Жанр: Экономика
История экономических учений
...значению для объяснения фактов. Словом, сама история
нуждается в объяснении. Она одна сама по себе не смогла бы дать
нам объяснения смысла действительности. Она не замещает политической
экономии.
Первые экономисты-историки отводили историческому изучению
политической экономии еще более высокую миссию. У них
она должна была не только способствовать объяснению действительности,
но и формулировать истинные "законы экономического
развития" наций. Эта идея, разделявшаяся далеко не всеми экономистами-историками,
неодинаково, впрочем, представлялась теми
из них, которые останавливались на ней. Для одних из них, например
для Книса, существует общий закон развития человечества, который,
следовательно, охватывает всю совокупность наций, -
представление, близкое к мировоззрению Сен-Симона. Для других,
например для Рошера, существует в истории различных наций
"параллелизм", т.е. одинаковая последовательность экономических
фаз или периодов. Из такого сходства устанавливаются исторические
законы. Хорошо изученные в прошлых цивилизациях,
они способствуют предвидению будущего современных обществ.
Ни одна из этих двух точек зрения, по-видимому, не верна. Даже
если допустить, что человечество подчиняется единому и общему
закону развития, то от нас ускользает всякая возможность предвидения
этого развития, ибо научное предвидение применяется
только к повторяющимся феноменам, и, следовательно, оно бессильно
по отношению к феномену, характерным свойством которого
является как раз то, что он не повторяется. Можно делать попытки
предсказывать будущее, но предсказание не есть знание, и
предсказания такого рода почти всегоа были неудачными^. Что касается
исторического параллелизма, то он покоится тоже не на более
прочном основании. Нация не похожа на живой организм, который
с необходимостью проходит юношеский, зрелый и старческий
возраст. Ничто не дает нам повода думать, что последовательные,
проходимые данной нацией фазы являются прототипом, с
которыми будут сообразовываться другие нации. Самое большее,
что можно здесь сказать, - это то, что одни и те же события, возникающие
у двух наций с одинаковой цивилизацией, вызовут одинаковые
последствия. Так, возникновение крупной индустрии породило
одинаковые явления у большинства западноевропейских обществ.
Но здесь, по-видимому, не приходится усматривать наличие
особого закона природы. Это простое применение принципа
тождества следствий, проистекающих из одной и той же причины.
Такие аналогии всегда слишком поверхностны, чтобы заслужить
название закона. "Найти такие законы, - говорит Вагнер, - если
они существуют, вероятно, свыше человеческого ума". Мы уже видели,
что сам Шмоллер разделяет в этом отношении скептицизм
своего коллеги.
Здесь напрашивается одно замечание, которое следует сделать
прежде, чем закончить этот параграф. Находят поразительную аналогию
между идеями, которые мы только что изложили, и идеями
одного философа, непосредственное влияние коего на экономические
исследования было весьма слабо, почти ничтожно, но о котором
мы не можем не упомянуть здесь, - это Опост Конт.
Довольно любопытно, что историческая школа в лице своих
первых представителей не знала его. Как Стюарт Милль оставался
им неизвестен, так же точно они не читали "Курса позитивной философии",
который, однако, был уже закончен к 1842 г. Между тем в
этом произведении Конт выдвигал идеи, весьма близкие к идеям
Книса и Гильдебранда, до такой степени близкие, что со времени
позитивистских экономистов Ингрема и ГДени думали связать историческую
тенденцию в политической экономии с позитивной
философией.
Все три основные идеи, на которые мы указывали как на основу
концепции экономистов-историков, встречаются определенно
сформулированными у Конта. Первая идея: необходимость изучения
экономических явлений в связи со всеми другими. О ней Конт
говорит так: "Экономический и промышленный анализ общества
был бы положительным и полным, если бы он производился отдельно
от интеллектуального, морального и политического анализа
его в прошлом или в настоящем времени". Вторая идея: пользование
историей как орудием исследования в социальной науке. Последняя,
говорит он, должна опираться на "рациональный анализ
совокупности развития, совершившегося в среде избранных представителей
человеческого рода до настоящего времени", и он предсказывает
"постоянный и повсеместный рост в нашем веке предпочтения
к историческим работам" ради возрождения политической
экономии. И наконец, он убежден, что этот метод будет споcoбcтвoвaть^"щмo"a/lьнcL")'
предвидению - "атрибуту, который концентрирует
совокупность различных условий, предназначенных
характеризовать истинный основной дух позитивной политики".
