Жанр: Экономика
История экономических учений
... капиталистического
строя, свободной продажи труда и закона ценности (стоимости).
Может быть, рабочий, как зазевавшийся на фокусника ротозей, поражен
неожиданным результатом от всей этой операции, от которой
ему остается только половина ценности продукта его труда, но
ему нечего сказать: все произошло правильно. Правда, капиталист
- хитрец: покупая рабочую силу, он хорошо знал, что делает
выгодное дело, потому что она - единственный товар, единственное
орудие, обладающее таинственным свойством "быть источником
стоимости, притом большей стоимости, чем имеет он сам"".
Он это знал наперед и, как говорит Маркс, это заставило его улыбаться.
Но обстоятельство это есть лишь особое счастье для покупателя,
но не составляет никакой несправедливости по отношению
к продавцу и потому не предоставляет рабочему никаких оснований
для претензий ни с юридической, ни даже с экономической
точки зрения - все равно как было бы с крестьянином, который
продал бы стельную корову, не подозревая этого.
До сих пор мы говорили только о Труде, а главным лицом, героем
книги Маркса, является Капитал. Наше изложение марксистского
учения о производстве было бы поэтому очень неполное, если
бы мы не указали, как Маркс понимает роль капитала в производстве.
Сам по себе капитал, очевидно, бесплоден, потому что принято,
что один труд производит ценность. Но труд не может производить,
не потребляя определенного количества капитала, и потому
важно знать, как капитал комбинируется с трудом.
Маркс различает две категории капитала:
1) капитал, служащий в форме заработной платы или средств
существования для поддержания рабочего населения. Это то, что
старые экономисты называли фондом заработной платы и что
Маркс называет переменным капиталом. Если последний непосредственно
не участвует в производстве, то, во всяком случае, он,
будучи потреблен трудом, производит ценность и прибавочную
стоимость;
2) капитал, служащий просто для подмоги труду в форме орудий,
машин, построек и т.д. и называемый Марксом постоянным
капиталом. Последний, будучи лишь поглощаем и оживляем человеческим
трудом, не может производить прибавочной стоимости.
Во всяком случае, он кое-что воспроизводит. Что же? Свою собственную
ценность по мере того, как последняя потребляется в ходе
производительных операций. Действительно, этот постоянный капитал
- сам, очевидно, продукт труда, кристаллизованного труда,
и его ценность, как и всякого другого продукта, определяется количеством
затраченных на него часов труда. Эта ценность подобно
ценности сырья и самого ручного труда должна, следовательно,
воплотиться в ценности окончательного продукта, но ничего сверх
этого. Экономисты называют это амортизацией. Но всем известно,
что амортизация не прибыль".
При таких условиях, понятно, капиталист был бы заинтересован
употреблять только переменный капитал или, во всяком случае,
свести постоянный капитал до необходимого минимума", если
вовсе нельзя обойтись без него. Но тут-то мы наталкиваемся на
ту аномалию, которая приводила в отчаяние комментаторов Маркса
и причиняла много затруднений ему самому, если судить по тем
старательным объяснениям, с помощью которых он пытается разрушить
ее".
Если действительно постоянный капитал бесплоден по своей
природе, то почему крупная промышленность применяет его все в
более широких размерах в форме заводов, машин, доменных печей,
железнодорожных путей и почему именно это является характерной
чертой, по которой она узнается. Она должна бы в таком
случае давать значительно меньше прибыли, чем мелкая ручная
промышленность или земледелие. И как объяснить, что разные
доли той или иной категории капиталов могут изменять средний
уровень прибыли того или другого предприятия; разве не аксиома,
что при режиме свободной конкуренции и вообще при всех равных
условиях средний уровень прибыли на капитал везде одинаков.
