Жанр: Экономика
История экономических учений
... невозможен
никакой труд, зарабатывает только свою заработную плату.
Все, что превосходит этот минимум, капиталисты могут требовать
как платеж за высшую производительность ссужаемых ими капиталов.
Следовательно, процент есть дифференциальный доход,
рента, если определять его как следует, т.е. как "определенное количество
продукта", а не как нечто, деленное на сто.
Наконец, все те, которые наделены высшими способностями,
превосходящими способности рабочего, который, находясь на грани
культуры, работает не только с минимумом земли и капитала,
но и с минимумом образования, с минимумом умственного развития
и ловкости, - все те производят больше и могут удержать у себя
излишек. Это опять-таки дифференциальный доход - "рента за
ловкость". Впрочем, эта рента есть вообще результат лучшего воспитания,
получаемого детьми землевладельцев и капиталистов, и
получается она, следовательно, косвенным путем от частной собственности.
Эта остроумная аргументация не очень убедительна. Ибо даже
если предположить, что процент и большая часть заработных плат
являются лишь дифференциальным доходом, то для конфискации
все-таки нужно было бы представить специальное оправдание.
Свойства капиталов не естественные свойства, как свойства земельных
участков в теории Рикардо: они сообщены им человеком. А
что касается специальных способностей человека, то остается еще
доказать, что общество получит пользу от конфискации всей выгоды,
получаемой от них отдельным человеком. Как и научное объяснение
распределения богатств, так и эта концепция не представляется
нам особенно удачной. Распределение дохода совершается
в процессе обмена и зависит от цены услуг, а Уэбб абстрагируется
от цен, чтобы дать себе отчет исключительно в материальном продукте.
Мы не отрицаем, что основные капиталы могут подобно
земле приносить ренту, измеряемую отношением к текущей норме
процента. Но после трудов Бем-Баверка и Ирвинга Фишера нам
представляется невозможным объяснить эту норму материальной
производительностью капиталов. Однако именно этот пункт является
существенным в теории Уэбба.
Попытка основать весь коллективизм на теории ренты Рикардо
(это последнее усилие выжать из учения старого экономиста революционные
выводы) потерпела неудачу. Даже друзья Уэбба не
присоединились к нему, хотя намеки на "три монополии" также
постоянно выходят из-под его пера.
Эта попытка интересна не столько сама по себе, сколько как
симптом. Мы уже видели, как во Франции и Германии самые непосредственные
ученики Маркса отвергают его теорию ценности и
многие из них приобщаются к теории предельной полезности. Тут
мы наблюдаем, как часть английских социалистов следует по пути
той же самой эволюции. По-видимому, во всех странах социализм
отказывается от претензий создать "рабочую" политическую экономию
наряду с "буржуазной" и признает, что может быть только одна
политическая экономия, независимая от партий и социальных
идеалов, роль которой заключается просто в научном объяснении
экономических явлений.
В своей реакции против теории Маркса фабианцы идут даже гораздо
дальше синдикалистов. Они не только отвергают его теорию
ценности, но и отворачиваются от всей его социальной доктрины.
В частности, их оппозиция Марксу обнаруживается в двух пунктах,
и хотя мы здесь удаляемся от предмета этой главы - теории ренты,
все-таки для завершения нашего изложения фабианских идей
важно отметить их.
Социальная доктрина Маркса базируется на борьбе классов; социализм
является у него доктриной пролетариата. Триумф его
будет триумфом пролетариата над буржуазией. Его принципы противоположны
принципам современного общества, как противоположны
интересы обоих классов. У фабианцев нет ничего подобного.
У них социализм есть лишь продолжение буржуазно-демократического
идеала. Они ограничиваются тем, что логически развивают
принципы, на которых покоятся современные общества. "С
экономической стороны, - говорит Уэбб, - демократический идеал
фактически и есть сам социализм". Не в том дело, чтобы главенство
буржуазии заменить главенством пролетариата, и не в том также,
чтобы освободить рабочего от состояния наемничества (в социалистическом
строе все будут наемниками, говорят фабианцы), а в
том, чтобы организовать промышленность в интересах "всей общины".
