Жанр: Боевик
Жестокие игры 1-2.
... встретился с тем
мужчиной. После чего его поселили в доме директора Щебеночного завода, а Татиев
улетел в Москву. Я пытался выяснить у Бахметова — с какой целью прибыл мужчина
и кто он такой. Но Хозяин сказал лишь, что он подполковник ФСБ, а о цели его
визита умолчал. Я стал довольно часто встречать этого подполковника гуляющим по
поселку в сопровождении боевика из личной охраны Бахметова Резвона Табирдиева.
Надо сказать, что парни Хозяина здорово над ним поработали. Но меня удивляло не
это, а его бодрость и беспечность, та насмешливость во взгляде, с которой он
взирал на окружающий его мир. Именно это больше всего меня убедило, что передо
мной опытный контрразведчик.
Вчера я стоял около магазина и курил, когда увидел приблищающегося
подполковника ФСБ со своим неизменным сопровождающим. Шел он медленно, лениво
передвигая ноги, и смотрел прямо на меня. Наши взгляды встретились. Он чуть
заметно подмигнул, словно поздоровался со мной, как с давним знакомым. Когда он
поравнялся, то я явственно услышал его шепот:
— Зашел бы, капитан. Разговор есть.
От услышанного я едва не упал. Пришлось собрать всю силу волю, чтобы не
выказать своего удивления. Чуть заметно кивнул на его слова.
Весь остаток дня мучился вопросом — идти мне или не идти на встречу. Если
я нанесу подполковнику визит, то о нем тут же будет известно Бахметову, вызовет
его подозрения. Нет, этот вариант не пойдет. Попасть к Хозяину под подозрение
меня никак не устраивало, это грозит мне большими неприятностями. Надо
придумать что-то иное. Но что? Если подполковник хочет со мной встретиться,
значит я ему нужен. Неужели ФСБ знает обо мне? Наверное. Ведь недаром же он
назвал меня капитаном. Значит, он на меня рассчитывает? Что же делать?
Ночью я почти не спал — думал над проблемой решения вставшей передо мной
нелегкой задачи. С той самой минуты, когда впервые попал сюда и понял, что
здесь происходит, я крепко пожалел, что согласился на предложение Бахметова.
Меня оправдывало лишь то, что Хозяин не оставил нам права выбора. Все было
предельно ясно — или мы принимаем его предложение, или… Вот именно. И все же
сердце мое было неспокойно. За эти почти два года пребывания здесь я весь
измучился от осознания того, в каком черном деле вынужден участвовать и от
бессилия как-то изменить ситуацию. И вот, появляется этот подполковник. Может
быть он — тот единственный шанс в жизни, который я не должен, не имею права
упустить? Очень даже может быть.
Лишь под утро в сознании вызрело решение. Конечно, я допускал, что
сотрудник ФСБ мог здесь оказаться и с далеко не праведными целями. Однако, как
говориться, выбирать не приходится. Надо было рисковать. И тогда я уснул. Спал
крепко, без сноведений.
Утром я был у магазина на прежнем месте. Подполковник не заставил себя
долго ждать. Метров за пять он раскинул руки, потянулся и, обращаясь ко мне, с
воодушевлением проговорил:
— Хорошо тут у вас! Никогда в жизни не чувствовал себя так комфортно, как
здесь, разве-что лишь однажды — у тещи под одеялом.
Я невольно улыбнулся, ответил:
— Да, места здесь красивые. — Достал из кармана заранее приготовленную
сигарету и записку, спросил: — У вас огонька не найдется?
Подполковник мгновенно все понял, достал зажигалку, протянул мне. Я
прикурил и вернул зажигалку вместе с запиской. Все. Дело сделано. Теперь
оставалось только ждать.
Глава седьмая: Беркутов. Добровольный помощник.
Мой молчун-стражник, кажется, шизанулся от вынужденного безделия. С
раннего утра завел такую заунывную бесконечную песню, что впору на стены лезть.
Определенно. Здесь и так никакого настроения, а ещё этот скулеж.
Капитан
вчера не пришел. Вероятно испугался. И моя надежда на его возможную помощь
рухнула. Жаль! Она мне сейчас так бы пригодилась. Светлана, видя, что туалетная
бумага используется мной не по прямому назначению и запасы её в любое время
могут иссякнуть, прислала мне настоящей бумаги. Казалось бы, мелочь, но
приятно. Боже! когда я её увижу, смогу обнять?! И смогу ли? Истосковалась моя
бедная душа, напрочь испереживалась.
Нет, этот вой невозможно выдержать. Пошел разобраться.
— Послушай, О,ля Собинов, твои вакальные данные, конечно же, великолепны,
спору нет. Но нельзя ли сменить репертуар? Спой что-нибудь веселое, бодрящее. А
то воешь, как шакал. В доме даже мухи все сдохли от тоски.
— Нэ могу. Душа болит, да.
