Жанр: Экономика
История экономических учений
... содействовал успеху марксизма,
ибо даже те, кто ни слова не понимает в его теории (т.е. почти
целиком весь рабочий класс), не забудут этой формулы, ее будет
достаточно, чтобы всегда держать пар под давлением.
Борьба классов не новое явление, ибо "история всякого общества
вплоть до наших дней была лишь историей борьбы классов".
Но если так было всегда в прошлом, не так будет в будущем. Та
борьба, при которой мы ныне присутствуем, - и это придает ей
трагический интерес - будет последней, ибо коллективистский
строй "уничтожит те самые условия, которые приводят к антагонизму
классов, уничтожит существование самих классов". Отметим
мимоходом, что это пророчество не лишено сильной дозы того
утопического оптимизма, в котором марксисты так жестоко упрекают
наших старых французских социалистов.
г) И наконец, марксизм отличается от большинства предыдущих
социалистических школ чисто революционным и даже, как говорят
иногда, катастрофическим характером. Уже сам девиз его
"борьба классов" довольно ясно говорит об этом. Однако если
вспомнить, что эпитет "революционный" применяется марксистами
к действиям самой буржуазии, то станет понятным, что совершенно
не придется принимать его здесь в вульгарном смысле.
Революция будет состоять в устранении владеющего класса рабочим
классом, но это устранение вовсе не предполагает ни гильотины,
ни даже уличной революции. Оно сможет произойти мирным
путем: или политическим и легальным путем, если рабочий
класс приобретает большинство в парламенте, - вероятность, повидимому,
довольно основательная, ибо он уже располагает большинством
голосов избирательного корпуса, во всяком случае в
странах со всеобщим избирательным правом; или путем экономическим,
если, например, рабочим ассоциациям удастся непосредственно
организовать все экономические предприятия и оставить
капитализм в состоянии пустой скорлупы.
Конец или катастрофа может наступить также другим путем, и
даже наиболее ожидаемым марксистами, - в форме экономического
кризиса, который снесет капитализм и будет необходимым
последствием самого капиталистического строя, так что последний
покончит, так сказать, самоубийством, саморазрушением. Кризисы,
как мы видели, играют очень большую роль в учении Маркса.
Тем не менее если марксизм не предполагает непременно насилия,
то он и не исключает его. Он даже предполагает его довольно
вероятным, ибо эволюционного движения будет, конечно, недостаточно
для выявления новых социальных форм из старых, для превращения
куколки в бабочку. "Сила - повивальная бабка при родах
всякого нового общества".
Здесь не место для ложной чувстительности. Зло и страдание -
необходимые пружины эволюции. Если можно было бы уничтожить
рабство, крепостничество или экспроприацию ремесленников
капиталистами и т.д., то пришлось бы испортить пружины эволюции,
и из этого получилось бы больше зла, чем добра. Каждый
этап несет с собой некоторые неприятные, но необходимые для наступления
высших форм условия. По этому основанию реформизм
буржуазных филантропов и проповедь социального мира были бы
пагубными, если бы они были действительными. Без антагонизма
нет прогресса. Заметно, что этот высокомерный индифферентизм
к страданиям, присущим переходным периодам, тоже наследие
классической экономической школы и еще одна черта сходства с
нею. Последняя так же выражала, говоря о конкуренции, машинизме,
разрушении мелкой промышленности крупной. Марксизм
допускает только такие реформы, целью которых является не "реформирование"
общества, а содействие скорейшему наступлению
революции, такие реформы, которые "могут сократить период беременности
и облегчить муки родов".
Ill
КРИЗИС МАРКСИЗМА И НЕОМАРКСИЗМ
Чтобы уже теперь говорить о неомарксизме, нужно несколько хронологически
забежать вперед, так как эта доктрина совершенно новая;
последовательность идей заставляет нас поступить таким образом.
Это, кстати, избавит нас от труда дать критику марксизма,
ибо последняя была как раз задачей неомарксизма.
Однако надо различать две фазы в этом, как его назвали, кризисе
марксизма: одну, которая была скорее критической, или, если
угодно, реформистской (главным представителем реформизма является
Бернштейн); и другую, которая, наоборот, представляет скорее
стремление к оживлению марксизма, известное под названием
синдикализма.