"Мы требуем руководства промышленностью или прибыли
от нее не для горных рабочих, не для сапожников или коммерческих
служащих, а для всех граждан". Следовательно, социализм
не классовая доктрина, а философия, имеющая в виду общий интерес.
'Социализм есть проект обеспечения для всех одинаковых прав
и возможностей". Уэбб даже оспаривает существование в Англии
борьбы классов в марксистском смысле слова. Больше того: "при
наличии факта, что социалистическое движение до сих пор вдохновлялось,
наставлялось и руководилось членами из средних и
буржуазных классов, фабианское общество... протестует против допускаемой
социалистами бессмыслицы, заключающейся в том,
что они объявляют особенно враждебным социализму тот самый
класс, откуда социализм вышел". Как видно, фабианцы не сходятся
в этом с французскими синдикалистами.
Их философия истории также отличается от философии Маркса.
По Марксу, капитальное явление XIX столетия - концентрация
собственности в руках отдельных привилегированных лиц и одновременно
с этим пролетаризация масс - двустороннее явление,
необходимым последствием которого будет экспроприация первых
вторыми.
Фабианцы не оспаривают концентрации собственности. Но
они оптимисты и далеки от того, чтобы констатировать параллельное
порабощение масс; по их мнению, капитальным явлением
XIX столетия нужно считать уменьшение власти капиталистов,
рост коллективного управления в национальном хозяйстве и уже
начавшуюся экспроприацию праздных людей в интересах рабочих.
Социализм, по Уэббу, находится на пути к осуществлению без
шума и даже без ведома его жертв: "Постепенно по ломтику отнималось
от прибыли с капитала благодаря благодетельным социальным
ограничениям свободы произвольного распоряжения им.
По ломтику отнималось от доходов, происходящих от ренты и
процента, благодаря переложению налога с плеч потребителей на
плечи лиц, пользующихся доходом выше среднего... Ныне приход,
город или даже государство так или иначе ведут почти всевозможные
отрасли промышленности без всякого вмешательства какого-нибудь
посредника или капиталиста. Общество создает и поддерживает
свои собственные парки, музеи искусств, библиотеки,
лекционные залы, дороги, улицы, мосты, рынки, бойни, пожарные
трубы, маяки, спасательные лодки, кладбища, общественные бани,
плоты для полоскания белья, дровяные склады, порты, набережные,
больницы, богадельни, газовые заводы, водопроводы, трамваи,
телеграфные провода, луга, рабочие дома, школы, церкви, читальные
залы и т.д.". В то же время государство устанавливает надзор
за частной промышленностью: "Государство предписывает для
большинства крупных промышленных предприятий возраст рабочих,
продолжительность труда, количество воздуха, света, пространства,
температуру, устройство ватер-клозетов, часы отдыха и
принятия пищи; где, когда и как должна уплачиваться заработная
плата; как загородить барьерами лестницы, машины, лифты,
угольные копи, каменоломни; когда и как должны чиститься, исправляться
и пускаться в ход машины... Со всех сторон надзирают
за частным капиталистом, контролируют его, а если понадобится,
то и заменяют коллективностью".
Вы видите, восклицает Уэбб, что мы живем уже в атмосфере
полного социализма. Все наши законодатели - социалисты без
своего ведома, и "экономическая история этого века есть хроника
почти беспрерывного прогресса социализма". Социалисты, повторяют
фабианцы слова сенсимонистов, ограничиваются ясным изображением
пути эволюции, по которому бессознательно идут все
люди. "Из бессознательных факторов мы смело становимся деятельными
агентами ее - то для того, чтобы содействовать, то для
того, чтобы мешать замечаемым нами трансформациям".
Вот мы и очутились далеко от Маркса и еще дальше от его учеников-синдикалистов.
На самом деле мы приблизились к философии
истории немецких государственных социалистов. Не являются
ли фабианцы просто государственными социалистами, которых
они как будто бы забывают?
"Фабианский социализм" не есть, собственно говоря, новая научная
доктрина. Перед лицом либерализма, немного износившегося,
но еще находящегося в почете у многих английских писателей, он
представляет скорее идеи экономической централизации, родившиеся
повсюду в Европе от одних и тех же условий современной
жизни. Ибо, вероятно, в довольно скромном виде прогрессирующей
централизации представится впоследствии законодательная
эволюция за последние 30 лет, квалифицированная его противниками
и даже многими из его приверженцев весьма громким именем
социализма.