— А что это с ней случилось?
— Мой дэвушка другой ходила, да.
— Это она зря. Такие таланты на земле не валяются. Она ещё об этом
пожалеет. Сама потом прибежит. Успокойся.
— Нэт, — решительно замотал головой он. — Моя нэ брал.
— А правильно сделаешь, — согласился я. — Мужик должен гордость иметь.
Верно?
— Да, — кивнул он и хотел было снова завести свою
шарманку
, но я
предложил:
— Кончай хандрить,
Карузо
! Пойдем лучше прошвырнемся по вашим
Нью-Васюкам.
— Нэ хочу, — засопротивлялся он. — Холодно, да. Дождь.
Погода была, действительно, не летной. Сверху капало. Внизу хлюпало. Но
это значит — не видеть своей возлюбленной?! Нет уж, дудки! Даже сорокаградусный
мороз и снег по пояс меня бы не остановили. Определенно.
— Ты,
Лемешев
, слышал такую детскую песенку:
Если дождик пойдет, мы и
дождику рады. Если ветер, нам легче идти?
Что выпучился? Слышал или нет?
— Ну.
— А если слышал, то топай за мной и не размышляй над превратностями
судьбы.
Еще издали увидел у магазина знакомую фигуру
капитана
. Он явно поджидал
меня. Ну, а я что говорил?! У меня глаз, что ватерпас. Я ж по походке вижу, кто
фраер и дешевка, а кто свой в доску. Он попросил у меня прикурить и, возвращая
зажигалку, передал записку. Контакт! Есть контакт!
Проходя мимо замка
Джека-потрошителя
, вдоволь налюбовался светлым ликом
моей возлюбленной. От его неземного сияния у меня даже защипало глаза.
Вернувшись, достал записку, развернул, стал читать:
Здравствуйте! Мне известно только, что вы подполковник ФСБ. Однако, не
знаю, с какими целями сюда прибыли. То, что вы сотрудник контрразведки — сейчас
ещё ни о чем не говорит. Но мне ничего другого не остается, как рисковать. Вы
вчера назвали меня капитаном. Это случайное совпадение, или вам обо мне что-то
известно? Действительно, я бывший командир роты капитан Рощин Игорь Сергеевич.
Воевал в Чечне, пока не понял, что родина нас предала. Участвовать в этом
свинстве больше не мог. Решил дизертировать. Под Владикавказом были окружены
отрядом Бахметова, который предложил выбор — либо служить в его отряде за
хорошую плату, либо умереть. Мы выбрали первое. И лишь попав сюда, я понял, что
совершил ошибку. Говорить, чем здесь занимаются, не имеет смысла. Вы уже сами
во всем разобрались. Если вы обратились ко мне, значит вам нужна помощь. Я
готов вам помочь. Сообщите, что должен сделать. Я наблюдал за вашим домом и
понял, что охрана осуществляется лишь формально. Ответ оставьте под досками за
вашим туалетом. Вечером я его попытаюсь забрать. До свидания!
Долго размышлял над прочитанным. Кто-то здорово подставил мужика. На той
позорной войне многих крепко подставили — от высших офицеров до солдат. Сколько
матерей не дождалось своих сыновей, а девушек — любимых, сколько поломано
судеб. Выграли от той войны лишь те козлы, кто её развязал. У меня не хватит
слов нелитературной лексики, чтобы высказать все, что о них думаю. Определенно.
Но и этот капитан Рощин — тоже козел. Родина, видите ли, его предала. Дурак!
При чем тут Родина?! Она, придурок, так же, как и ты страдает от своры грязных
продажных политиков, алчных хапуг и негодяев всех мастей, терзающих её тело и
душу. При чем тут Родина?! А еще, блин, ротой командовал, недоумок! Нет, я
должен. Я обязан это ему сказать!
Сел за стол и принялся за ответное послание.
Игорь, привет! Извини за фамильярность. Но мне так удобнее. Звать меня
Павел Иванович Кольцов. Итак, относительно капитана
. Произошло это совершенно
спонтанно. Было теплое солнечное утро, отменное настроение. В голове крутился
легкомысленный мотивчик. Ну, этот: Капитан, капитан, улыбнитесь…
А тут ты у
магазина, весь такой озабоченный. Думаю: Типичный капитан
. А за готовность
помочь спасибо. Мне эта помощь очень может понадобиться, и очень скоро. Вашему
боссу я предложил помочь нам в разработке отдельных политиков и бизнесменов в
обмен на свободу. Установил недельный срок для принятия решения. Завтра этот
срок заканчивается. Если Татиев не согласится, то меня ждут большие
неприятности, если не сказать больше. Есть ли у тебя надежные мужики, чтобы
попытаться вырваться из этого логова и существует ли сама возможность это
сделать? Но даже если Татиев согласиться, то мне совсем не хочется оставлять в
целости и сохранности этот гадюшник. Сделать это можно осторожно, не навлекая
на себя подозрений, через оптовых поставщиков наркотиков. Для этого нам
необходмо знать отповую базу или базы героина и получателей оружия. И еще. Ты
написал, что решил дезертировать потому, что Родина тебя предала. Извини, но
ты, Игорь, не прав! Не Родина тебя послала на ту гребанную войну, а твои
начальники. А они выполняли приказ высших командиров и так далее, вплоть до
продажных политиков. Родина пострадала от той войны нисколько не меньще, если
не больше тебя. Но это я чисто так — в воспитательных целях. Записку кладу в
обусловленное тобой место. Ответ передашь пареньку Тимуру — он мой связной.