В сущности Конт хотел основать социологию, у которой политическая
экономия была бы только ветвью. И эту же социологическую
концепцию политической экономии более или менее сознательно
хотела бы выдвинуть историческая школа, особенно Книс.
Отсюда аналогии, в которых Книс отдает себе отчет лишь впоследствии,
о которых не знала "молодая историческая школа". Однако
между Контом и исторической школой существовали основные
различия в точках зрения, которые не допускают смешения обеих
тенденций.
Прежде всего у Конта было "глубокое понимание неизменных
естественных законов", которого совершенно недоставало первым
экономистам-историкам. С другой стороны, он понимал под историческим
методом нечто совершенно отличное от того, что историки
понимали тогда, да еще и ныне понимают, под этими выражениями.
Исходя из мысли Сен-Симона, Конт называет историческим
методом установление восходящих и нисходящих рядов основных
групп социальных фактов. Он проводит, если можно так выразиться,
кривую каждого учреждения и из ее направления делает заключение
о его вероятном прогрессе или упадке. Вот как он сам определяет
свой прием: "Основной дух этого исторического метода в
собственном смысле, мне кажется, состоит в рациональном пользовании
социальными рядами, т.е. в последовательной оценке
различных состояний человечества, которая по совокупности исторических
фактов указывает на постепенный рост какого-нибудь
физического, интеллектуального, морального или политического
состояния в сравнении с бесконечным упадком противоположного
состояния; откуда должно получиться научное предвидение о конечном
восхождении одного и окончательном падении другого.
Лишь бы, впрочем, такой вывод вполне соответствовал системе общих
законов человеческого развития, необходимое социологическое
преобладание которых никогда не следует упускать из виду".
Благодаря этому методу Сен-Симон предсказал наступление индустриализма,
а Конт - победу позитивного духа над метафизическим
и религиозным.
Отсюда далеко до того, что ныне называют историческим методом',
и нам кажется совершенно неосновательной претензия считать
Опоста Конта предтечей этого метода в том виде, как он развился
с того времени. Но тем не менее интересно совпадение его
взглядов со взглядами Книса и Гиладебранда, потому что оно является
новым доказательством того, что некоторые замечательные
умы к середине столетия чувствовали необходимость с помощью
новых методов возродить застывшую на "великих законах" политическую
экономию.
* " "
Таким образом, нам кажется, что, рассматривая историю как
особое орудие объяснения настоящего или обольщая себя надеждой
открыть с ее помощью особые законы, которые были бы законами
развития народов, историческая школа строила себе иллюзию.
Но она имела все основания требовать наряду с экономической
теорией в собственном смысле более значительного места для изучения
экономических институтов, статистики и экономической истории.
Описание конкретной экономической жизни не только
представляет само по себе живой интерес, но оно является и предварительным
условием всякой теоретической спекуляции. Теоретик
не может миновать тщательного наблюдения над фактами. Без
него все его построения повиснут в воздухе. Самые отвлеченные
мыслители-экономисты без труда признают это. Между прочим,
Джевонс писал в 1879 г., что, по его мнению, "во всяком случае должна
основаться наука развития экономических форм и отношений,
или экономическая социология".
В то время как наука, казалось, находилась при последнем издыхании,
в новой концепции исторической школы, - за недостатком
великих синтетических построений, выпадавших на долю самых
выдающихся умов, - было одно драгоценное средство для
оживления ее, для подъема и приведения ее в соприкосновение со
всей современной жизнью.
Историческая школа воспользовалась этим средством, совершенно
обновив наши познания по экономии прошлых времен и
дав, часто с удивительной точностью, описания некоторых наиболее
интересных и сложных экономических институтов настоящего
времени.