Маркс отвечает, что, действительно, норма прибыли одна для
всех капиталистов данной страны, но что эта норма есть средняя от
прибылей всех предприятий, иначе говоря, такая норма, которая
была бы при условии, если бы все предприятия данной страны, сохраняя
в своих пропорциях переменные и постоянные капиталы,
образовали бы одно предприятие, так сказать, один национальный
трест. Речь идет здесь не просто о статистической средней, а о средней,
которая навязывается всем предприятиям конкуренцией^. И
отсюда получается тот неожиданный вывод, что предприятия, где
преобладает, как, например, в земледелии, переменный капитал,
будучи приведены к этой средней, должны получить прибавочной
стоимости значительно меньше той, на которую они могли рассчитывать
по составу своих капиталов (Маркс и называет их предприятиями
с низким органическим строением капитала), между тем
как, наоборот, те предприятия, тае преобладает постоянный капитал,
получат больше, чем они могли рассчитывать по составу своего
капитала (и Маркс называет их предприятиями с высоким органическим
строением капитала)^. И вот почему вопреки тому, что
можно было бы ожидать на первый поверхностный взгляд, множатся
предприятия с крупными орудиями производства. Именно
эти предприятия находятся в благоприятном положении, потому
что в них реализуются прибыль выше той, которую принес бы потребляемый
ими прибавочный труд, и прибавочная стоимость, которая
должна была бы при нормальных условиях происходить от
него".
Отдавая дань остроумию этой диалектики, мы не должны, однако,
до такой степени ослепляться ею, чтобы не видеть грубого
факта, который она намеревается затушевать, но который она тайно
признает, а именно того факта, что норма прибыли (а потому,
заметьте, и ценность продуктов, ибо это предполагается нормой
прибыли) без всякой необходимой связи с количеством употребляемого
труда регулируется конкуренцией, т.е. законом предложения
и спроса. И таким образом оказывается, что предприниматель находится
в более выгодном положении, употребляя меньше человеческого
труда и больше получая, несмотря на это, прибыли. Это
противоречие и есть именно одна из тех трещин, которая, как мы
увидим, приведет к крушению величественного марксистского монумента.
2. Закон концентрации или экспроприации
Так называемый закон концентрации стремится с помощью надлежащим
образом объясняемой экономической истории показать",
что тот строй, в котором мы живем, строй частного предпринимательства
и частного присвоения, готов уступить место новому
строю, который будет строем коллективного предпринимательства
и общественной собственности и который поэтому будет обозначаться
именем коллективизма^. И вот каким образом это доказывается.
Тут опять нужно начать издалека - с XVI века. К этому веку относится
начало современной, так называемой капиталистической
фазы. До этого времени не существовали ни капитал, ни даже капиталист.
Существовал, конечно, капитал в том смысле, какой экономисты
придают этому выражению, т.е. в форме орудий производства.
Но у социалистов слово "капитал" предполагает иное и, следует
признать, более близкое к вульгарному смыслу значение: капитал,
по их мнению, то, что производит ренту, а тот, кто говорит о
ренте, говорит о доходе, произведенном не трудом капиталиста, а
трудом других. Но ведь при цеховом строе большинство рабочих
лично владели орудиями производства.
Целый ряд причин, которых мы не можем изучать здесь, но с
чрезвычайно драматическим изложением которых следует познакомиться
в книгах Маркса: открытие новых путей сообщения и,
следовательно, новых рынков благодаря сделанным мореплавателями
великим открытиям и благодаря основанию современных
великих государств, создание крупных банков и крупных колониальных
компаний, образование государственных долгов - вел к
постепенному накоплению капитала в руках отдельных лиц и к
экспроприации мелких ремесленников-собственников.
Но это было только начало. Для того чтобы капитал в собственном
смысле этого слова, т.е. капитал как средство создавать ренту
трудом других, мог народиться и развиваться; для того чтобы проанализированные
нами прибавочный труд и прибавочная стоимость
могли способствовать созданию и сохранению этого капитала,
надо, чтобы капиталист нашел на рынке тот товар, который обладает
удивительным свойством производить прибавочную стоимость.
Но для того чтобы рабочая сила могла оказаться на рынке,
надо, чтобы она располагала собой, была оторвана от своих орудий
производства и своей среды, чтобы она порвала все связи с мелкой
собственностью, с крепостным состоянием, с цеховым строем. Надо,
чтобы труд сделался свободным, свободно продавался, или,
лучше сказать, был "принужден добровольно продаваться, потому
что рабочий не имел ничего другого для продажи". Действительно,
долгое время ремесленник продавал публике свои продукты без
всякого посредничества, но вот наступил день, когда, не будучи в
состоянии продавать свои продукты, он был вынужден продавать
самого себя".