1. Реформистский неомарксизм
Если мы пересмотрим одно за другим теоретические положения
Маркса в области политической экономии, то мы увидим, что нет
из них ни одного положения, которое не было бы весьма основательно
поколеблено, и что в самом важном из них ничего и не осталось
в целости. Можно сказать, что этот труд разрушения есть отчасти
посмертное дело самого Маркса, ибо выпуск в свет последних
томов пробудил внимание к некоторым серьезным противоречиям,
обнаруживающимся из сравнения последних томов с первым,
и таким образом, марксизм испытал на себе тот самый закон
саморазрушения, который он сулил капиталистическому строю.
Правда, преданные ученики Маркса пытались оправдать его, говоря,
что это "не противоречие одной и той же книги, не отступление
автора от своих посылок... а то, что сами противоречивые условия
капиталистического производства, выраженные в формулах, представляются
уму как противоречия...". По такому представлению
"Капитал" был как бы переизданием "Экономических противоречий"
Прудона, над которыми, однако, так издевался Маркс. Но если
капиталистический строй полон свойственных его природе противоречий,
то насколько же трудно знать, приведет ли он нас к коллективизму,
и насколько смелыми являются все эти псевдонаучные
предсказания о саморазрушении и конечной катастрофе.
Что касается основной теории марксизма - трудовой теории
ценности, то ныне она оставлена большинством марксистов, которые
все более и более приобщаются к теории "предельной полезности"
или к теории "экономического равновесия". Сам Карл Маркс
вопреки своим утверждениям о трудовой ценности был вынужден
тайно или даже явно допускать, что ценность зависит от предложения
и спроса (именно это мы видели выше в вопросе о норме прибыли).
Выставив ее как аксиому своего первого тома, в следующих
томах он представляет ее лишь как что-то вроде схематического
изображения, облегчающего понимание фактов.
Но так как теория прибавочного труда и прибавочной стоимости
является, по Марксу, лишь выводом из принципа трудовой
ценности, то из этого следует, что падение последнего принципа
влечет за собой падение остальных двух. Если труд не создает ценности
или если ценность может быть создана помимо него, то как
же доказать, что труд по необходимости производит прибавочную
ценность и что, следовательно, прибыль капиталиста состоит из
неоплаченного труда. Правда, неомарксисты отвечают, что факт
прибавочного труда и прибавочной стоимости великолепно продолжает
существовать и без теории трудовой ценности. Это с лихвой
доказывается существованием в обществе класса нетрудящихся
людей - очевидно, что они могут существовать лишь на продукты
труда других. Положим. Но тогда мы имеем тут дело не с чем
иным, как с фактом, обнаруженным задолго до настоящего времени
Сисмонди и экономистами - критиками английской школы, -
с "незаработанным доходом", который составляет все основание
доктрины Сен-Симона и Родбертуса и ныне воспринят английской
фабианской школой.
Неясно поэтому, что нового прибавил к ней Маркс в качестве
доказательств, и остается открытой старая дискуссия по вопросу о
том, существует ли эксплуатация рабочих и соответствуют ли или
не соответствуют действительно создаваемым ценностям доходы,
получаемые так называемыми праздными классами. Можно только
сказать, что благодаря историческому изложению развития капиталистического
строя Маркс внес в теорию некоторые весьма внушительные
доказательства; это и есть то, что остается наиболее солидным
в его произведениях.
Если мы перейдем к закону концентрации, являющемуся как
бы хребтом марксистской доктрины, то он тоже весьма сильно поколеблен.
Социалист Бернштейн нанес ему самые жестокие удары,
сгруппировав факты, которыми он отрицается, но которые, впрочем,
с давних пор указывались экономистами. Если неоспоримо,
что крупные предприятия все более и более становятся многочисленными
и могущественными, то ни в коем случае не доказано,
что они вытесняют мелкую промышленность и мелкую торговлю.
Статистика, наоборот, показывает, что число мелких промышленников
(тех ремесленников, которых, по марксистскому учению, начали
вытеснять с XIV столетия) увеличилось. И мы постоянно наблюдаем,
как новые изобретения вроде фотографии, велосипедов,
домашних приспособлений для электричества и тд. вызывают к
жизни тучи мелких отраслей промышленности и торговли.