Тогда как практическая политика в Англии с давних пор начала
освобождаться от индивидуализма, философская и политическая
доктрина утилитарных радикалов, сформулированная в начале
XIX века Бентамом и его друзьями, сохраняла, однако, и еще ныне
сохраняет сильное влияние на умы. Фабианцы стали противниками
этой доктрины. Они охотно смотрят на себя как на интеллектуальных
наследников утилитарных радикалов и стремятся выражать
новые потребности великой промышленной и демократической
страны. Рабочее законодательство, уже так широко развившееся,
муниципальный социализм, самопроизвольно развившийся в
крупных городах, расцвет крупных кооперативных федераций в
Манчестере или Глазго доставляют им убедительные примеры
проповедуемого ими практического социализма. "Это, - говорит
Беатриса Уэбб, - не социализм иностранных рабочих, которые
требуют осуществления анархистской утопии с помощью кровавого
переворота, это специфически английский социализм, который
выявляется в действиях, а не в словах; это социализм, который
молча внедряется в фабричные законы, в законы против trucksystem,
в законы об ответственности за несчастные случаи, об общественном
здравии, о рабочих жилищах, об общественном образовании,
словом, во всю ту массу благодетельных законодательных актов,
которые заставляют отдельное лицо идти на службу и под покровительство
государства".
" " "
Фабианская теория - последнее воплощение доктрины Рикардо.
Ныне, по-видимому, уже невозможно сделать из этой доктрины
еще новые выводы; из нее выжали, думается нам, все, на что она
была способна. Будут ли еще попытки возобновить ее, достать в
ней новое боевое оружие против незаработанных доходов? Этого
нельзя предвидеть. Но нам покажется это маловероятным, если
принять во внимание, что экономическая наука уже не видит в феномене
ренты странной аномалии, которую она, по-видимому, некогда
представляла среди других экономических феноменов. Экономическая
наука не оспаривает ее роли, но она отказала ей в значительной
доле той социальной важности, какую Рикардо и его
ученики приписывали ей, а следовательно, и в значительной доле
того, что можно было бы назвать ее революционной плодовитостью.
Глава III. СОЛИДАРИСТЫ
1. Причины развития солидаризма
Слово "солидарность", которое некогда употреблялось только юристами',
за последние 20 лет раздается со всех сторон, по крайней
мере во Франции. Им не только заканчиваются все официальные
спичи, все доклады по общественным вопросам, все призывы к началу
стачек или к развязыванию кошельков, но все чаще и чаще
оно встречается теперь в названиях глав в трактатах по морали и
педагогике. Поэтому в истории французских экономических доктрин
она требует себе особого места".
Конечно, выражаемая словом "солидарность" идея, что все люди
образуют нечто целое, как члены одного организма, не нова. В
древности св. Павел и Марк Аврелий, не говоря уже об очень известном
апологе Менения Агриппы, высказывали ее почти в тождественных
выражениях^.
Иная форма солидарности, проявляющейся не в пространстве,
а во времени, в единении мертвых с живыми, в наследственной передаче
добродетели или пороков, не прошла, конечно, незамеченной
древними. Не говоря уже о догме первородного греха - ужаснейшего
примера солидарности, который коща-либо отмечала история
идей; достаточно напомнить следующий стих Горация:
"Delicta majorum immentus lues".
И в прошлом солидарность утверждалась не только в форме философской
идеи или догмы; она осуществлялась также на деле и проводилась
в жизнь законами религии и права, и даже с большей силой,
чем ныне; что это так, достаточно припомнить, что в древнем
уголовном праве существовала коллективная ответственность всех
членов семьи, встречающаяся ныне в виде пережитков vendetta
(кровная месть) на Корсике.Наконец, другая форма солидарности, выражающаяся в разделении
труда и как следствие этого в необходимости для каждого человека
рассчитывать на других для удовлетворения своих потребностей,
была отмечена греческими авторами задолго до того, как
она была великолепно прославлена на цитированных нами выше
страницах Адама Смита.