Правда, такая работа по природе своей отрывочна. Историческая
школа собрала прекрасные материалы. Она еще не построила
дворца с гармоничными очертаниями, в образе которого мы представляем
себе, может быть, неправильно, науку будущего. Она также
не открыла новой нити Ариадны, которая позволяла бы ориентироваться
в лабиринте явлений экономической жизни. Этому не
придется удивляться, если помнить сомнения, которые мы только
что высказывали насчет способности истории доставить самой себе
такую нить-путеводительницу.
Эшли писал в одной статье: "Критика исторической школы до
сих пор не привела к созданию новой политической экономии на
исторических основах; даже в Германии за эти последние годы
только в обширном трактате Шмоллера, по нашему мнению, даны
некоторые неопределенные очертания подобной политической
экономии".
И именно это обстоятельство должно было бы сделать историческую
школу более снисходительной к попыткам, предпринятым
сначала классиками, а потом гедонистами и направленным к тому,
чтобы иным путем удовлетворить испытываемую человеческим
умом инстинктивную потребность упрощать действительность,
чтобы лучше понять ее.
Глава II. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СОЦИАЛИЗМ
Девятнадцатый век начал с недоверия к правительству и с энтузиазма
всех публицистов перед экономической свободой и личной
инициативой. Он закончился среди неумолкавших призывов к
вмешательству государства в экономическую и социальную организацию.
Не переставало во всех странах увеличиваться число публицистов
и экономистов - сторонников расширения экономических
функций государства, и ныне они образуют несомненное
большинство. Такой поворот во мнениях показался некоторым писателям
столь важным, что они увидели в нем возникновение настоящей
новой доктрины, которой они давали название, смотря по
стране, то "государственного социализма" или "катедер-социалиэма",
как в Германии, то "интервенционизма" (учение о вмешательстве
государства), как во Франции.
В действительности же мы имеем здесь дело не с экономической
системой в собственном смысле, а с концепцией практической
политики, к которой можно прийти исходя из самых различных
теоретических точек зрения. Вопрос о границах правительственного
участия в производстве и распределении богатств - одна
из самых важных проблем экономической политики, но ошибочно
видеть в нем основной научный вопрос, дающий повод классифицировать
экономистов сообразно с различными предлагаемыми
ими решениями его. Очевидно, решения эти зависят не только от
чисто экономических соображений, но и от соображений социальных
и политических, от особого представления об общем интересе
и от доверия, внушаемого природой и формой правления в каждую
эпоху и в каждой стране'. Очевидно также, что этот вопрос будет
всегда ставиться, пока будут существовать общества и правительства,
и всегда будет требовать новых ответов, соответствующих новым,
создаваемым историей условиям.
Откуда же проистекает чрезвычайная важность, связывающаяся
с этим вопросом в данный момент в истории экономических
доктрин?
Если бы спор оставался все время на той почве, на какую поставил
его Смит, то он, вероятно, не вызвал бы таких страстных контроверз.
В самом деле, Смит защищал laisser fain преимущественно
экономическими аргументами. Но с ростом влияния индивидуализма
и политического либерализма повсюду на месте этой примитивной
и резонной теории laisser fain постепенно возникло
принципиальное недоверие к государству, между тем как превосходство
частных лиц в качестве экономических агентов, даже вне
условий конкуренции или вне стимула личного интереса, становилось
аксиомой для всех публицистов.
Такой прием рассмотрения проблемы особенно поразителен у
Бастиа. По его мнению, правительство характеризуется не тем, что
представляет коллективные интересы, а тем, что действует силой^
действия же частных лиц, наоборот, характеризуются свободой.
