Жанр: Экономика
История экономических учений
... что это два различных мира), он, однако,
пытается по возможности реализовать режим свободной конкуренции,
но как? Путем ли laisser faire, как это делает либеральная
школа? Вовсе нет, путем уничтожения всякой монополии, начиная
с монополии, лежащей в основе всех других, - земельной собственности.
По системе, которую он излагает в своей "Социальной экономии",
земля должна принадлежать государству, и всякий налог
должен быть уничтожен. Обе эти реформы связаны между собой,
ибо именно рентой с земли государство заменит налог, и обе они
имеют одну и ту же цель - допустить свободную конкуренцию и
тем обеспечить каждому гражданину целый продукт его труда, продукт,
который при современном режиме подвергается двойному сокращению:
со стороны землевладельца, который берет из него
часть в форме ренты, и со стороны государства, которое берет из
него часть в форме налога^. Если, кроме того, припомнить, что равновесие
в экономической системе Вальраса устанавливается там,
где для каждой вещи реализуется полное совпадение между стоимостью
производства и продажной ценой и roe, следовательно,
прибыль низводится до нуля, то станет понятным, что мы стоим
довольно далеко от апологии современного экономического порядка!
Другой представитель этой школы Вильфредо Паре-то, ультраиндивидуалист
в своих воззрениях и в высшей степени враждебный
интернационализму и солидаризму, своих личных мнений
нисколько не связывает с гедонистической доктриной. Он, наоборот,
заявляет, что максимум благосостояния может быть реализован
при коллективистском режиме точно так же, как при режиме
свободной конкуренции... в теории, а фактически он не считает это
возможным, да к тому же все это относится "к области этических и
других соображений, которые стоят за пределами политической
экономии"^.
Панталеони поднимается еще выше в сфере чистой и трансцендентной
науки, ибо он гордо заявляет, что можно чисто альтруистический
принцип поставить на место чисто эгоистического и
при этом ничто не изменится в результате вычисления, как ничто
не изменяется в алгебраических уравнениях, когда вместо знака
плюс везде ставится знак минус, - всеобщее бескорыстие приведет
к тем же результатам, к каким приводит эгоизм. Люди будут соперничать
в самопожертвовании, вместо того чтобы соперничать в
преследовании личных интересов. В обмене долг преданности займет
место полезности, но обмен будет подчиняться тем же самым
законам. Все это маловажно для гедонистов. Раз дано известное
экономическое состояние, то речь идет просто об учете результатов,
все равно как инженер делает учет производительности данной
машины.
Самое сильное возражение, направленное против гедонистов,
заключается в том, что они в конечном счете не открыли ничего такого,
что уже раньше не было известно. Но, возражают они, раньше
знали плохо, не доказывали, а только утверждали. Доказательство
предвиденных или предугаданных истин составляет не менее важную
заслугу в области научного прогресса, чем открытие в собственном
смысле слова. Так именно развивалась самая совершенная
из наук - астрономия. Классические экономисты утверждали, например,
что режим свободной конкуренции - наилучший режим,
но они не могли доказать, почему, при каких условиях, а экономисты-математики
нашли, почему, а именно потому, что этот режим
реализует для каждой из обменивающихся сторон максимум удовлетворения
и минимум самопожертвования. То же самое относится
и к так называемым законам предложения и спроса, единой цены,
стоимости производства, заработной платы, процента, ренты и
т.д. Кое-что да значит сообщить непоколебимые доказательства истинам,
которые были лишь интуитивными^ утверждениями, неопределенными
и зыбкими теориями. Это homo oeconomicus, над
которым, правда, смеются, - не более чем скелет, но именно такой
скелет, который позволяет науке как организованному существу держаться
на ногах и ходить. В эволюции экономической науки совершается
прогресс, подобный тому, которым в биологической
эволюции отмечен переход от беспозвоночных к позвоночным.