Особенно в земледелии не замечается концентрация. Напрасны
были до сих пор попытки и коллективистов с помощью заимствованных
из Америки примеров или земледельческой статистики
европейских стран подогнать эту отрасль под свой излюбленный
закон. Статистические данные, довольно, впрочем, туманные,
так что из них можно извлечь и противоположные аргументы,
очень плохо содействуют такому толкованию и скорее, по-видимому,
дают аргументы для противоположной теории - для теории
растущего раздробления хозяйств, стоящего в связи с ростом народонаселения,
- явления, которое, будучи подтверждено, причинило
бы марксистской теории двойной урон, ибо оно предполагало
бы не только, что мелкое хозяйство будет развиваться, но и то, что
оно будет развиваться как более производительное по сравнению с
крупным хозяйством.
Но допустим даже гипотетически, что закон концентрации
предприятий доказан. Его было бы недостаточно для марксистской
теории, если бы не происходило концентрации собственности
в руках все более и более ограниченного числа людей. Но именно в
этом отношении статистика далеко не подтверждает марксистского
положения; она прямо отвергает его. Не следует поддаваться заблуждению
при виде этой новой породы капиталистов, каковыми
являются американские миллиардеры. Да, есть более богатые люди,
чем когда-либо раньше были, но есть также больше богатых
людей, чем было когда-либо. Растут не только крупные состояния,
но и средние и мелкие. Те общества на акциях, где марксистская
школа ищет подтверждения своему положению, служили, наоборот,
раздроблению собственности между бесконечным количеством
людей, что ясно показывает, что концентрация предприятий и
концентрация собственности вещи весьма различные. А кооперативные
общества, получающие такое широкое развитие, - сколько
пролетариев превратили они в мелких собственников! Поэтому совершенно
неверно утверждение Маркса, что будущая экспроприация
произойдет с большей легкостью, чем экспроприация прошлого
времени, на том основании, что будет достаточно "экспроприировать
немногих лиц в интересах массы". Придется экспроприировать
массу, и притом такую, которая все увеличивается.
Уже в настоящее время несомненно больше половины французов
владеет какой-либо собственностью, ценными бумагами, землями
или домами. Недавно коллективисты с презрением говорили об
этих клочках или даже об "этих лоскутках" собственности и утверждали,
что в момент экспроприации они с радостью отдадут их в обмен
на те выгоды, которые они получат от общественной собственности.
Но они сами не верят в это, и доказательством служит то,
что уже ныне они меняют свою позицию и обязуются сохранить за
владельцами "эти лоскутки" собственности.
В этом пункте их программа потерпела некоторые изменения,
если не полное крушение. Когда более полустолетия назад она была
сформулирована в "Коммунистическом Манифесте", рассчитывали,
что мелкая собственность скоро исчезнет и что при концентрации
всей собственности в небольшом количестве рук, с одной
стороны, и нарастании массы пролетариев из мелких экспроприированных
собственников - с другой, последним нетрудно будет
экспроприировать собственность революционным путем или просто
сделавшейся законом волей большинства.
К несчастью для этой программы должны были потом констатировать,
что "разложение буржуазной собственности" не представлялось
ни неизбежным, ни грозным. Не только крупная капиталистическая
собственность чувствовала себя наилучшим образом, -
это, впрочем, было подтверждением, а не опровержением марксистской
теории, - но и мелкая собственность и мелкая промышленность
ничуть, по-видимому, не клонились к гибели. Что делать?
Нельзя же было убаюкивать себя мыслью об осуществлении социальной
революции без поддержки или вопреки воле огромной массы
крестьян, ремесленников, лавочников и т.д. насильственным
путем или парламентским, ибо эта масса составляет необходимую
опору большинства, если даже сама она не составляет большинства.
Но ведь нельзя же питать надежду приобщать их к программе,
которая содержит в себе требования их собственной экспроприации.
