик был особенно озабочен утверждением и укреплением
его. Система страхования рабочих, направляемая и поддерживаемая
в финансовом отношении государством, казалась ему
наилучшим средством для того, чтобы оторвать рабочих от революционного
социализма, так как она должна была свидетельствовать
им о действительной к ним симпатии правительства и связать
их с империей денежными интересами. Точно так же Французская
революция привязала к себе крестьян продажей национального
имущества. "Я считаю, - говорил Бисмарк по поводу закона о страховании
от инвалидности, - что для нас чрезвычайно важно иметь
70 000 мелких рантье как раз в среде тех классов, которым без этого
нечего терять и которые неправильно думают, что они много выиграют
от перемены строя. Правда, этим людям пришлось бы терять
не больше 115-200 марок, но это неважно, металл удержит их
на поверхности воды. Этого мало, согласен, но это их поддержит".
От этого взгляда произошли великие законы рабочего страхования
от болезни, от несчастных случаев, инвалидности и старости, вотированные
с 1881 по 1889 г. Но так как канцлер не видел таких же
осязательных выгод от рабочего законодательства в собственном
смысле (законы о продолжительности труда, еженедельном отдыхе,
гигиене и надзоре на фабриках и т.д.), то он не обнаруживал
большой склонности к распространению его. Нужна была воля императора
Вильгельма II, выраженная в двух знаменитых рескриптах
от 4 февраля 1890 г., чтобы сообщить Германии новый толчок к
рабочему законодательству.
В Германии часть программы государственного социализма
осуществил интеллигентный консерватизм почти абсолютистского
правительства независимо от какой бы то ни было доктрины. Во
Франции, в Англии и в странах с политической свободой аналогичные
меры были выражением демократического движения. Рабочие
классы стремились утилизировать законодательство в своих
интересах по мере того, как они принимали все большее участие в
правительстве. Прогрессивный налог на доход, законы о страховании,
предприятия по защите рабочих, все более учащающееся
вмешательство правительства в условия труда являются выражением
этой тенденции независимо от какой бы то ни было предвзятой
доктрины.
Регулирование отношений между хозяевами и рабочими было
главным предметом законодательного государственного социализма.
Но правительства или муниципалитеты распространили свое
вмешательство также и на производство. Их понуждали к этому не
столько теория, сколько новые условия социальной жизни. Крупные
общественные предприятия (дороги, каналы, перевозочные
средства) умножаются в течение XIX столетия благодаря росту могущества
производительных сил. Общеполезные предприятия развиваются
вследствие непрекращавшейся концентрации населения
в городах. Общественная жизнь все больше и больше распространяется
за счет изолированной разбросанной жизни старого времени;
общность интересов расширяется, выходя из пределов деревни
или местечка и вступая в пределы крупного города или нации. В то
же время каждодневно объединяется промышленность и самопроизвольно
ограничивается область свободной конкуренции. На месте
прежней разбросанности совершается концентрация как на
рынке труда, так и на рынке продуктов, как на денежном рынке,
так и на товарном. Повсюду возникает монополия. Коллективные
предприятия перестали быть исключением, они стремятся стать
общим правилом. И общественное мнение без труда мирится с
мыслью о том, что государство - коллективный организм по преимуществу
- в свою очередь становится промышленным.
Как при таких обстоятельствах не развернуться государственному
социализму и не стать господином общественного мнения?
Его крупная заслуга заключалась в выражении довольно смутных
практических стремлений нового периода политической и
экономической истории без запугиваний подобно социализму перспективой
радикального общественного переворота. Законодателям
и публицистам он доставил необходимые аргументы в пользу
новой политики, которую они хотели проводить в жизнь; для самых
противоположных партий и для самых различных умов он
подыскал почву для общей деятельности. Не крупная ли это заслуга
для доктрины, озабоченной прежде всего достижением непосредственных
результатов?