Остается последнее возражение или по крайней мере сомнение,
заключающееся в следующем: если считать эти истины окончательно
доказанными, как это думают гедонисты, то сможет ли наука
извлечь из них такую пользу, какая предполагается ими? Математика,
как очень хорошо сказано, - мельница, которая превращает
в муку принесенное зерно, но что это за зерно? У гедонистов основательная
доза абстракций брошена в математические жернова:
тут и единый рынок, и индивиды, движимые только гедонистическим
принципом, и тождественность обменивающихся сторон с
точки зрения их желаний, и вездесущность капитала и труда, и абсолютная
легкость замены, и т.д., однако возможно, что мука, выпущенная
с этой мельницы, окажется не особенно питательной. Во
всяком случае, следует признать, что то, что выйдет с гедонистической
мельницы, будет не менее далеко от настоящей действительности,
чем фурьеристское, сенсимонистское или анархистское общество,
и осуществление его не менее невероятно, чем осуществление
последнего, и, как последнее, оно предполагает наступление
такого же чудодейственного переворота. Впрочем, гедонисты искренне
признают это, и уже в этом их превосходство над классическими
экономистами, которые, рассуждая о свободной конкуренции,
всеща думают, что она уже "наступила"".
Но если гедонисты очень скрОмны в том, что касается возможности
осуществления их экономического мира, то, наоборот, они
очень уверены, и даже, пожалуй, слишком, в том, что касается достоинств
их метода и в этом отношении несвободны от догматической
гордости, напоминающей социалистов-утогистов. Будто слышишь
Фурье, когда читаешь, что "то, что уже нашли в политической
экономии, ничто в сравнении с тем, что можно будет открыть
в ней впоследствии" (предполагается с помощью математического
метода), или что новые теории о стоимости производства "являются
столь же основными для политической экономии, как для астрономии
была система Коперника, заменившая систему Птоломея",
и мы только что видели, что система равновесия Вальраса
сравнивается с системой Ньютона. Между этими претензиями и
полученными результатами существует некоторое довольно солидное
несоответствие.
Поэтому, всемерно признавая весьма существенными заслуги
математической и австрийской школ перед наукой и допуская, что
они отмечают в истории доктрин дату, которая не забудется, мы не
находим лучшего заключения для этого обозрения, как совет одного
экономиста, который, будучи сам учителем в этой и классической
школе, имеет право судить о ней: "Самые удачные применения
математики в политической экономии те, которые коротки и
просты, которые мало прибегают к символам и обещают скорее
всего бросить светлый луч на какую-нибудь деталь обширного экономического
мира, чем представить его во всей его бесконечной
сложности"^.
Глава II. ТЕОРИЯ РЕНТЫ
И ЕЕ ПРИМЕНЕНИЕ
Из всей совокупности возобновленных классических теорий, с которыми
мы встретились при изучении современной теории гедонистов,
одна заслуживает особого внимания. Это теория ренты.
Она заняла огромное место в исследованиях экономистов, особенно
в последнюю треть XIX столетия. И полученное ею развитие
важно как с теоретической, так и с практической точки зрения.
С теоретической точки зрения - ибо экономическая концепция
ренты, созданная по поводу особого феномена - дохода землевладельца,
оказалась способной к весьма разнообразным применениям
и к освещению многих темных углов в экономическом
мире. В частности, она оказалась удобной для объяснения одного
вида дохода, о котором мы до сих пор не имели случая говорить:
прибыли предпринимателя в отличие от процента капиталиста.
С практической точки зрения - ибо земельная рента по преимуществу
"незаработанный доход", unearned increment, другими
словами, доход, не узаконенный трудом. И сейчас уже можно предугадать,
какие социальные теории будут воздвигаться на почве такого
констатирования. Все системы национализации земли, все
проекты социализации ренты покоятся на теории Рикардо, а таких
систем очень много.
В этой главе мы предполагаем изучить теорию ренты в двух направлениях:
прежде всего мы исследуем полученное ею у экономистов
развитие как научной теории, метода объяснения экономических
явлений, а затем укажем на применение ее с целью реформирования
общества. Наша задача - познакомить читателя
главным образом с новыми теориями, однако мы часто будем вынуждены
упоминать о более старых теориях; мы должны будем
подниматься до Стюарта Милля, даже до Рикардо; это единственное
средство усвоить эволюцию идей.
1. Теоретическое расширение концепции ренты
В одной из предыдущих глав мы познакомились с напрасными
усилиями Кэри и Бастиа, направленными на отрицание теории
ренты Рикардо. Правда, эта теория давала повод для критики, но ее
противники в пылу борьбы заходили так далеко, что отрицали сам
факт свойственной земле ценности.