Чтобы создать новую собственность, основанную на труде других,
надо было начать с разгрома примитивной, основанной на
личном труде собственности и поставить на ее место современный
пролетариат. Буржуазия работала над этой задачей в продолжении
трех веков, и провозглашение Свободы труда и Прав человека было
лишь провозглашением ее победы. Дело ее было сделано: экспроприация
ремесленника, брошенного отныне в ряды пролетариата,
- свершившийся факт.
Правда, оно еще не завершилось окончательно даже в тех странах,
где капиталистический строй ушел далеко вперед, но оно завершается
самопроизвольно в силу следующих причин:
а) в силу непрекращающегося развития крупного производства
то в форме механизации, то в форме организаций, которых не знал
еще, но предвидел Маркс, в форме, например, промышленных
синдикатов и трестов, особенно этих последних, социалистическое
значение которых так велико, потому что они экспроприируют ныне
средних капиталистов к выгоде миллиардеров. Так развитие
крупной промышленности на обратной стороне своей имеет растущую
пролетаризацию масс. Так капитализм работает над бесконечным
увеличением числа наемников, т.е. числа прирожденных врагов
капитала. Буржуазия "производит прежде всего своих собственных
могильщиков"^;
б) в силу перепроизводства, которое вызывает безработицу и создает
излишек рабочего населения на рынке, настоящую "промышленную
резервную армию", в которой капиталист на выбор
может доставать несчастные существа, беспрестанно то прибиваемые
к берегу, то уносимые от него приливами и отливами судорожных
промышленных кризисов";
в) в силу концентрации сельского населения в городах, вызываемой
исчезновением мелкой собственности, заменой пашни пастбищами
и т.д. и способствующей отложению в рядах экспроприированного
пролетариата все более растущего количества бывших
до того независимыми собственников и производителей.
Вот каким образом нарождается и растет капиталистический
класс. "Он пришел в мир, истекая кровью и грязью из всех своих
пор". Ясно, как его истинная история мало походит на ту идиллическую
историю, которую рассказывали нам экономисты, изображавшие
капитал в виде медленно созревавшего плода личного труда
и воздержания и объяснявшие сосуществование обоих классов,
капиталистического и рабочего, "случайностью, происшедшей несколько
дней спустя после сотворения мира", когда добрые и благоразумные
стали возвышаться, а ленивые и порочные - скатываться
вниз.
Таким образом, капиталистический строй устанавливается
борьбой классов. И кончит он тоже борьбой классов. Кончит он точно
так же, как начал: экспроприаторы будут экспроприированы.
Как произойдет эта экспроприация? Карл Маркс не дает подробностей
на этот счет, он воздерживается от пророчеств о будущем и
тем выгодно отличается от всех категорий социалистических романов
о том, что будет в 2000 г. Он ограничивается указанием на то,
что те самые законы, которые определяли создание и эволюцию
капиталистического строя, определят и его разрушение^. Оно совершится
в силу вещей: это будет саморазрушение. "Капиталистический
строй, - говорит один социалист марксистской школы, - сам
таит в себе свое собственное отрицание с фатальностью, свойственной
изменениям в природе"^. И вот несколько фактов, которые
свидетельствуют о том, что это саморазрушение готово свершиться.
а) Становящиеся хроническими кризисы от перепроизводства
(или скорее от недопотребления). Они разрушают капиталистический
строй, и все-таки они неразрывно связаны с ним. В самом деле,
благодаря непрерывному возрастанию постоянного капитала
по сравнению с переменным (иначе говоря, благодаря употреблению
машин, влекущему уменьшение ручного труда) норма прибавочной
стоимости должна беспрерывно стремиться к понижению.
В целях борьбы с этим понижением капиталисты вынуждены беспрестанно
развивать производство и, как говорят, наверстывать на
количестве. С другой стороны, рабочие все больше оказываются не
в состоянии покупать на свою заработную плату продукты своего
труда потому, что в форме заработной платы им никогда не приходится
равная продукту их труда ценность, и потому еще, что периодически
они оказываются без работы. Эта идея, как мы уже видели,
была дорога Прудону, и здесь мы встречаемся с одним из тех
случаев, когда, по-видимому, трудно отрицать влияние Прудона на
Маркса.
