Жанр: Экономика
История экономических учений
...цвет.
Влияние Родбертуса и Лассаля на образование немецкого государственного
социализма вытекает не только из заимствований,
которые последний сделал у них. Их связывали личные отношения
с людьми, которые создавали или проводили его в жизнь, и
можно, так сказать, нащупать влияние, которое Родбертус и Лассаль
оказывали на них. Родбертус образует как бы центр группы. С
1862 по 1864 г. он ведет деятельную переписку с Лассалем. Они
вступили в сношения между собой благодаря общему другу - Лотару
Бюхеру, бывшему демократу 1848 г., а потом ставшему доверенным
лицом Бисмарка. Сам Бисмарк не пренебрегал вести довольно
таинственные переговоры с Лассалем, сильным тогда своей
социалистической агитацией. С другой стороны, Родбертус был с
1870 г. в частных сношениях с Вагенером, самым выдающимся
представителем государственного социализма, который не поколебался
признать громадное влияние Родбертуса на образование своих
собственных идей. Вагенер со своей стороны был часто приглашаем
князем Бисмарком, которому он давал различные советы.
Родбертус и Лассаль заслуживают внимания историков экономических
учений и помимо своей связи с государственным социализмом.
Первый - теоретик незаурядной силы, красноречивый писатель,
мысль которого полна увлекательности. Второй- агитатор,
содействовавший больше пропаганде, чем формации идей, и оставивший
глубокий след в немецком рабочем движении. Поэтому
мы изложим их идеи, в особенности идеи Родбертуса, с некоторой
подробностью. Попытаемся определить роль и характер каждого
из них.
А) РОДБЕРТУС
Родбертус занимает особое место в истории экономических учений.
Через него идеи Сисмонди и сенсимонистов переносятся в
последнюю четверть XIX столетия. Его основные концепции, почерпнутые
в этих французских источниках^ сформировались в
1837 г., когда он редактирует свои "Требования трудящихся классов",
которые "Аугсбургекая всеобщая газета" отказывается поместить
у себя. Его первое произведение появляется в 1842 г., а три
первых "Социальных письма."* - с 1850 по 1851 г. Но в это время
они проходят почти незамеченными, и только впоследствии, когда
Лассаль процитирует его в своих речах 1862 г. как величайшего из
немецких экономистов, когда консервативные писатели вроде Рудольфа
Мейера и Вагенера создадут ему после 1870 г. новую известность,
его книги привлекут к себе заслуженное внимание. В Германии
они имели громадное влияние на экономистов последней трети
века. Его идеи - это идеи французского социализма начальной
стадии развития, когда, будучи еще чисто интеллектуальным, он
не возбуждал подозрения, которые выдвинула против него социальная
борьба времен Июльской монархии. Но благодаря своему
строгому логическому мышлению и стремлению к систематизации,
а также благодаря экономическим познаниям, которыми он
далеко превосходил своих предшественников, Родбертус сообщает
этим идеям такую выпуклость, какой у них не было до него. Этот,
как справедливо называет его Вагенер, "Рикардо социализма" сделал
для учения своих предшественников то, что Рикардо сделал
для учения Смита и Мальтуса: он, как через увеличительное стекло,
показал основные выводы и постулаты его.
По своему происхождению учение Родбертуса совершенно чуждо
тому, вышедшему из самой гущи народной агитации, демократическому
и радикальному социализму, представителем которого
является Маркс. У Маркса социализм и революция, экономическая
теория и политическое действие неразрывны. Родбертус же -
крупный либеральный землевладелец, который в Прусском национальном
собрании 1848 г. сидит в левом центре и политическая
программа которого резюмируется в следующих двух положениях:
конституционный режим и национальное единство^. Успех бисмарковской
политики все более и более сближал его к концу его
жизни с консервативной монархией. Он мечтает также о социалистической
партии, которая стояла бы исключительно на социальной
почве и отказалась бы от всякого политического действия. Будучи
лично приверженцем всеобщего избирательного права, он отказывается
в 1863 г. вступить в лассалевский "Рабочий союз", потому
что Лассаль эту политическую реформу выставил в качестве
требования в своей программе. Впоследствии он таким образом определял
партию будущего: "монархическая, национальная, социальная"
или "социальная и консервативная". В то же время он без
колебаний пишет следующее: "Поскольку социально-демократическая
партия является чисто экономической, я принадлежу к ней
всей своей душой".