Такое утверждение опровергалось самым очевидным образом
одним из самых характерных явлений XIX столетия - ростом цен
на землю в крупных городах. Последнее столетие было столетием
крупных городов. Ни в одну эпоху не наблюдается подобного расцвета
городских центров. Англия, С-А. Соединенные Штаты, Германия
и Франция, последняя, правда, в меньшей степени, приняли
участие в этой эволюции. Быстрое скопление населения на небольших
пространствах вызвало неслыханный подъем цен на землю.
Известна история четверти акра в Чикаго, купленного в 1830 г., когда
население не превышало 50 жителей на акр, за 20 долларов и
стоившего в 1836 г. 25 000 долларов, чтобы подняться в 1894 г., после
всемирной выставки, до 1 250 000 долларов. В Лондоне увеличение
ренты, которая платилась землевладельцам между 1870 и 1895 гг. за
снятие пустопорожнего места, исчислялось в 7 700 000 фунтов
стерлингов. Гайд-парк, купленный в 1652 г. Палатой коммун за
425 000 франков, ныне стоит около 200 миллионов. Д'Авенель указывает
на землю, принадлежащую больнице (Hotel-Dieu) в Париже,
квадратный метр которой стоил в 1775 г. 6 франков 40 сантимов, а
ныне стоит 100 франков. Леруа-Болье приводит землю в квартале
Триумфальной арки, ценность которой за 1881 - 1904 гг., т.е. за
23 года, удвоилась и поднялась с 400 до 800 франков за метр. Это отдельные,
но очень показательные примеры, свидетельствующие о
наличии общего и бесспорного явления.
Поэтому-то Кэри и Бастиа имели немногих последователей.
Громадная масса экономистов или оставалась верной концепции
Рикардо, или же старалась углублять и развивать ее, не отрицая дохода,
приносимого землей. Отсюда двоякая и весьма любопытная
эволюция теории ренты.
С одной стороны, постепенно открывали целый ряд дифференциальных
доходов, аналогичных земельной ренте, так что последняя,
по выражению одного современного крупного экономиста,
"стала представляться не отдельным фактом, а основным видом
целого весьма распространенного рода". С другой стороны (и эта
вторая эволюция, может быть, еще любопытнее первой), в то время
как у Рикардо земельная рента представляется как экономическая
аномалия, обязанная своим происхождением особым обстоятельствам
(неодинаковому плодородию земель и закону убывающего
плодородия), современные теоретики видят в ней нормальное
следствие регулярного действия законов ценности. Таким образом,
земельная рента и другие подобные ей ренты вводятся в общук)
теорию цен, а особая теория ренты, так заботливо воздвигаемая
классиками, за бесполезностью как бы испаряется. Сыграв громадную
роль в течение XIX века, она, может быть, через несколько
лет станет простым историческим курьезом.
Эта двоякая научная эволюция обязана одновременной деятельности
громадного количества экономистов. Трудно отметить
правильное движение этой эволюции от одного экономиста к другому.
Потому мы будем излагать ее независимо от писателей, способствовавших
ее развитию, и ограничиваясь мимоходом лишь
ссылкой на их имена. Но мы по возможности часто будем заимствовать
у них их подлинные выражения.
1. Прежде всего, сказали мы, экономисты не замедлили отметить
с доходом землевладельцев целый ряд совершенно подобных
дифференциальных доходов. Одно и то же количество, или, как говорят
английские экономисты, одна и та же "доза", капитала и труда,
приложенная к различным землям, приносит различный доход.
Рикардо видел причину этого в особом явлении, свойственном
только земле, - в убывающем плодородии и неравном плодородии
земель, а также в неравной отдаленности их от-рынка. Но ведь
земледелие далеко не единственная область, где констатируется
неодинаковая производительность капитала и труда.
Угольные копи, соляные озера, рыболовство - все вообще естественные
богатства находятся в тех же условиях. Их производительность
неодинакова; их плодородие, если можно так выразиться,
представляет те же различия, что и плодородие обработанной
земли; их положение по отношению к рынку тоже неодинаково.