Тогда была сделана оговорка. Социализация средств производства
будет относиться только к крупной собственности и к крупной
промышленности, прибегающей к наемному труду, но она пощадит
мелкую собственность тех, кто живет своим трудом. И в защиту
от упрека в противоречии или в оппортунизме говорят, что с помощью
такого метода приспособляются лишь к уходу эволюции,
почему и начинают с экспроприации отраслей промышленности,
которые выросли до степени капиталистического и наемного режима,
до фазы прибавочной стоимости.
Такой вывод как отвечающий логически посылкам может действительно
быть вполне правильным. Однако на самом деле нелегко
узнать, что же будут делать с мелкой частной собственностью.
Позволят ли ей существовать или развиваться рядом с социальной
собственностью? В теории нет такого положения, чтобы эти
два режима функционировали бок о бок и вперемешку и чтобы отдельные
лица делали свободный выбор между ними, да и коллективисты
не скрывают своей мысли о том, что это будет лишь временной
уступкой малодушию мелких собственников, но что они
сами оставят свою жалкую собственность ради участия в благах нового
режима или что они - плохо ли, хорошо ли - будут вытеснены
благодаря экономическому превосходству последнего. Но так
как эти перспективы не сулят ничего привлекательного для тех,
кого они имеют в виду, то их охотно оставляют в тени.
А что стало с борьбой классов в неомарксизме? Она не отрицается,
но сильно ослабляется в том смысле, что ее уже представляют
не как единоборство двух классов, а как достаточно нелепую свалку
между многими классами, исход которой поэтому трудно предвидеть.
Представление об обществе как о состоящем из двух наложенных
один на другой слоев слишком упрощенно. Мы, наоборот,
видим растущую дифференциацию даже в лоне капиталистического
класса: кроме борьбы рабочих с капиталистами, есть борьба
между заемщиками и рантье, между фабрикантами и купцами,
между промышленниками и землевладельцами. Особенно эта последняя
нашла общий отклик в политической истории и через целый
ряд поколений пробралась в нашу эпоху в форме крупных
парламентских битв между консервативной и либеральной партиями,
между тори и вигами и т.д. И эти побочные схватки между
имущими классами часто усложняют главную борьбу между рабочими
и капиталистами самым драматическим и неожиданным образом,
ибо воюющие стараются опереться на пролетариат. Так, в
Англии промышленники провели против землевладельцев законы,
уничтожающие пошлины на хлеб, а последние в свою очередь
против первых провели законы, регламентирующие труд, и в обоих
случаях выигравшей стороной был рабочий класс - tetnus
gaudens (третий смеющийся)! И в лоне рабочего класса в свою очередь
может происходить борьба. Существует уже борьба (не говоря
уже о борьбе между "красными" и "желтыми" профессиональными
союзами) между организованными и неорганизованными, между
квалифицированными рабочими (skilled workmen, как говорят англичане)
и рабочими низшей категории. Под четвертым сословием
появляется уже, как говорит Леруа-Болье, пятое.
А теория катастрофы? Неомарксисты уже не верят в нее. Экономические
кризисы, доставлявшие главный аргумент для этой теории,
ныне уже не представляются такими грозными для капитализма,
какими видел их Маркс. В них уже не видят больше явлений,
подобных сотрясениям от подземных толчков; ныне они стали
периодически правильными колебаниями прибоя, так что до
некоторой степени можно даже предугадать час прилива и отлива.
А исторический материализм? "Всякое непредубежденное лицо
подпишется под следующей формулой Бернштейна: необходимость
технико-экономической эволюции все меньше и меньше определяет
эволюцию других социальных институтов". И сколько доказательств
было приведено в подтверждение этого положения.
Сам марксизм доставил их, ибо сам принцип борьбы классов и
"классового сознания" заимствует свою силу из чувства возмущения
против экономической фатальности, следовательно, из известного
идеала. Правда, все разнообразные явления - экономические,
политические, моральные и т.д. взаимно воздействуют друг на друга,
но нельзя сказать, что есть одно какое-нибудь явление, которое
определяет все другие. И в самой экономической области ныне довольствуются
исследованием взаимной связи между явлениями и
не интересуются тем, что является причиной, а не следствием
их.
Но что же в конце концов остается от марксизма в неомарксизме?
Это не так легко узнать. "Есть ли в нем что-нибудь другое, кроме
формул, на которые ссылаются и ценность которых, по-видимому,
все более и более является спорной? Не есть ли это скорее
философская концепция, способная освятить социальную борьбу?"