Таким образом, солидарность, не имея еще особого названия,
уже была известна во всех своих главных видах - в биологическом,
социологическом, моральном, религиозном, юридическом,
экономическом, но каждый из этих видов представлялся изолированным,
без необходимой связи с другими, и только в середине
XIX столетия была сделана попытка найти в этой множественности
видов единство великого закона. Мы уже видели, что Пьер Леру,
ученики Фурье и сам Бастиа признавали некоторую ценность за
идеей и выражением солидарности. Опост Конт сообщил ей неожиданную
широту: "Вся новая философия отмечает связь каждого
отдельного лица со всеми остальными в самых разнообразных
формах, так что невольно становится близким внутреннее чувство
социальной солидарности, простирающейся на все времена и на
все места".
Все-таки надо было еще немного подождать, чтобы эта новая
идея привлекла к себе внимание общества, даже внимание экономистов.
Может быть, она никогда не принесла бы плода, подобно
зерну из притчи, упавшему на каменистую почву, если бы целая
совокупность новых фактов, поднимающихся со всех сторон, не
проповедовала как урок жизни солидаризма.
Из всех этих фактов один, может быть, наиживейшим образом
поразил умы и дал всем солидаристским пропагандистам потрясающую
иллюстрацию, рекламу, написанную огненными буквами, -
это микробиология. С давних пор было известно, что существуют
инфекционные и эпидемические болезни, которые всегда наводили
ужас на людей, но громадное волнение охватило всех, когда распространилась
весть, что самые серьезные болезни и, может быть,
даже все болезни сообщаются от одного человека к другому невидимыми
бациллами, так что большинство из тех, которые думали,
что они умирают естественной смертью, на самом деле были убиты
своими ближними; с ужасом узнали, что чахоточный, бывший
недавно симпатичным героем множества сентиментальных романов,
выхаркивал ежедневно миллиарды смертоносных зародышей,
способных опустошить целый город, или что один ребенок
английской королевской семьи умер, заразившись от платья, сшитого
портным, у которого ребенок был болен скарлатиной. Надо заметить,
что эта патологическая солидарность усиливается с каждым
днем благодаря распространению и ускорению путей сообщения.
Чумная бацилла, захваченная в Мекке, гораздо скорее погибнет
во время долгого переезда каравана по пустыне, чем на железной
дороге, которая в несколько часов перебрасывает пассажиров
из конца в конец страны. Путешественник старого времени, передвигающийся
пешком или на лошади, несомненно, меньше рисковал
наглотаться бацилл, чем нынешний пассажир метро, в несколько
минут пересекающий Париж.
Социология тоже принесла груды фактов и теорий*. Она думала
доказать, что старая басня о "членах и желудке" была точным выражением
действительности, что общество составляет "организм" в
самом полном смысле этого слова и что, следовательно, между всеми
его частями существует такая же тесная солидарность, как между
органами одного и того же тела. И это уподобление она проводила
до мельчайших анатомических подробностей, с величайшей
тщательностью и весьма забавными измышлениями. По ее мнению,
у общества существуют такие же функции, как у организма:
не только функция обращения (циркуляции), которой даже не для
чего менять название, но и функция питания, представляемая
производством, функция воспроизводства, которая называется колонизацией,
функция накопления в тканях запасов жиров, представляемая
в обществе капитализацией, - вот почему во Флоренции
в средние века буржуа назывались "жирными", а рабочие -
"худыми". У обществ имеются те же самые органы: артериальная и
венозная сеть, представляемая сетью железных дорог с ее двойными
путями; нервные нити, представляемые телеграфными проводами
с тем же самым назначением, - быстро передавать ощущения
и новости; мозг, которому соответствует столица страны; сердце,
представляемое биржей. Даже не забыли отметить особо тесную
взаимозависимость между этими двумя последними органами.
Не говорилось только о белых кровяных тельцах, которым не
находили двойника в социальном организме; но с того времени,
как открыли их чудесную роль, заключающуюся в том, чтобы массами
сбегаться к угрожающему пункту организма для арестования
и задушения преступных бацилл, легко признать в этих "фагоцитах"
полицейских агентов.