Таким образом, государственный социализм благодаря довольно
курьезному, но не единственному в истории идей повороту играл
в конце XIX столетия ту же самую роль, которая лежала в течение
первой половины столетия на его крупном противнике - либеральном
оптимизме. Большая заслуга последнего состояла в
проложении путей для политики освобождения и насаждения необходимой
для прогресса крупной промышленности свободы, а
вместе с тем и в истолковании крупных политико-экономических
течений своего времени. При выполнении этой односторонней задачи
он мало-помалу стал пренебрегать теоретической разработкой
политической экономии и потерял всякую научную оригинальность,
а вместе с тем и устойчивость необходимого для всякой
системы идей умозрения.
Точно так же государственный социализм служил знаменем
для всех тех, кто понимал необходимость ограничения социальных
злоупотреблений доведенной до крайних пределов экономической
свободой, для всех тех, кого действительно заботило жалкое
положение все более умножавшегося рабочего класса. Поглощенные
своими непосредственными практическими задачами деятели
государственного социализма изменяли главным образом
принципы практической политики, не внося иного, нового света в
экономическую науку в собственном смысле... и им, может быть,
будет грозить та же опасность. Судьба, общая всякой политической
доктрине, подстерегает государственный социализм. Уже и ныне
может возникнуть вопрос: не станут ли учащающиеся случаи правительственного
вмешательства все более и более вызывать недоверие
к способностям государства к хозяйственной деятельности у
потребителей, равно как и у предпринимателей и даже у рабочих?
Во всяком случае, можно отметить один довольно характерный
факт. Между тем как в XIX столетии социализм направлял все свои
атаки против экономического либерализма и ортодоксии, ныне
неомарксистский синдикализм, напротив, принимается почти исключительно
за государственный социализм. Сорель подчеркивал
тесную связь между марксистской и "манчестерской" мыслью: во
многих пунктах он сходится с таким "либеристом", как Парето. Наоборот,
он не находит сильных выражений для нападения на приверженцев
"социального мира" и интервенционизма, которые
представляются ему развратителями рабочего класса. В то же время
рабочие-синдикалисты, по крайней мере многие из них, неоднократно
проявляли свое недоверие к государству и энергично отвергли
изданные в их интересах законы, как, например, закон о рабочих
пенсиях. И, вероятно, следует приписать такое отношение
влиянию анархистских идей на главарей синдикалистского движения
во Франции.
Встреча этих двух идейных потоков - неомарксистского и анархистского
- в освобождении французского рабочего класса от влияния
государственного социализма является интересным фактом,
политическими последствиями которого нельзя будет пренебрегать".
Глава III. МАРКСИЗМ
КАРЛ МАРКС
Всем известно, что учение Маркса является новейшей формой социализма,
и притом такой, которая приблизительно сорок лет оставляла
в тени все другие формы, презрительно квалифицируемые
утопическими; но что особенно важно отметить - так это то,
что эта социалистическая доктрина в отличие от предшествовавших
ей, например коммунизма и фурьеризма, вовсе не представляется
еретической; наоборот, восстанавливая более верное понимание
великих классических доктрин, она претендует быть продолжательницей
их.
Не задаваясь целью изложить в одной главе учение, которое касается
всех принципов экономической науки и претендует на ее обновление,
мы попытаемся выяснить две основные экономические
концепции Маркса^ одну, представляющую теорию прибавочного
труда и прибавочной стоимости, и другую, касающуюся закона автоматической
экспроприации, или, как чаще говорят в более простых,
но менее точных выражениях, закона концентрации. Первая
основывается на особой концепции обмена и стоимости, и ее можно
было бы назвать, пользуясь терминологией Опоста Конта, статической;
вторая - на особой концепции экономической эволюции,
и ее можно было бы назвать динамической.
1. Прибавочный труд и прибавочная стоимость
Чтобы не впасть в отчаяние перед следующими за сим трудностями
доказательств, полезно прежде всего узнать, куда они нас приведут.