Склонный на практике к примирению монархической политики
с социалистической программой, он в области экономической
теории, наоборот, отвергает всякую сделку. Его ясный ум противится
этому. Отсюда его враждебное отношение к катедер-социалистам.
То, что на практике социализм должен ныне довольствоваться
некоторыми мерами, он первый признает это; но он не допустит,
чтобы компромисс проникал в конце концов в саму доктрину.
Он называет катедер^социалистов "социалистами сахарной водицы".
Родбертус отказывается присутствовать в 1872 г. на Эйзенахском
конгрессе, который он называет в одном месте "Эйзенахским
болотом", и объявляет его "в высокой степени комичным". Рабочее
законодательство он третирует как "гуманитарные и социальные
прыжки". Когда он, однако, резюмирует свою программу в нескольких
громких формулах, как, например, "Staat egen Staatslosigkeit" (государство
против безгосударственности), следует остерегаться усматривать
в этом хотя бы отдаленную приверженность его к слишком
зыбким, по его мнению, доктринам государственного социализма.
Тем не менее вопреки своей воле он был одним из самых
влиятельных предшественников его. И это составляет истинную
оригинальность его роли.
Вся теория Родбертуса покоится на той мысли, что общество
есть созданный разделением труда организм. Этот громадный
факт, важность которого лишь в слабой степени, по его мнению,
предвидел Адам Смит, связывает всех людей неизбежными узами
солидарности, выводит их из состояния изолированности и превращает
агрегат отдельных лиц в настоящую общину, которая не
ограничивается национальными рамками, а находит свои пределы
в разделении труда, стремящемся обнять всю вселенную. С того
момента, как каждый индивид включен таким образом в среду экономического
общества, его благосостояние перестает зависеть от
него одного и от естественной среды. Оно зависит от всех других
производителей. На него влияет тогда то обстоятельство, как выполняются
известные чисто социальные функции, перечисление
которых Родбертус заимствует отчасти из доктрины сенсимонистов;
функции эти следующие: 1) приспособление производства к
потребностям; 2) сохранение производства на уровне существующих
ресурсов; 3) наконец справедливое распределение общественного
продукта между производителями.
Но как же эти функции должны выполняться? Самопроизвольно
или по известной согласованной воле? В этом, по его мнению,
великая проблема. У экономистов смитовской школы социальные
организмы подобны живым организмам. Свободная игра естественных
законов несет им те же благодетельные последствия, как
свободное кровообращение в человеческом теле. Свобода обеспечивает
правильное отправление социальных функций. Это неверно,
говорит Родбертус. "Государства не наделены тем счастьем или несчастьем,
чтобы их жизненные функции выполнялись сами собой,
в силу естественной необходимости. Они - исторические организмы,
которые самостоятельно организуются, сами должны наделять
себя органами и издавать для себя законы; поэтому функции
этих органов не выполняются сами собой, а государства должны
свободно регулировать, поддерживать и развивать их". Поэтому Робертус
предлагает в 1837 г. заменить естественную свободу "системой
государственного руководства". И все его произведение является
лишь попыткой доказательства необходимости этой системы.
Рассмотрим его доказательства и для этого обозреем вместе с ним
различные экономические функции, которые мы определили выше.
Посмотрим, как, по его мнению, они выполняются ныне и как
они должны были бы выполняться в лучше организованном обществе.
1) Прежде всего в современном строе можно строго говорить о
приспособлении производства не к социальной потребности, а только
к действительному спросу, т.е. к спросу, выражающемуся в предложении
денег. Этот факт, который, впрочем, отмечал уже Адам
Смит и на котором настаивал так же Сисмонди, заключает в себе,
говорит Родбертус, важные последствия, а именно: удовлетворяются
потребности только тех лиц, у которых кое-что имеется. Если
тот, кто ничего не может предложить на рынке, кроме своего труда,
не найдет спроса на него, он не получит ни одной частицы общественного
продукта. Наоборот, тот, у кого имеется доход, даже
сверх меры всякого личного труда, определяет этим действительным
спросом производство желаемых предметов. Поэтому мы часто
наблюдаем, как самые насущные потребности одних людей остаются
неудовлетворенными, между тем как в то же время другие
люди утопают в наслаждениях роскоши.