Отсюда все угольные копи, соляные озера, рыболовство, более продуктивные
и лучше расположенные, приносят дифференциальную
ренту. Уже Рикардо указывал на нее для угольных копей, а
Стюарт Милль еще больше подчеркивал это обстоятельство.
Больше того, земля служит не только для обработки; на ней
можно возводить также постройки, и эта услуга не менее важна,
чем всякая другая, а между различными постройками существуют
такие же различия, как между обработанными землями. Их торговая
производительность, если можно так выразиться, различна.
"Наем земли с помещением в маленьком селе не дороже ренты с
участка земли такой же величины в поле; но наем дома на
Cheapside (одна из центральных улиц Лондона) будет дороже на
весь тот дополнительный доход, который можно приобрести за
счет расположения предприятия в более многолюдном месте". Таким
образом, ценность таких помещений, говорит ученик Рикардо,
"управляется обыкновенными принципами ренты".
Но для чего оставаться нам только при земле и ее услугах? В
индустрии обнаруживаются такие же различия в производительности
или в положении капиталов. Не на всех заводах одинаково хороши
машины, не все постройки одинаково удобны, не везде одинаково
широко проведено разделение труда, что зависит от большего
или меньшего наличия капиталов, так что производительность
одного завода превосходит производительность другого и
обеспечивает ему дополнительный барыш'. Точно так же и у рабочих
неодинаковая производительность: один с меньшей затратой
усилий, чем другой, выполняет свою работу и зарабатывает больше.
Вот и у рабочего дополнительный барыш, дифференциальная
рента! Но не только у рабочих, а и у предпринимателей различные
способности. "Рента ловкости" тоже играет здесь в деле преуспевания
предприятий существенную роль и позволяет извлекать из
них неодинаковый доход. "Дополнительные барыши, которые производитель
или негоциант получает благодаря своим высшим
коммерческим талантам или благодаря лучшей организации своего
предприятия, по своей природе совершенно аналогичны ренте".
Так выражается Стюарт Милль, воспринимая, впрочем, идею, уже
выраженную, как мы знаем, Сениором в 1836 г. в его "Политической
экономии", где он название ренты дал всякому "чрезвычайному
вознаграждению" за "чрезвычайные силы тела или духа".
Простое указание, встречаемое нами у Миля и Сениора, дало
повод возникновению развитой теории прибыли предпринимателя,
в которой всякая прибыль рассматривается как вознаграждение
за исключительную способность. Это теория американца Френсиса
Уокера, изложенная в 1883 г. в его "Трактате по политической экономии"
и разобранная им с большой подробностью в 1887 г. в
"Quarterly Journal of Economies".
Мы уже отмечали тенденцию американских экономистов к некоторому
оптимизму. Кэри нам дал доказательство этого. Теперь
Уокер представляет новое доказательство. Уже в работе, опубликованной
в 1876 г. ("Вопрос о заработной плате") Уокер с успехом нападал
на обескураживающую рабочего теорию фонда заработной
платы. На ее место он выставил теорию, по которой, отчасти по
крайней мере, заработная плата зависит от ожидаемой производительности
предприятия. Но для успокоения совести недостаточно
было доказать возможность повышения заработной платы вместе с
ростом производительности индустрии. Уокер хотел также, споря с
социалистами, что прибыль ничуть не проистекает от эксплуатации
рабочего, и теория ренты, по видимому, дала ему превосходный
способ доказательства.
Под прибылью Уокер подразумевает специальное вознаграждение
предпринимателя^ не заключающее в себе процента на его капиталы.
Он, таким образом, отличается от большинства экономистов,
говорящих на английском языке, которые вопреки усвоенному
на континенте обычаю долго смешивали различные функции
предпринимателя и капиталиста. Точно так же Уокер отказывается
ограничивать функцию предпринимателя только областью руководства
и наблюдения, что приносило бы ему не больше, чем доход,
равный жалованью нанятого директора. Функция предпринимателя
более высокая: он должен предвидеть все перемены в промышленной
жизни, организовать производство, сообразуясь с этими
переменами, словом, приспособить производство к спросу.
Предприниматель - истинный лидер экономического прогресса,
истинный "капитан" промышленности.