В сущности речь идет о том, чтобы показать, как происходит
то, что владеющий класс живет за счет наемного класса. Мысль не
нова. С формулировкой ее мы уже много раз встречались, главным
же образом мы видели ее у Сисмонди, Сен-Симона, Прудона и
Родбертуса. Но у них критика была больше социальной, чем экономической,
она направлялась преимущественно против режима
частной собственности и его несправедливости. Маркс же, наоборот,
заимствует свое оружие у экономической науки и у законов обмена.
Он попытается показать, что то, что называется эксплуатацией,
ничем иным не могло и быть. Это неизбежный результат обмена,
экономическая необходимость, которой не могут избежать
ни хозяева, ни рабочие. Как же это так?
Чтобы понять это, надо начать немного издалека - с понятия
ценности (стоимости). Маркс начинает с установления того положения,
что труд есть не только мерило или причина, но даже субстанция
стоимости. Мы видели, что такой же, хотя и не столь устойчивой,
была мысль Рикардо. Начиная с Маркса, она упрочивается
безусловно. Конечно, Маркс не оспаривает, что полезность является
необходимым условием всякой ценности (стоимости), и
даже рассматривает ее единственным условием потребительной
ценности (стоимости). Но полезность не может объяснить меновой
ценности, потому что всякий обмен предполагает кое-что общее,
идентичное между обмениваемыми товарами. Откуда же происходит
эта идентичность? Конечно, не от полезности, потому что
эта полезность как раз различно в каждом товаре и именно это различие
не составляет единственный смысл обмена. Общим же, однородным
для товаров, хотя все они разнородны, является большее
или меньшее количество содержащегося в них труда. Как стоимости
все товары суть кристаллизованный человеческий труд.
Они стоят больше или меньше сообразно тому, больше или меньше
содержится в них общественного труда, измеряемого средним
числом потраченных на них часов^.
При таком допущении посмотрим на рабочего-наемника, занятого
каким-нибудь трудом и работающего десять часов в день.
Какова будет меновая ценность продукта его труда? Она будет
равняться десяти часам, каков бы ни был продукт - башмаки, сукно
или уголь. И так как в силу договора найма хозяин-капиталист,
как всегда называет его Маркс, сохраняет за собой собственность на
продукт труда, то он продаст его по его стоимости в десять часов.
А что дает он рабочему? Заработную плату и ничего больше.
Что же представляет собой эта заработная плата? Наем на работу
состоит в том, что капиталист покупает рабочую силу, чтобы распоряжаться
ею по своему усмотрению. Какую цену он платит за нее?
Он оплачивает ее по ее действительной ценности. А эта ценность
определяется тем же законом, который управляет всеми меновыми
ценностями и который мы только что сформулировали. Рабочая
сила, ручной труд, есть товар, как и всякий другой товар, и ее
ценность также определяется количеством часов необходимого
для ее производства труда^
"Количество необходимого для производства рабочей силы труда",
- с первого взгляда это кажется немного странным. Для тех,
которые приступают к марксистской доктрине, это самый трудный,
но вместе с тем существенный пункт, ибо все вращается около
него. Но в нем нет ничего таинственного. Предположим, что
вместо труда рабочего речь идет о труде машины, и ни одному инженеру
не покажется удивительным, если его спросят, сколько стоит
одна лошадиная сила пара. Он ответит, смотря по обстоятельствам,
что она стоит один или два килограмма угля в час, восемь или
десять килограммов в день; и так как сама ценность этого угля
представляет лишь известное количество труда углекопа, то нет
ничего легче, чем вычислить ее, если угодно, в труде. При существовании
же режима наемничества рабочий день есть не что иное,
как машина, и труд одного рабочего как ценность ничем не отличается
от труда другого. Один час или один день человеческого труда
стоит количества средств существования, необходимых для поддержания
рабочего в производительном состоянии в течение одного
дня или одного часа. Всякий хозяин, оплачивающий рабочих
натурой, что еще случается в сельском хозяйстве, хорошо умеет
производить такой расчет; то же самое происходит в случаях оплаты
рабочих деньгами, так как выдаваемые деньги представляют
здесь не что иное, как стоимость средств существования.