Нет ничего более справедливого. Родбертус тысячу раз прав,
подчеркивая основной порок системы, которая логически рассматривает
безработицу, эту современную форму голодовки, как простое
временное перепроизводство товаров и лишь с помощью частной
или общественной благотворительности умела сдерживать
действие принципа, ограниченного действительным спросом производства.
Но посмотрим на средство, какое он предлагает. Общество,
по его мнению, должно поставить производство ради общественных
потребностей на место производства ради спроса. Для
этого достаточно было бы заранее произвести опрос относительно
того, сколько времени каждый человек может посвятить производительному
труду. Одновременно с этим можно было бы узнать,
какие предметы и в каком количестве производить, ибо, говорит
Родбертус, "вообще одинаковы потребности всех людей, и известно
также, какие предметы и в каком количестве требуются для удовлетворения
каждой потребности". Таким образом, зная, каким временем
может располагать общество для труда, и одновременно
зная общественные потребности, нетрудно будет соответствующим
образом распределить данное время между различными производствами.
Но не будем слишком торопиться в нашем исследовании и уклоняться
от важнейшего возражения, которое можно сделать против
мнимого однообразия потребностей, предполагаемого Родбертусом.
Оно существует только в его воображении. В действительности
же существуют ограниченное количество общих потребностей
и бесконечное разнообразие отдельных. "Социальная потребность"
- неопределенный термин, придуманный для одновременного
обозначения тех и других. Самое поверхностное наблюдение
указывает на наличие у каждого лица особой группы потребностей
и вкусов. Основывать производство на мнимой "социальной потребности"
- значит в сущности уничтожать свободу потребления
и спроса. Иначе говоря, общество должно было бы установить и навязывать
людям произвольный список подлежащих удовлетворению
потребностей. Средство Родбертуса оказалось бы хуже зла.
Противопоставлением "социальной потребности" "действительному
спросу" не исчерпывается аргументация Родбертуса. Действительно,
недостаточно констатировать это противопоставление.
Нужно объяснить его. Почему производители руководствуются
спросом, а не потребностью. Потому, отвечает он, что собственники
орудий труда в современном строе направляют производство,
сообразуясь лишь со своим интересом. А их интерес состоит в приложении
орудий труда к тем производствам, которые приносят
наибольший чистый продукт. Их интересует прибыльность (рентабельность),
а не продуктивность (т.е. производство, предназначенное
для удовлетворения общественной потребности). Они ведут какое-нибудь
производство вовсе не с целью покрытия общественной
потребности, а только потому, что оно обещает им ренту, пользу.
Нам нужно несколько остановиться на этом противопоставлении
прибыльности и производительности, ибо оно имеет довольно
большое значение. Оно было уже отмечено у Сисмонди, который,
как мы знаем, противопоставляет исследование чистого продукта
исследованию валового. Оно было потом подхвачено многими писателями
и, следовательно, играет важную роль в истории экономических
учений.
Тут опять-таки Родбертус проливает свет на бесспорный факт.
Очевидно, производителем руководит стремление к получению
наибольшего чистого продукта. Но оценка этого факта весьма спорна.