Характерная идея марксистской теории заключается поэтому в
том, что всякий кризис стоит в связи с нарушением равновесия
между переменным и постоянным капиталом, потому что последний,
беспрестанно увеличиваясь, в конце концов в определенный
момент оказывается лишенным основания; но сам же кризис, подготовляя
крушение части постоянного капитала, вызывает новый
размах прибавочной стоимости впредь до нового излишества в капитализации,
которая вызовет новый кризис, и тд.^
б) Развитие пауперизма, вытекающее из этих кризисов и из безработицы.
Капиталистический класс стал неспособным к господству,
ибо он не может обеспечить своим рабам средств, которые облегчали
бы им их рабское существование. Он был вынужден довести
их до такого состояния, в котором ему приходится кормить их,
вместо того чтобы быть кормимым ими^.
в) Рост акционерных обществ. Благодаря этому индивидуальная
собственность улетучивается в клочках бумаги; она сводится к
титулу и действительно становится, как говорит закон, анонимной.
Прибыль появляется во всей своей обнаженности как дивиденд,
независимый от всякого личного труда и взимаемый с труда рабочих.
Хозяйская функция утрачивает характер руководства, инициативы
и личного труда, которым она прикрывалась и оправдывалась
на частных предприятиях; она распадается на две функции:
функцию крупного акционера - паразита и функцию наемного руководителя.
В тот момент, когда все предприятия данной страны примут
форму анонимных обществ, или, еще лучше, трестов как наивысшего
выражения анонимного общества, они созреют для социалистической
экспроприации, ибо достаточно будет одним росчерком
пера перевести на имя нации все бумаги, которые были записаны
на имя акционеров. Никто даже не заметит, что что-нибудь изменилось
в экономическом механизме.
Таким образом, экспроприация буржуазного класса произойдет
с большей легкостью, чем несколько столетий назад экспроприация
ремесленников капиталистами. Ибо экспроприация прошлого
времени была "экспроприацией масс несколькими узурпаторами",
тогда как будущая экспроприация благодаря закону концентрации
будет "экспроприацией нескольких узурпаторов массами".
Какова же вообще, - мы не говорим "цель" или "идеал", потому
что марксистская программа отказывается указать какую-нибудь
одну цель, - но, во всяком случае, какова же конечная тенденция
ее? Уничтожение частной собственности, говорят обыкновенно и с
тем большим основанием, что "Коммунистический манифест" заявляет
об этом в следующих подлинных выражениях: "В этом
смысле коммунисты могут выразить свою теорию одним положением:
уничтожение частной собственности"^.
Во всяком случае, "Манифест" объясняет, в каком смысле надо
понимать это. Под частной собственностью, об уничтожении которой
идет речь, подразумевается не право рабочего на продукт своего
труда, а право на продукт труда других, труда наемника. Вот какая
форма так называемой частной собственности, которую лучше
было бы назвать буржуазной собственностью, обречена на исчезновение
при коллективистском строе. Что же касается собственности
человека на продукт своего труда, той собственности, которая существовала
некогда при ремесленном строе, то капитализм покончил
с ней, поставив на ее место наемный труд. Но коллективизм далек
от того, чтобы убивать ее, наоборот, он воскресит ее, и не в обветшалой
и индивидуалистической форме собственности рабочего на
продукт своего труда, ибо это отныне несовместимо с условиями
крупного производства и разделения труда, а в форме права на ценность,
равную продукту этого труда^.
Каково же практическое средство для достижения этого?
Разрушить то, что сделал капитализм: отнять у капиталиста
собственность на орудия производства и отдать ее рабочему, но не в
индивидуальную (ибо в новых условиях производства это невозможно)
собственность, а в коллективную или, чтобы воспользоваться
написанной повсюду в заголовке программы партии формулой,
социализировать орудия производства, землю, ее недра, фабрики,
капиталы. Продукт труда всех за вычетом расходов будет распределяться
соразмерно труду каждого. И таким образом исчезнут
прибавочный труд и прибавочная стоимость.