И хотя эти социологические уподобления, более остроумные,
чем научные, не долго пользовались признанием, все-таки от них
осталось несколько положений, по-видимому, упрочившихся, которые
солидаристы и положили в основу своей доктрины. Положения
эти таковы.
1. Солидарность, если понимать под ней взаимную зависимость
всех частей одного и того же организма, - характерное явление
жизни. Ее не бывает в неорганических телах, которые представляют
простые агрегаты независимых друг от друга частей. Что такое
смерть, как не разложение таинственных связей, которые соединяли
части только что жившего существа, а теперь привели его в состояние
трупа, т.е. разложение элементов, ставших индифферентными
друг к другу и теперь расходящихся в различные стороны,
чтобы вступить в новые комбинации, к которым их призывает
природа?
2. Солидарность тем более совершенна и интенсивна, чем выше
на биологической лестнице стоит существо. Однородные существа
не отличаются от простых агрегатов: их можно разрезать на две части
или по крайней мере ампутировать части их, не причиняя им
страдания; каждая такая часть будет жить отдельной жизнью, и отнятый
член будет расти; иногда эти существа даже самостоятельно
производят такую операцию, так называемую autotomie (аутотомия),
для воспроизведения или для самообновления. Наоборот, отделение
какого-нибудь органа у высшего животного влечет за собой
смерть всего организма или, во всяком случае, сильно затрудняет
жизнь всех других частей.
3. Солидарность находится в связи с дифференциацией частей:
там, гце части однородны, каждая из них может обходиться сама
собой и, следовательно, не может ни жить, ни действовать отдельно.
И действительно, скоро подметили, что обособление отдельного
лица от всей совокупности в диком обществе не причиняет ему
вреда, подобного тому, который причиняется члену цивилизованного
общества, например, бойкотом, этой новой формой отлучения.
В свою очередь политическая экономия наряду с величественным,
но с давних пор известным, явлением разделения труда отметила
много других случаев взаимозависимости людей друг от
друга: например, кризисы, показывающие, что какого-нибудь краха
в Нью-Йорке или плохого урожая риса в Индии достаточно для
того, чтобы лопнули банки в Лондоне или Париже, чтобы были
осуждены на безработицу рабочие в промышленности по добыванию
алмазов или в автомобильном производстве; или еще проще:
движения руки секретаря профессионального союза рабочих по
электричеству достаточно, чтобы погрузить во мрак целый город.
Всеобщая стачка, ставшая с некоторого времени ужасным призраком
для буржуа, очевидно, обязана этим своим свойством идее солидарности,
ибо ею предполагается, что в тот момент, когда некоторое
достаточное количество рабочих скрестит руки, все общество
должно будет капитулировать или погибнуть.
Прибавим еще к этому чудовищное развитие прессы и телеграфных
агентств, которые изо дня в день и ежеминутно сообщением
о том или ином событии, которое в прежние времена привело
бы в волнение лишь какое-нибудь незначительное местечко на
земном шаре^, заражают людей всех стран одним чувством страха
или радости; или даже те таинственные связи между людьми, которые
еще смутно показываются в феноменах спиритизма и телепатии.
Итак, со всех сторон как из повседневной жизни, так и из области
оккультизма всплывают факты и идеи, показывающие, что
"один за всех и все за одного" не есть только правило, а есть сама
действительность, что благо или зло других есть более или менее
наше собственное зло и что, как справедливо говорили, я сам - социальный
продукт. И из этих со всех сторон стекавшихся ручьев
образовался громадный поток солидаризма.
Это не все. Идея солидарности не только всплывала со всех сто^
рон, но и приходила, по-видимому, в надлежащий момент для
' всех тех, которые порывали с индивидуалистическим либерализмом
и отворачивались от коллективизма и этатизма.
В особенности это было кстати для одной французской политической
партии, которая стояла на пути к организации и искала для
1 себя знамя. Она хотела иметь такую экономическую программу,
которая дала бы ей возможность проложить путь между старой либеральной
партией и социализмом, отвернуться от laisser faire, но
также и от социализации частной собственности; сохранить и укрепить
права отдельного лица, права человека, но в то же время возложить
на частное лицо некоторые обязанности в интересах всех.