И Бернштейн говорит, что социализм - движение, и прибавляет:
"Движение - все, а конечная цель - ничто".
2. Синдикалистский неомарксизм
Но в то же время как доктринерский марксизм очутился на пути к
исчезновению, в движении (на этот раз в практическом смысле
слова) исключительно рабочем, в синдикалистском действии, он
совершенно смирялся и оправдывался (судя по крайней мере по
претензиям одной группы его учеников).
Здесь идет речь не о реформистском синдикализме, который
называют также тред-юнионизмом (его оставляют Бернштейну и
неомарксистам его школы), здесь идет речь о том воинствующем
синдикализме, который существует еще только во Франции и в
Италии и который представлен во Франции Всеобщей конфедерацией
труда.
Какое родство можно установить между марксизмом и этим
синдикализмом? Между ними нет связи, основанной на сознании
и размышлении: руководящие Всеобщей конфедерацией труда рабочие
никогда, конечно, не читали Маркса и не интересуются применением
его доктрин. Но недавно нас оповестили, что программа
Всеобщей конфедерации труда удивительным образом соответствует
марксистскому учению и что она направила его на надлежащий
путь, в то время как реформистский неомарксизм был готов
сбить его с дороги. Возвращение марксизма на надлежащий путь
выражается в следующем.
а) В том, что в нем утверждается исключительно рабочий характер
социализма. Отныне не допускается никакое соприкосновение
не только с хозяевами и капиталистами, но и с интеллигентами и
политиками. Профессиональный рабочий синдикат, включая по
самому своему определению только рабочих, задается только рабочими
интересами, а мы уже указывали на это нарочитое презрение
марксизма к интеллигентам. Кроме того, в нем заодно утверждаются
ценность и красота труда, но не любого труда, а того, который
видоизменяет материю и придает ей формы, - ручного труда.
Никакая среда, кроме рабочего синдиката, не делает столько
для развития "классового сознания", т.е. чувства общности интересов,
которое должно объединять всех пролетариев против всех
имущих. Сознание появляется только там, гце существует организация,
и это верно как для экономического строя, так и для биологического.
Вот почему рабочий синдикат и есть именно то, что
нужно для превращения старой социалистической концепции в
истинный социализм. Этой мощи синдиката не мог предвидеть даже
Маркс, коща он писал. Если бы он знал о ней, как легко он признал
бы в ней свое учение. Представители этого неомарксизма ударяются
в лиризм, когда говорят о синдикате. Среди буржуазной
гнили это единственный новый запас энергии. Он носит в себе зачатки
нового общества, новой философии и даже новой морали, которую
можно будет назвать моралью производителя: профессиональную
честь, дух солидарности, гордость от сознания исполненного
дела, пламенную страсть к прогрессу и т.д.
б) В том, что ежедневной практикой в нем утверждается и реализуется
борьба классов, истинная, стойкая, революционная борьба
между наемниками и капиталистами, борьба, внушенная именно
классовым сознанием и прибегающая ко всем военным средствам
борьбы, к стачкам, насилиям и т.д., борьба, которая отвергает всякое
содействие буржуазных классов, всякое вмешательство государства,
всякую дарованную реформу и которая хочет быть обязанной
только себе самой, только прямому воздействию.Отвергая современные, созданные буржуазией юридические
концепции, эта борьба создает правовые воззрения будущего. Нужно
поэтому поддерживать дух борьбы, но не для того именно, чтобы
усиливать ненависть, а для того, чтобы разжигать пламя. В этом
задача и обязанность социализма.
Заметьте, что этой борьбы отныне достаточно как единственного
предмета революционно-синдикалистской активности, ибо последнему
нечего задаваться, как прежним социалистам, организацией
труда и общества. Все это уже организовано капитализмом, и
организовано наилучшим образом с точки зрения экономической.
Остается только занять места.
в) В том, что он воспринял положение о конечной катастрофе
не в форме капиталистического кризиса, а в форме всеобщей стачки.