Эта экспроприация капиталистов будет, впрочем, последней в
истории, ибо на этот раз она в противоположность предыдущим
экспроприациям будет совершена не в интересах одного какого-нибудь
класса, даже не в интересах рабочего класса, а в интересах всей
нации. Форма присвоения будет соответствующей той, какая силой
вещей уже сообщена производству, - обе они будут коллективными.
МАРКСИСТСКАЯ ШКОЛА
После этого краткого изложения основных теоретических положений
Карла Маркса попытаемся выяснить общий характер социалистической
школы, носящей его имя" и отличающейся от уже
изученных нами социалистических школ.
а) Она с гордостью высказывает притязания на титул научного
социализма, но еще следует хорошенько понять этот эпитет. Марксизм
с большей резкостью, чем делали это даже экономисты, высмеивает
все фаланстеры, все икарийские республики и все системы
более или менее интегральной ассоциации. Он не претендует
составить новый план, а только, по словам Лабриолы, предается
как бы "научному и разумному откровению относительно пути, который
пробегает ваше гражданское общество (да простит меня
тень Фурье")". Он ограничивается выяснением смысла эволюции,
которая - худо ли, хорошо ли - увлекает человеческие общества,
и указанием на тот пункт, к которому ведет их ход вещей.
По своему методу марксизм стоит значительно ближе к классической
политической экономии и ее концепции естественных законов,
чем к социализму. И это вне всякого сомнения. Теоретические
положения Маркса имеют свои корни в теориях великих экономистов
начала XIX столетия, и главным образом Рикардо. Маркс
- наследник последнего по прямой линии. Он является его наследником
не только в своей теории, основанной на трудовой ценности,
в теории антагонизма между прибылью и заработной платой,
даже в теории ренты, т.е. во всех тех доктринах Рикардо, которые
слегка видоизмененными перешли в марксистскую доктрину
и составляют в ней могущественный остов, но и, как это ни покажется
на первый взгляд парадоксальным, даже в своем абстрактном
догматическом методе и в своих туманных формулах, которые
постоянно позволяют его ученикам говорить, что их не поняли
и что придали им эзотерический смысл, - все точно так же, как
у Рикардо^. Правда, Маркс опирается на богатые наблюдения над
фактами (мы показали, впрочем, что и Рикардо был обязан наблюдениям
больше, чем думают это), но он упрощает и обобщает их,
чтобы извлечь из них чисто схематические построения, точно так,
как делал именно сам Рикардо, а затем и его ученики. Это до такой
степени верно, что ныне остается у правоверных марксистов единственным
ресурсом для защиты теоретических построений учителя,
которые кажутся недоказуемыми, как, например, трудовая теория
и ценности, - они говорят, что Маркс предполагал (вот рикардианское
"предположим, что") общество, где труд был бы повсюду
однородным и тд."
Марксизм есть поэтому привитый к классическому дереву побег,
и хотя оно изумляется и негодует на страшные обременяющие
его плоды, однако это оно питает его своими соками. Потому-то
можно было написать, что "Капитал" - "не первая книга критического
коммунизма, а последняя великая книга буржуазной экономии"^.
Марксизм не только продолжает и уважает политическую экономию
(и когда он делает бурные атаки на экономистов, то это для
того, чтобы доказать им, что они не понимают ее), но и - что покажется
особенно неожиданным, - продолжает и уважает капитализм^.
Он удивляется великому, совершенному им делу; он бесконечно
благодарен ему за ту истинно революционную роль, которую
он играл, и за то, что он так хорошо подготовляет гнездо, где поместится
коллективизм почти без нужды прибегать к каким-нибудь
переменам в нем^.
Все-таки марксисты сильно недовольны экономистами классической
школы. Марксисты упрекают их за то, что они не решились
признать (потому что это было не в интересах консерваторов и буржуа)
относительный и преходящий характер изучаемой ими социальной
организации. Классики думали и учили, что, например,
собственность и наемный труд - вечные институты. Они воображали,
что мир навсегда застыл в своем современном буржуазном
состоянии, и не хотят знать, что последнее есть также лишь "историческая
категория", которая исчезнет подобно другим^.