Поэтому всякая замена частных лиц государством есть победа силы
над свободой, и потому такая замена не одобрительна. Теперь
мы далеко от Адама Смита, и для оценки расстояния между этими
двумя экономистами нет ничего более поучительного, чем сравнение
их учений о функции государства. К обязанностям государства
обеспечивать внутреннюю и внешнюю безопасность Смит прибавляет
"обязанность поддерживать предприятия и учреждения общественного
характера, которые отдельное лицо или небольшая группа
лиц не были бы заинтересованы производить или поддерживать
и прибыль от которых не покрывала бы их расходов, хотя они
с излишком покрывают их для целого большого общества". Это
еще довольно обширная область. У Бастиа же, наоборот, мы находим
только две обязанности правительства: "наблюдать за общественной
безопасностью и управлять казенными землями". Поставленный
на эту новую почву вопрос о правительственном вмешательстве,
вместо того чтобы остаться экономическим, превращается
в политико-метафизический вопрос о природе, миссии и
законных функциях государства, в вопрос, при разрешении которого
личный темперамент и социальные традиции играют более значительную
роль, чем размышление или даже наблюдение над экономическими
явлениями. Больше того, вся экономическая наука
представляется тогда некоторым умам наукой, обязанной стремиться
к следующей единственной цели - к защите свободы и
прав отдельных лиц.
Реакция против таких доктринерских преувеличений была неизбежна,
и по естественной склонности требование восстановления
прав государства стало у некоторых писателей совершенно исключительным.
Уже в 1856 г. во Франции некий, стоявший особняком,
писатель Дюпон-Уайт протестовал в своем небольшом произведении
"L'individu et L'Etat" ("Индивид и государство") против этой
упорной недооценки государства. Его идеи так близки к идеям немецкого
государственного социализма, что они вполне совпадают с
ним, и для большей простоты мы изложим их одновременно с последним.
Но его голос не нашел отклика. Просвещенное общественное
мнение при Второй Империи было мало расположено
слушать, хотя и либерального в политике, человека, который говорил
об укреплении власти и о расширении ее экономических функций.
Для подлинного поворота во мнении нужны были более благоприятные
обстоятельства. Они возникли только в последнюю
треть века, и поворот этот происходит в Германии.
Он состоял, кажется, не столько в создании новой доктрины,
сколько в слиянии двух потоков более старых идей, которые нам
прежде всего необходимо рассмотреть.
С одной стороны, в течение XIX столетия появляется целый
ряд экономистов, исходивших из основных концепций Смита, но
тем не менее вносивших последовательные ограничения в принцип
laisser faire, прекративших смотреть на него как на научно доказанный
и требовавших в большинстве случаев вмешательства государства.
С другой стороны, некоторые более оппортунистически настроенные
социалисты, несмотря на свою враждебность к частной собственности
и свободе производства, обращаются к правительствам,
чтобы теперь же принести облегчение рабочему классу в его нищенском
положении.
Государственный социализм производит слияние обоих потоков.
Он немного превосходит одних своей крепкой верой в просвещенную
силу власти и расходится с другими своей привязанностью
к частной собственности, но он заимствовал у тех и
других существенные элементы своей программы. Важно прежде
всего показать, как образуются эти два потока. А потом мы увидим,
под действием каких обстоятельств происходит их слияние.
1. Критика laisser faire у экономистов
Экономические аргументы в пользу абсолютного laisser faire со времени
Адама Смита в первую очередь стали подвергаться с каждым
разом все более пристальному анализу. В течение всего XIX столетия
появлялась почти беспрерывная цепь писателей-несоциалистов,
которые пробивают брешь в концепциях великого шотландского
экономиста и показывают, как практические выводы его бьют
дальше его доказательств.
У Смита политика laisser faire покоится на принципе естественного
тождества между частными и общественными интересами.
Он показал, как конкуренция спонтанно понижает цены до уровня
стоимости производства, как предложение с помощью автоматического
механизма приспособляется к спросу и как гонимые естественной
склонностью капиталы находят себе более выгодное помещение.
Но уже после Мальтуса и Рикардо (после теории ренты и народонаселения)
принцип естественного тождества интересов был
сильно поколеблен, хотя оба автора остаются еще убежденными
приверженцами свободы.