Это была партия, которая называлась тогда радикальной, а ныне
известна под именем радикально^оциалистической. Правда, программа
немецкого государственного социализма в той ее форме, в
какой она проповедовалась в это время, говорит почти обо всем
этом, но концепция исторической роли государства, царящего над
интересами классов и партий, легко усвоенная такой страной, как
Пруссия, была совсем непонятна и несимпатична французам. Ис1
тория преподавала обеим странам не одни и те же уроки в этом от1
ношении. Солидаризм - это, если угодно, государственный социа1
лизм, но одетый поч^ранцузски и с более изящными манерами,
потому что он не предполагает необходимым принудительное
вмешательство государства и, по-видимому, более почтителен к
свободе отдельных лиц*.
Слово "солидарность" оказало еще одну услугу: оно дало возможность
изгнать из употребления другое слово, от которого хоте^
ли избавиться из-за его религиозного привкуса, - слово "милосер^
дие". Точно так же слово "братство", которое заменило последнее
слово со времени революции 1848 г., само, казалось, отдавало немного
устаревшим сентиментализмом. Наоборот, выражение "солидарность"
имело импозантную научную "внешность" без призра\
ка идеологии. Отныне во имя солидарности, а не во имя милосер1
дия будут требовать всяческих жертв для других, пособий для об^
ществ взаимопомощи, для рабочих ассоциаций, на дешевые квартиры,
пенсии для рабочих и даже на приюты для нищих, и при
! любом удобном случае будет раздаваться при громе аплодисментов
следующая фраза: "Мы делаем не дело милосердия, а дело солидарности;
милосердие падает, солидарность поднимается".
\
2. Солидаристские тезисы
Но для того чтобы сделать из солидаризма доктрину, не уступающую
по своему значению всем другим доктринам, и доступную
для всех популярную программу просвещения, надо было подробнее
развить его. В том виде, в каком он был, т.е. вздувавшимся от
слияния самых разнообразных ручьев, он представлял собой поток
мутных вод, - надо было профильтровать их.
Эта задача выпала на долю одного из лидеров радикально^оциалистической
партии - Леона Буржуа. Он сделал попытку облечь
несколько туманную и метафизическую идею солидарности в юридическую
формулу, формулу мнимого договора. Этот тезис благодаря
высокому положению автора и своевременности появления
вызвал громкий отклик в университетских кругах, в обширном мире
учителей и их 100 000 первоначальных школ, демократических
лигах и газетах, потому что думали найти в нем столь желанную
основу для светской морали. Вот почему мы считаем себя обязанными
дать ему здесь более подробный анализ, чем тот, какой допускали
узкие размеры маленькой книжки, в которой он изложен^ И
вот что следует понимать под теорией Буржуа.
Следует прежде всего заметить, что эта теория не есть распространение
или перенесение естественной солидарности на моральную
или социальную область. Наоборот, она делает попытку выпрямить
и исправить ее. Теория принимает за исходный пункт тот
факт, что естественная солидарность несправедлива, поскольку она
позволяет одним получать выгоды, которых они не заслужили, а
других заставляет терпеть ущерб, которого они тоже не заслужили.
Поэтому должна вступиться Справедливость за тех, которые выгадали
от фатальной солидарности и уравнялись с теми, кто страдал
от нее невинно; ей надлежит взять обратно то, чем ее слепая сестра
слишком оделила одних, чтобы возвратить тем, кто имеет на это
право. Но как человек умеет утилизировать для своих целей те самые
естественные силы, против которых он борется, так точно и
Справедливость будет утилизировать разумную солидарность для
исправления грубой солидарности, и справедливости обязана будет
солидарность своим распространением и, так сказать, обновлением.Естественная солидарность* учит нас тому, что вследствие разделения
труда, наследственности и тысячи причин, на которые мы
только что указывали, каждый человек обязан своим предшественникам
или своим современникам лучшей частью того, что у него
есть, и даже того, что он есть. "Мы рождаемся, - говорил Опост
Конт, - обремененными всякого рода обязательс
...Поділитися у соцмережах