б) Марксизм расходится со всеми прежними социалистическими
школами в том, что слагает с себя всякие хлопоты о справедливости
и братстве, которые занимали такое большое место во французском
социалистическом движении. У него речь идет не о том,
чтобы знать, что будет самым справедливым, а просто-напросто о
том, что будет. Теоретические положения коммунистов вовсе не
покоятся на идеях. Они суть лишь общее выражение данных фактических
условий^.
И они приписывают фактам такое значение не только в экономической
области, они прибегают к ним и для объяснения всех общественных
отношений, даже отношений, так сказать, высшего
порядка: политики, литературы, искусства, морали и религии. Все
объясняется фактами экономического порядка, и прежде всего относящимися
к производству фактами, в особенности теми, которые
касаются технических орудий производства и их приложения.
Например, фактами, касающимися производства хлеба, а в области
производства хлеба последовательными переходами от ручной
мельницы в древности к водяной в средние века и к паровой в настоящее
время определяется смена кустарной промышленности
капиталистической и этой последней - крупной индустрией. Состояния
рабства, крепостничества, наемничества, а также последовательные
этапы цивилизации вообще также объясняются вышеуказанными
фактами гораздо лучше, чем прогрессом освободительных
идей или другой "буржуазной болтовней" такого же калибра.
Таковы истинные основания, на которых возвышается все остальное.
Эта концепция, выходящая за пределы политической
экономии в собственном смысле и составляющая целую философию
истории, стала знаменитой под именем исторического материализма".
Эта материалистическая концепция, взятая в вульгарном смысле
слова, по-видимому, слагает с марксизма всякое попечение о
морали, всякую сентиментальность и, по часто повторяемому выражению
Шефле, сводит социальный вопрос к "вопросу желудка".
Потому-то она с трудом была принята французскими социалистами,
и последние усиленно стараются окружить ее некоторым ореолом.
Но истинные марксисты говорят, что такие поправки бесполезны
и свидетельствуют только о полном непонимании того, что такое
материализм, ибо принятый в надлежащем смысле, т.е. в эзотерическом
смысле, как надлежит поступать со всяким марксистским
положением, исторический материализм вовсе не исключает
идеализма, он исключает только идеологию, что не одно и то же.
Но он не ведет человека к фатальному подчинению материальной
среде, наоборот, он видит эволюцию в "сознательном, хотя и невольном,
усилии людей, упорно ищущих выхода из социальных
условий, в которых они находятся". В таком случае исторический
материализм был бы в последнем счете как бы философией усилия.
Понятно, что трудно критиковать такую неуловимую доктрину.
в) Марксистский социализм отличается от прежнего социализма
тем, что он хочет быть псключительнорабочим, - черта, придающая
ему особую физиономию и силу. Этим объясняется, почему
в то время, как все другие социалистические системы потеряли
кредит и исчезли, марксистский социализм (несмотря на то, что,
как мы сейчас увидим, немногое осталось от теории его основателя)
сохранил всю свою мощь и оживает в новых формах.
Социализм первой половины XIX века в своем широком гуманитаризме
обнимал всех без различия людей - и рабочих, и буржуа,
и даже, как мы видели, на богатых, на правящие классы рассчитывали
Оуэн, Сен-Симон, Фурье для основания будущего общества.
Не то у марксизма. Последний решительно отвергает всякое
соглашение, даже всякую мировую сделку с буржуазией, и не
только с капиталистами, но и с интеллигентами и со "всем наслоением,
образующим официальное общество". Истинный социализм
не что иное, как совокупность интересов рабочего класса, и его полное
осуществление возможно лишь при достижении последним
политической власти.
Правда, можно сказать, что во все времена социализм был не
чем иным, как тяжбой бедных с богатыми, но тяжба завязывалась
на почве распределительной справедливости, и потому она была
безысходной. С марксизмом антагонизм возведен в научный закон
под именем борьбы классов, борьбы бедных против богатых, ибо
речь идет не о качественном различии, а о конститутивном. Борьба
классов - это лозунг, который немало
...Поділитися у соцмережах