Этим объясняется то обстоятельство, что промышленные предприятия,
говорит Уокер, подобно сельскохозяйственным приносят
различный доход. Одни предприятия вовсе не приносят никакой
прибыли; оплатив свои капиталы и рабочих по нормальной таксе,
они приносят предпринимателю как раз столько, что он не в состоянии
развязаться со своим делом. Другие приносят немного больше;
затем незаметно совершается переход от среднедоходных к более
доходным предприятиям и, наконец, к таким, которые приносят
своим руководителям огромные прибыли. Из платы ли рабочих
берется эта прибыль? Нисколько. Плата часто бывает весьма
высокой там, где весьма высокая прибыль. Откуда же она происходит,
если предполагаются все условия равными? Она обязана в той
или иной степени индивидуальным способностям предпринимателя.
Она является "излишком", совершенно подобным земельной
ренте. "При режиме свободной и полной конкуренции, - говорит
Уокер, - счастливые предприниматели получали бы вознаграждение,
в точности соответствующее дополнительному количеству богатства,
которое каждый из них может произвести с данным количеством
труда и капитала сверх того, что произвели бы (с таким же
количеством капитала и труда) предприниматели последней категории,
т.е. той категории, которая не дает прибыли; все равно как
земельная рента соответствует излишку продукта с лучших земель
сверх того, что производится с тем же количеством труда и капитала
на участках менее производительных, еще необходимых для
снабжения рынка хлебом, но не производящих ренты".
В теории Уокера содержится добрая доза истины. Однако она не
так нова, как он воображает. Доказательством является вышеприведенное
мнение Милля и Сениора; можно было бы в подтверждение
этого сослаться на многих континентальных экономистов, начиная
с Ж.Б. Сэя и кончая Германом и Мангольдтом. С другой стороны,
его доктрина не имела полного успеха среди новейших экономистов.
Правда, большинство современных писателей признают
в прибыли форму ренты, обязанную своим происхождением отчасти
личным качествам предпринимателей, но они отказываются
видеть в ней только элемент прибыли. То они, как Маршалл, открывают
в ней еще некоторую часть, представляющую страховую
премию за риск, и некоторую другую часть, возмещающую необходимые
издержки по обучению предпринимателя. То они "вместе с
Вальрасом" устраняют эти два последних элемента и допускают,
что в статическом состоянии (т.е. в состоянии полного равновесия
производства) предприниматель не получает ни барыша, ни убытка.
В таком случае прибыль может происходить только из "динамических"
рент, т.е. таких рент, которые возникают благодаря постоянному
перемещению равновесия в прогрессивном обществе.
Но эти динамические ренты весьма разнообразны, и не все они
обязаны индивидуальным качествам предпринимателя.
Другие экономисты, как Кларк, согласны с Вальрасом относительно
того, что прибыль создается рентами, но они признают наряду
с динамическими рентами существование рент также и в статическом
состоянии. Они отбрасывают как слишком далекую от
действительности гипотезу Вальраса о том, что существует одна и
та же своя цена на всех предприятиях. По их мнению, только наименее
благоприятствуемый предприниматель (или, как говорят
англичане, предельньш предприниматель, т.е. такой предприниматель,
у которого самые крупные издержки производства) не получает
ни барыша, ни убытка. Что же касается других, то они даже
при отсутствии всякого перемещения равновесия могут собрать
целый ряд рент, проистекающих от всех вышеперечисленных обстоятельств:
от близости рынка, усовершенствованных машин,
централизации капиталов. У этих экономистов прибыль является,
по выражению Маршалла, "составной" рентой.
Таким образом, экономическая доктрина не без оговорок приняла
теорию Уокера. Впрочем, для того чтобы увидеть, насколько
она страдает преувеличениями, достаточно обратить внимание
только на то, что распределяемые между акционерами дивиденды
составляют вычет из прибыли. Скажешь ли тут, что исключительные
способности акционера производят дивиденд?