Затем выступает Сисмонди. Он описывает всю зловредность
конкуренции, происходящей от того, что благодаря социальному
неравенству самый слабый из договаривающихся по необходимости
подчиняется воле наисильнейшего, и вся книга Сисмонди есть
опровержение провиденциального оптимизма Смита.
В Германии в 1832 г. экономист Германн, блестяще продолжавший
обработку классических теорий, показал, что частный интерес
часто или противоположен общественному, или слишком слаб,
чтобы удовлетворять ему, и заявлял, "что нельзя подписаться под
тем утверждением большинства после Смита экономистов, что деятельность
отдельных лиц, движимая личным интересом, удовлетворяет
всем запросам национальной экономии" и что в ней надо
отвести место Gemeisinn, т.е. духу общности.
Потом Лист основывает всю свою аргументацию на противоположности
между непосредственными интересами - единственными
руководителями частных лиц и перманентным и длительным
интересом нации, который может хранить лишь правительство.
Спустя несколько лет Стюарт Милль уже не опровергает больше
положения о естественном тождестве интересов в знаменитой
пятой книге своих "Оснований политической экономии", до такой
степени неосновательным кажется ему это положение. Чтобы устранить
в принципе правительственное вмешательство, он признает
ценным лишь один экономический аргумент - превосходство,
которое дает частному лицу в качестве двигателя личный интерес.
Но он тотчас же спешит показать, каким ограничениям подвержен
этот принцип: естественная неспособность детей или слабоумных,
незнание потребителем своего истинного интереса, часто встречающаяся
невозможность даже для тех, которые знают его, реализовать
этот интерес без помощи общества (например, по вопросу о
продолжительности труда для рабочих) Милль также отмечает,
как часто в нашей современной промышленной организации отсутствует
этот двигатель в анонимных обществах, где акционеры
не могут заместить себя наемным представителем: в благотворительных
предприятиях, где действуют в интересах других. Наконец,
частный интерес может находиться даже в противоречии с общим
интересом, например в общественных предприятиях по
снабжению водой и газом, составляющих монополию, где частный
предприниматель непременно будет преследовать максимум выгоды.
В большинстве этих случаев Стюарт Милль склонен признать
вмешательство государства.
В то же время Мишель Шевалье со своей кафедры во Французском
колледже поздравлял Стюарта Милля за то, что "он восстановил
правительства в принадлежащих им правах". По его мнению,
лица, думающие установить экономический строй исключительно
с помощью конкуренции и личного интереса, "гоняются за миражом"
или "вращаются в кругу ошибок". У него правительство - это
"управляющий национальной ассоциацией", и потому ему надлежит
вмешиваться "повсюду, где того требует общий интерес". Он
протестует против тех, кто хочет свести функции правительства к
функциям "постового городового". И применяя свои принципы к
общественным предприятиям, он показывает, что последние "ни
больше, ни меньше, как дела государства", и что контроль государства
дает не меньше гарантий лучшего исполнения их, чем контроль
частных компаний.
В 1863 г. Курно, автор гораздо менее значительный, чем Шевалье
или Милль, но проницательная мысль которого, несмотря
на ничтожность своего непосредственного влияния, много вносит в
историю экономических учений, подходил к той же проблеме в
своих "Principes de la theorie des rischesses* ("Принципах теории богатств").
Он берет быка за рога и спрашивает, возможно ли точно
определить главный интерес какого-нибудь общества, тот экономический
идеал, который оно хочет осуществить, и вследствие того
a priori утверждать превосходство одной системы над другой?
Курно основательно замечает, что такая проблема неразрешима.
Действительно, производство определяется спросом. Спрос одновременно
зависит от предварительного распределения доходов и
от вкусов потребителей. Но можем ли мы с точностью определить
наивыгоднейшее для общества распределение доходов или наиболее
благоприятные для его развития вкусы? Очевидно, нет. Как из
того обстоятельства, что экономическая свобода способствует наилучшему
удовлетворению спроса, заключить, что она устанавливает
наилучший режим? Еще один шаг, и Курно сделал бы так точно
сформулированное в наши дни Парето различие между "максимумом
полезности", неточным и изменчивым понятием, и "максимумом
ophelimite" (желательности), исследование которого составляет
"очень определенную проблему, целиком относящуюся к политической
экономии".