Вот тактика, против которой будут бессильны все полководцы и
все ружья буржуазного класса. Что поделаешь против рабочих, которым
достаточно скрестить руки, чтобы приостановить всю общественную
жизнь, и которые тем самым доказывают, что труд - создатель
всякого богатства? И даже если допустить, что всеобщая
стачка никоща не может осуществиться (по-видимому, современники
довольно скептически настроены в этом отношении), во всяком
случае она будет оказывать могучее действие как стимул, как
миф, говорит Сорель, подобно ожиданию тысячного года у христиан
первых веков.
Это выражение "миф" имело чудовищный успех, но как раз не у
синдикалистов, которым оно ничего не говорило, а у интеллигентов.
Ибо забавно отметить, что эта концепция исключительно рабочего
социализма, не только антикапиталистического, но решительно
антиинтеллигентного, "который должен на все предложения
буржуа отвечать самой безудержной жестокостью", - эта концепция
обязана своим происхождением исключительно группе
интеллигентов, высокопросвещенной и примыкающей к бергеоновской
философии.
Миф! Положим. Но идти за мифом - это почти то же самое,
что идти за звездой подобно волхвам или следовать за огненным
столбом, который вел народ Израиля к Земле Обетованной. И с такой
надеждой или верой, заимствованной у воинствующей и торжествующей
церкви первых веков, с такой концепцией, полной
страстного, почти героического вдохновения, не далеко ли ушли
мы от исторического материализма и не слишком ли приблизились
к тому утопизму, который был так опозорен Марксом и в котором
так сурово обвиняли французский социализм. Ибо, как признал
это сам Сорель, "редко бывают мифы, совершенно чистые от
всякой примеси утопизма".
Глава IV. УЧЕНИЯ, ВНУШЕННЫЕ ХРИСТИАНСТВОМ
В Евангелии, равно как и в Библии, в проклятиях пророков, направленных
против торговцев и скупщиков земель, в притчах
Христа, в проповедях отцов церкви о долге богатых по отношению
к бедным, не исключая и проповеди Боссюэ о "Возвышенном достоинстве
бедных", в фолиантах канонистов и в "Сущности богословия"
св. Фомы Аквинского встречаются многочисленные тексты,
которые касаются экономических и социальных вопросов или
даже формулируют непреложные поведения и которые своей запальчивостью
далеко не уступают требованиям революционных
социалистов наших дней.
Но только в середине XIX столетия появились "социально-христианские"
доктрины и школы с определенной программой, которая
в поучениях религии ищет решение экономических проблем и
план переустройства общества.
Довольно легко указать причины, вызвавшие их появление. Это
была прежде всего реакция против социализма, реакция, нараставшая
по мере того, как социализм становился все более материалистическим
и антихристианским, и по мере того, как перед церковью
вставала задача оторвать от этой новой религии народную
душу, - церковь была одержима страхом за свою паству, за свой
народ, уходивший под красное знамя антихриста. Было бы по-детски
наивно и неверно видеть в этом только вопрос конкуренции.
Здесь скорее следует усматривать пробуждение христианского сознания,
задавшегося вопросами: не изменила ли церковь Христу;
не забыла ли она, поглощенная божественной миссией, про земную
миссию, которую она тоже должна выполнить; повторяя слова
молитвы: "Да будет царствие Твое" и "Хлеб наш насущный даждь
нам днесь", не упустила ли она из виду, что это царство должно реализоваться
уже на этой земле и что этот насущный хлеб есть не
только хлеб милостыни, но и заработная плата рабочего?
Впрочем, эти доктрины и школы весьма разнообразны, и мы
увидим, как они варьируются, начиная от самого авторитарного
консерватизма и кончая самым революционным анархизмом, и не
без некоторого насилия над ними нам удастся ввести их в рамки
одной и той же главы. Все-таки можно выделить некоторые положительные,
а особенно отрицательные черты, общие им всем и
группирующие их в одну семью.
Отрицательная черта всех этих доктрин состоит в том, что они
отвергают либерализм классической школы. Это не значит, что они
все расположены делать призыв к государству, потому что мы увидим,
что некоторые из них антигосударственны; это не значит также,
что они отрицают существование естественного порядка, ибо
как раз перед ним они благоговеют как перед проявлением воли
Божьей и Провидением. Но чело
...Поділитися у соцмережах