Пойдем теперь дальше. Ценность необходимых для поддержания
какого-нибудь труда средств существования никоща не равняется
ценности продуктов того же самого труда. В приведенном нами
примере она будет равняться не десяти часам, а, скажем, пяти,
может быть, еще меньше. При нормальных условиях человеческий
труд всегда оставляет некоторый излишек в произведенной
стоимости по сравнению с потребленной*.
Мы подходим теперь к самому узлу доказательств. "Тайна капиталистического
производства разоблачена". Действительно, заметьте,
что произведенную трудом ценность получает капиталист, реализуя
ее посредством продажи продуктов, между тем как потребленную
трудом ценность получает рабочий в заработной плате; отсюда
с необходимостью вытекает, что вся разница между обеими
ценностями остается в руках капиталиста. В то время как капиталист
продает продукт как стоящий десять часов труда, рабочему он
выдает только эквивалент пяти часов труда, а излишек удерживает
у себя. Этот излишек Маркс называет ныне знаменитым именем
прибавочной стоимости'.
Из этого, таким образом, следует, что фактически капиталист
присваивает десять часов труда рабочего, а оплачивает ему только
пять" часов; другими словами, рабочий доставляет капиталисту
пять часов дарового труда. В течение пяти первых часов он воспроизводит
эквивалент своей заработной платы, а начиная с шестого
часа он работает даром. Этот неоплаченный излишек часов труда,
который создает прибавочную стоимость, и есть то, что Маркс называет
прибавочным трудом; это, так сказать, сверхурочный труд,
от которого рабочий никакой выгоды не имеет, бесполезное для него
обременение, которое в то же время составляет обогащение для
капиталиста.
Естественно, интерес капиталиста заключается в том, чтобы
возможно больше увеличивать составляющую его прибыль прибавочную
стоимость. Он добивается этого целым рядом приемов,
анализ которых составляет одну из самых интересных частей марксистского
учения и которые можно свести к двум пунктам:
а) возможно больше удлинять продолжительность рабочего
дня, чтобы увеличить количество часов прибавочного труда. Если,
например, хозяин сможет удлинить рабочий день до 12 часов, его
прибавочная стоимость будет состоять из 7 часов вместо 5. И как
раз за этим именно гнались все фабриканты до последнего времени,
когда законы, ограничивающие продолжительность рабочего
дня, стали осушать (только там, где они могут применяться) этот
первоначальный источник прибавочной стоимости;
б) уменьшить количество часов, посвящаемых воспроизводству
средств существования рабочего. Если можно сократить его с 5 до
3 часов, то очевидно, что и таким приемом, хотя и обратным предыдущему,
прибавочная стоимость капиталиста точно так же поднимается
с 5 до 7 часов. Но такое уменьшение совершается самопроизвольно,
только как результат всех индустриальных усовершенствований
или каких-нибудь организаций, стремящихся к понижению
стоимости жизни, например потребительских кооперативов^.
Но и капиталист может содействовать ему открытием мнимых
филантропических фабричных лавок или приложением труда
женщин и детей, для поддержания которых требуется меньше
средств существования, чем для взрослых рабочих. И это не медлят
капиталисты провести в жизнь, так широко применяя труд
женщин и детей, что мужчине ничего иного не остается, как стеречь
дом да щи в печке, и так продолжается до тех пор, пока не расстроят
всю эту тактику законы, воспрещающие или регулирующие
труд женщин и детей".
Таков вкратце ход мысли Маркса. Истинно оригинальны в нем
отсутствие банальных пересудов об эксплуатации рабочих и жадности
эксплуататоров и объяснение того обстоятельства, как обворовывается
рабочий, несмотря на то, что он получает все, что ему
причитается". Капиталист не обворовывал рабочего; он заплатил за
труд его действительную цену, разумея под этим истинную меновую
ценность. "Наконец фокус удался... Все условия проблемы соблюдены
и законы товарного обмена нисколько не нарушены. Эквивалент
обменивался на эквивалент". Было бы невозможно, чтобы
дело происходило иначе при наличии
...Поділитися у соцмережах