По объяснениям, даваемым прибыли, видно, какое интереснейшее
расширительное толкование получает теория ренты. Но это
далеко не единственное толкование. Исходя из доктрины Рикардо,
экономисты приходят в сущности к открытию стольких различных
рент, сколько разнообразных положений существует в экономическом
мире. Обобщенная теория ренты есть пропускное свидетельство,
с помощью которого объясняются все индивидуальные
различия дохода. "Фактически, - говорит Милль, - все преимущества
одного конкурента перед другим, естественные они или приобретенные,
личные или проистекающие из социальных условий,
уподобляют обладателя этих преимуществ получателю ренты". Таким
образом, классическая экономия вводит в теорию распределения
богатств некоторое разнообразие конкретной жизни много времени
спустя после того, как она изгнала ее своей строгой доктриной
равенства нормы процента и нормы заработной платы. Теория
ренты становится необходимым дополнением этой доктрины.
Она завершает ее и придает ей законченный вид. Можно, пожалуй,
сказать, что она составляет гвоздь ее.
2. Но теория ренты претерпела еще и другое видоизменение.
У Рикардо, как мы видели, рента является по существу дифференциальньш
доходом. Она обязана своим происхождением разлиWISU.I
(differences) в плодородии земли. Ее не было бы, если бы все
земли были одинаково плодородными. То же самое относится ко
всем другим открытым с того времени рентам: идет ли речь о застройке
участка земли, или о более сильном рабочем, или о более
образованном предпринимателе, - всегда есть некоторая естественная
разница, объясняющая возникновение ренты. Все эти ренты
относятся к одному и тому же типу. Мысленно можно расположить
в порядке убывающей производительности предпринимателей,
производящих один и тот же товар, рабочих, занятых одним
ремеслом, капиталы, вложенные в одно и то же дело, подобно тому
как Рикардо размещал различные участки земли. Последний
предприниматель из этого ряда, последний рабочий и последний
капитал - каждый приносит как раз столько, столько необходимо
для поддержания их активности. Все остальные производят больше,
а продают свои товары или свои услуги по той же цене и потому
получают ренты на столько больше, на сколько их производительность
выше производительности последнего в ряду. Взяв в целом
экономический мир, можно было бы получить, так сказать,
"закон неодинакового плодородия" не только для земель, но и для
капиталов, для индивидуальных способностей, - закон, достаточный
для объяснения разницы в доходности факторов производства.
Но не является ли эта концепция несколько искусственной? Не
объясняется ли разница в доходах более простым и более общим
принципом? Нельзя ли непосредственно установить этот общий
принцип, вместо того чтобы видеть в данном общем явлении чтото
вроде исключения и аномалии? Нельзя было не поставить такого
вопроса, и ответ на него не замедлил появиться.
Первое сомнение возникло тогда, когда заметили, что земля может
давать ренту и вне всякого неравенства плодородия. "Если бы
вся земля данной страны была необходима для обработки, - говорил
уже Стюарт Милль, - она вся могла бы давать ренту". Достаточно
предположить спрос очень интенсивным, а производство довольно
ограниченным, чтобы цена хлеба держалась выше стоимости
производства. Наихудшая земля может также давать ренту даже
при неодинаковом плодородии^. Такой случай Стюарт Милль
считает редким для земель и частым для каменноугольных копей.
Откуда тогда происходит рента? Конечно, не из разницы в плодородии
земель, потому что эта рента появляется на худшей земле.
Причина ее, следовательно, кроется в другом. И Стюарт Милль
очень хорошо видел эту причину: "Продукт в действительности
имеет ценность редкости".
Но если таково объяснение для ренты, когда она появляется на
последней обращенной в обработку земле, то почему бы быть ему
иным для ренты с лучших земель? Непонятно, почему Стюарт
Милль не заметил этого вывода.
Действительно, как он сам объясняет происхождение ренты на
участке № 1? Раз производство, говорит он, отстает от спроса, цены
начинают подниматься, и только тогда, когда они достигнут уровня,
достаточного для вознаграждения по нормальной таксе капитала
и труда, приложенных к новым землям, они обратятся к эксплуатации
земель второго качества.
Какая же здесь причина ренты? Очевидно, повышение спроса, а
не обращение в обработку участка № 2, потому что к его обработке
обращаются после повышения цен"*. Больше того, эта обработка, остановив
повышение цен, будет не способствовать, а, наоборот, противодействовать
образованию ренты, ограничивать повышение
...Поділитися у соцмережах