Несомненно, надо согласиться с Родбертусом, если преследуемая
цель заключается в удовлетворении не спроса, а того, что он
называет "социальной потребностью". Тогда характеризующее современное
общество зло состоит в том, что оно базируется на рентабельности
(прибыльности), и только из соображения рентабельности
(прибыльности) удовлетворяется спрос отдельных лиц. Но
если, как мы показали выше, выражение "социальная потребность"
лишено определенного смысла, то нет такового также и у стоящего
с ним в связи выражения "продуктивность". И если общество не хочет
навязывать своим членам произвольно списка подлежащих
удовлетворению потребностей, если, другими словами, спрос и потребление
останутся свободными, то система, состоящая в измерении
текущей или будущей рентабельности (прибыльности) производства,
т.е. в измерении разницы между своей и продажной ценой
его, будет обязательной также для коллективистского общества как
единственное средство узнать, действительно ли произведенное
удовлетворение стоит затраченного усилия. Одно из оригинальнейших
указаний нового экономиста Парето состоит в том, что
коллективистское общество подобно современному должно будет
для удовлетворения общественного спроса основываться на представляемых
ценами показаниях.
2) Что касается отправления второй, упоминаемой Родбертусом
социальной функции - полной утилизации средств производства,
то наш автор ограничивается здесь ссылкой на критику сенсимонистов
по поводу отсутствия руководства - характерной черты современного
строя, где "хозяйственное управление вверено наследственным
собственникам", и вместе с Сисмонди он замечает, что
приложение производительных сил зависит исключительно от
каприза капиталистического собственника. По этому пункту он
следует за своими постоянными вдохновителями, ничего оригинального
не прибавляя к их мысли.
3) Остается третья экономическая функция, которую должно
выполнять общество, - наиважнейшая в глазах Родбертуса: справедливое
распределение общественного продукта. Исследование
этого вопроса составляет основной предмет его работ. Для него это
главная проблема, которую должна решить наука. Вместе с Сисмонди
и социалистами он рассматривает объяснение пауперизма
и кризисов как самую насущную задачу политической экономии.
Что такое справедливое распределение? Это такое распределение,
говорит Родбертус, которое дает каждому рабочему продукт
его труда. Но к такому ли результату приводит современный режим
свободной конкуренции и частной собственности?
Чтобы узнать это, рассмотрим функционирующий ныне механизм
распределения. Данное Родбертусом описание его не отличается
от описания, сделанного Ж.Б.Сэем. Оно во всем совпадает с
классической схемой. С одной стороны, предприниматель покупает
услугу труда, капитала и земли; с другой - он продает продукты,
проистекающие от сотрудничества их. Цена, которую он уплачивает
в обмен за услуги, и та цена, которую он сам получает от потребителя,
определяются на каждом из этих рынков состоянием предложения
и спроса. То, что остается от продажной цены после покрытия
заработной платы, процента и ренты, составляет прибыль.
Таким образом, распределение прибыли производится с помощью
механизма обмена, и его действие сводится к тому, чтобы
обеспечить собственнику каждой производительной услуги продажную
ценность этой услуги. По-видимому, нет ничего более
справедливого ... но только "по-видимому". Ибо если мы рассмотрим
социальную и моральную действительность, скрывающуюся
под этим автоматическим механизмом, то мы тотчас же заметим,
что он в последнем счете клонится к ограблению рабочих собственниками
земли и капитала. Действительно, откуда происходят все
эти продукты, которые обмен распределяет между столь различными
участниками? Исключительно от рабочего. Их произвел
только труд, больше того, только ручной труд. Не то чтобы Родбертус
презирал интеллектуальный труд или хозяйственный труд руководства.
Далеко до этого. Но, по довольно странному представлению,
ум является у него неисчерпаемой силой, пользование которой
ничего, следовательно, не стоит, подобно тому как ничего не
стоит природе пользование естественными силами. Только ручной
труд предполагает расходование силы и времени, т.е. жертву, отдачу
чего-то, что, будучи раз израсходованным, не восстанавливается^
И ни в каком случае Родбертус не допускал, чтобы блага происходили
от предусмотрительности или сбережения, от этого одновременно
интеллектуального и морального усилия (неважно, какое
дается ему название), в силу которого непосредственное пользование
откладывается, с тем чтобы увеличить сумму благ в будущем.
Таким образом, Родбертус от себя высказывает, - но в более определенной
и развитой форме, - мысль той фразы, которой Адам
Смит открывает свое "Исследование о природе и причинах богатства
народов": "Годовой труд каждой нации есть первоначальный
фонд, который снабжает ее необходимыми и приятными для жизни
предметами, ежегодно потребляемыми".