Делает ли Курно из этого тот вывод, что должно в политической
экономии воздерживаться от всякого суждения о добре и зле и
отказаться от всякого улучшения? Вовсе нет. Из того обстоятельства,
что нельзя определить абсолютно лучшего, не следует заключать,
что нельзя определить относительного блага. "Если в данной
части экономической системы, - говорит Курно, - происходит какое-нибудь
изменение, которое не отразится на других частях системы,
и если это изменение происходит в вещах сравнимых, то
можно констатировать прогресс, или улучшение". Но этот прогресс
не вытекает непременно из действия частного интереса. Вслед за
Сисмонди он приводит многочисленные случаи, в которых частный
интерес стоит в противоречии с общим, и отмечает те случаи,
когда вмешательство государства может быть полезным.
Таким образом, все эти авторы в различной степени допускают
вмешательство государства в экономические отношения. Свобода,
несомненно, остается в их глазах основным принципом политической
экономии. Сисмонди ограничивается формулировкой еще
скромных пожеланий - столь великими представляются ему трудности
доподлинного вмешательства. Стюарт Милль хочет, чтобы в
каждом отдельном случае тяжесть доказательства падала на сторонников
вмешательства. У Курно "идея свободы представляется
нам чем-то еще более естественным и простым", и если государство
вмешивается, то при условии, "что наука ясно определит цель и
положительно укажет действительное средство". Но у всех - и в
этом существенный прогресс - свобода перестала быть научным
принципом. Курно называет ее "правилом практической мудрости".
Стюарт Милль защищает ее главным образом из политических
соображений - как лучшее средство развить у граждан инициативу
и сознание ответственности. Для всех одинаково государство
далеко не терпимое или необходимое зло; оно, как и частное
лицо, имеет определенную область законной деятельности, и трудность
заключается только в определении этой области. Эту задачу с
замечательным успехом выполнял уже Вальрас в своих лекциях о
теории общества, читаемых в Париже с 1867 по 1868 г.
Таким образом, со времени Адама Смита прогресс теории внес
глубокие изменения в представления лучших писателей об экономической
роли государства. Правда, это не сразу было усвоено
большинством публицистов. Последние во второй трети века остаются
еще верными идеям оптимистического индивидуализма. Но
когда государственный социализм поднимается против этого последнего,
ему достаточно будет для создания своего научного арсенала
приобщиться к результатам только что изложенного нами
анализа. Это он и не преминул сделать, и вот почему предыдущие
авторы по разным соображениям могут сойти если не за предшественников,
то во всяком случае за невольных пособников его.
2. Социалистическое происхохденис государственного
социализма. Родбертус и Лассаль
Государственный социализм не экономическая только доктрина.
Основа у него общественно-моральная. Он опирается на определенный
идеал справедливости и на особую концепцию общества и
государства. Этот идеал и эта концепция пришли к нему не от экономистов,
а от социалистов, и особенно от двух социалистов: Родбертуса
и Лассаля, которые, опираясь как на рычаг на власть современного
государства, пытались найти нечто вроде компромисса
между современным и будущим обществом.
Идея такого компромисса была не нова. Она всплывала неоднократно
в течение XIX столетия. В частности, мы встречались уже с
нею во Франции к концу Июльской монархии. В это время Луи
Блан, а наряду с ним и другие люди вроде Видаля, социалисты по
преследуемой ими цели, уже требуют от государства вмешательства
не только для того, чтобы исправить несправедливости настоящего
общества, но и для того, чтобы подготовить без внезапных потрясений
наступление будущего общества. В этом смысле Луи
Блан - первый из социалистических предшественников государственного
социализма. Тем не менее Родбертус и Лассаль были самыми
непосредственными вдохновителями его в Германии, в
стране, где государственный социализм получил наибольший рас
...Поділитися у соцмережах