Отметим тут же разницу между взглядами Родбертуса и Маркса.
Второй, насквозь пропитанный английскими политической
экономией и социализмом, исходит из теории обмена и делает из
труда источник всякой ценности. Родбертус, вдохновляемый сенсимонистами,
исходит из производства и делает из труда единственный
источник всякого продукта, - предположение, более простое
и более верное, чем предыдущее, хотя еще и неполное. Родбертус
не только не говорит, что лишь труд создает ценность, но и настоятельно
отрицает это во многих местах^, приводя основания для
своего мнения. По его представлению, общественный прогресс в
том именно и должен состоять, чтобы "конституировать" ценность,
уравновесить ее с количеством содержащегося в предметах труда.
Но это дело будущего, а не настоящего времени. Какой же вывод
отсюда? Если, с одной стороны, верно, что только рабочий создает
все продукты, и если, с другой стороны, благодаря обмену собственники
земли и капитала в силу одного факта своей собственности и
не принимая непосредственного участия в производстве, получают
в форме процента и ренты часть этих продуктов, то формула справедливости
в распределении, очевидно, нарушается. Это обращение
продукта к выгоде непроизводителей и ко вреду рабочих при
режиме частной собственности происходит, без всякого насилия,
просто в силу проявления свободы обмена. Единственная причина
этого заключается в том, что наша общественная система "позволяет
не только на производителей, но и на простых собственников
земли и капитала смотреть как на участников в производстве и,
следовательно, как на правомочных на получение части общественного
дохода".
Таким образом, разоблачается двойственность распределения:
экономически обмен отводит капиталу, земле и труду часть продукта,
соответствующую ценности, в которую эти услуги оценены
на рынке; социально допускается отнимать у единственных создателей
продукта - у рабочих - часть этого продукта, часть, составляющую
то, что и доход землевладельца, и доход капиталиста.
Ни один экономист не отметил с такой ясностью эти две стороны
распределения богатств. С несравненной силой отмечает он
вечную противоположность, на которую наталкивается столько
умов: между нашим чувством справедливости, которому хочется
наделить каждого по его заслугам, и индифферентностью общества,
которое, заботясь прежде всего об удовлетворении своих потребностей,
дает себе отчет исключительно только о продажной
ценности услуг и продуктов, не задумываясь ни над происхождением,
ни над усилиями, которых они стоили, и вознаграждает безразлично
и день труда рабочего, и капитал, унаследованный первым
встречным бездельником. Заслуга Родбертуса заключается в
том, что он вынул эту истину из груды часто путаных трактатов
прежних писателей и с неоспоримым авторитетом навязал ее вниманию
экономистов.
На этом не останавливается критика Родбертуса, и нам нужно
указать еще на делаемые им отсюда выводы, хотя с точки зрения
истории экономических доктрин только что резюмированное нами
указание (отличие в распределении социальной точки зрения
от чисто экономической) составляет его существенный вклад в науку.
С усвоенной им точки зрения его интересует, как об этом можно
догадываться, не то, каким образом устанавливается норма заработной
платы, процента или ренты. Эта экономическая проблема
совершенно второстепенна в его глазах, она почти ничего не значит
по сравнению со следующей более жгучей социальной проблемой:
какие пропорциональные част в национальном продукте выпадают
на долю рабочих и нерабочих? То, что рабочих грабят, это,
думает он, доказано, но будет ли вечным такое ограбление или экономический
прогресс стремится, наоборот, к постепенному уменьшению
"ренты", т.е. нетрудового дохода, к выгоде заработной платы?
Последнее думали Бастиа и Кэри. Они утверждали, что пропорциональная
часть капитала в национальном продукте беспрестанно
уменьшается к выгоде доли труда. Рикардо тоже останавливался
на этой проблеме и пришел к выводу, что при неизбежном
росте цен и средств существования выпадающая землевладельцам
часть постоянно увеличивается во вред двум другим частям. Сам
Ж.Б.Сэй останавливался на этом вопросе в первых изданиях своего
"Трактата", не давая, впрочем, на него никакого ответа. Родбертус
не принимает ни решения Бастиа, ни решения Рикардо. У него
пропорциональная часть рабочих в национальном продукте постоянно
уменьшается к выгоде двух других частей.
По обыкновению он прибегает к дедукции для доказательства
этого положения. Норма заработной платы, как он только что признал,
определяется состоянием предложения и спроса на рынке
труда. Но продажная цена труда подобно цене продуктов тяготеет к
нормальной ценности, а эта ценность - не что иное, как необходимая
заработная плата Рикардо. "Получаемая производителями
часть продукта в конечном счете определяется не по результату их
производительной деятельности, а по количеству продукта, достаточного
для восстановления их трудоспособности и для воспитания
детей". Это знаменитый железный закон, который несколько
лет спустя будет гвоздем пропаганды Лассаля, но который никогда
формально не был принят Марксом.
Раз этот закон принят, то достаточно констатировать, что производительность
труда ежедневно увеличивается и что таким образом
регулярно растет масса продуктов, чтобы сделать арифметически
точный вывод о том, что абсолютное количество продуктов, собираемое
рабочими с этой растущей массы, оставаясь всегда неизменным,
по необходимости составляет относительно, по мере роста
массы, все более незначительную долю.
То же положение дает нам объяснение кризисов. Стараясь оставаться,
говорит Родбертус, в границах долей социального продукта,
достающихся каждому классу, потому что эти доли определяют
объем спроса, предприниматели постоянно увеличивают производительность
своих предприятий. Но ведь с ростом производства в
каждый новый период его доля у рабочих уменьшается, а потому
спрос на значительную часть социальных продуктов постоянно остается
ниже производства. "Таким образом, беспрерывно без ведома
и без вины со стороны предпринимателей почва ускользает изпод
ног их". Эта теория кризисов, почти без изменений воспроизводящая
теорию Сисмонди и объясняющая скорее хроническую заминку,
чем кризисы в собственном смысле слова, одинакового достоинства
с теорией пропорционального распределения продукта
между общественными классами.
А ведь эта последняя теория, которую Родбертус считал теорией
капитальной важности, что он утверждал уже в 1837 г. в своих
"Требованиях народных классов" и особенно развивал в своих "Социальных
письмах" (ще он именно говорит, что она есть основной
пункт его системы, все остальные части которой являются лишь
подготовительными работами к ней), - эта теория, для которой он
всю жизнь надеялся найти оправдание в статистических данных,
далеко не имеет того значения, которое он приписывает ей.
Прежде всего аргумент (железный закон заработной платы), на
который она опирается, оставлен ныне не только экономистами,
но и самими социалистами. Больше того: если бы даже железный
закон был правилен, то рассуждение Родбертуса все-таки не было
бы убедительным, ибо доля рабочих в совокупности продукта зависит
не от одного, а от двух факторов - нормы заработной платы и
числа рабочих. Родбертус допускает такую же ошибку, какую допустил
Бастиа, который хотел определить долю капитала в совокупности
продукта с помощью одного факта - нормы процента, тогда
как эта доля зависит одновременно и от нормы процента, и от массы
существующих капиталов.
Одно только преимущество можно признать за Родбертусом, а
именно то, что если аргументы, которыми он защищает свою теорию,
не сильнее аргументов Бастиа, то все-таки его теория сама по
себе, по-видимому, более соответствует указываемым статистикой
фактам (ибо на этот вопрос можно ответить только с помощью статистики,
а не с помощью априорных рассуждений). И в самом деле,
факты, по-видимому, указывают на то, что с начала столетия в некоторых
странах пропорциональная доля труда в продукте скорее
уменьшалась.
Но отсюда отнюдь нельзя заключить, что положение рабочих
не улучшалось, ибо это уменьшение в доле труда вообще не препятствовало
увеличению индивидуальной заработной платы. Отсюда
можно сделать только тот вывод, что доход труда рос не так быстро,
как доход капитала, но это не мешало рабочим участвовать в
прогрессе.
Какие практические выводы из своей теории делает Родбертус?
Те, к каким обязывает логика: уничтожение частной собственности
и частног
...Поділитися у соцмережах