Пока!
Перечитал написанное. Скромненько, но со вкусом.
Вечером Татиев не появился. Завтра, как говорят военные, время
Ч
— или
пан, или пропал. Тревога уже напрочь изглодала мое сердце. Если бы не любовь,
от него уже давно бы ничего не осталось. Любовь меня спасает. Определенно.
Мне, вдруг, показалось будто где-то стреляют. Прислушался. Нет,
помережилось. Чуть позже вновь услышал: та-та-та. Вроде как бьет пулемет. Что
это? Может быть, штабные учения? Ладно, утром узню.
И чтобы прогнать в завтра мрачные мысли, стал думать исключительно о
приятном. О ком бы вы думали? Ну, конечно же, о ней — своей ненаглядной и
несравненной Светлане! Лег на диван и стал мечтать о том, как мы, даст Бог,
встретимся. Как это будет здорово — обнять её, прижать к своему сердцу, ощутить
на губах солоноватый вкус её поцелуя, заглянуть в прекрасные зеленые глаза и
сказать:
Как же я тебя люблю, дорогая! И как же я тосковал по тебе, любимая!
,
и услышать в ответ что-то подобное! Только ради этой единственной минуты стоить
жить на белом свете, топтать грешную землю и драться не на жизнь, а на смерть.
А потом я одену её во все белое, а сам надену все черное, возьму за белы руки и
поведу в ближайший Дворец бракосочетания. Нет, сначала — в церковь. Там гораздо
торжественнее. И мы будем стоять у сверкающего позолотой иконостаса, робкие и
счастливые. А на амвон выйдет красивый бородатый священник в расшитой золотом
ризе и хорошо поставленным голосом будет говорить нам добрые слова. А строгие
Боги и святые, глядя на нас с образов, впервые за свою многовековую историю
улыбнуться и пожелают нам счастья. Как же хочется, чтобы это все у меня было
впереди! Каким же я был прежде остолопом и разгельяем, как беззастенчиво тратил
время, силы и энергию на каких-то, прости Господи, не к ночи будут помянуты. И
как все ж замечательно, что есть она на свете, эта самая… Любовь! Прав Дарвин —
она даже из обязьяны может сделать человека. Определенно.
Вчера Света показала мне в окошко дочку. Я её уже давно любил. Как же нам
будет хорошо втроем. А потом также хорошо будет вчетвером. А ещё потом —
впятером. Верю, что так и будет. Надежда не только юношей питает. Но и
кондовые, крутые мужики долго бы без неё не протянули. Нет, не протянули.
И до того я размечтался, что не заметил, как ночь накрыла меня с головой
и приказала спать.
А утром я узнал, что вернулся Татиев. Но об этом в другой главе.
Простите, выдохся.
За время вынужденного безделья Туча оброс рыжеватой с проседью окладистой
бородкой, длинной шевелюрой и стал походить на старого морского волка, либо
кондового старателя, но никак ни на воровского
пахана
, спалившего треть своей
жизни в следственных изоляторах, пересылочных тюрьмах да лагерях. В довершение
напялил на себя солнцезащитные очки, натянул видавший виды хиповый джинсовый
костюм и стал совсем походить на русскую да, к тому же, левую копию знаменитого
Чака Нориса. Взял чемодан, помахал мне ручкой и был таков, оставив меня на
попечение своему корешу и его пышнотелой супруги, безуспешно пытавшейся меня
совратить. Мы решили добираться до Москвы по врозь. Настя уже успела шепнуть
мужу о моем
несчастье
и теперь Сопатый сиял будто солнечный зайчик посреди
грязной лужи, ходил по квартире гоголем, смотрел на меня свысока, даже с
некоторым сочувствем. Словом, был полностью доволен жизнью и счастлив, как
может быть счастлив лишь человек, знающий о несчастье соседа.
Моя внешность также притерпела значительные изменения. Мой бритый череп
оказался нелучших образцов — был в сплошных буграх и шишках, а пижонские усики
о,ля Радж Капур делали меня похожим на персонаж из бульварных комиксов. Словом,
я себе положительно нравился. Видела бы сейчас мама свое ненаглядное чадо —
прослезилась бы и, наверное, впервые бы усомнилась в правильности принятого ею
решения двадцать шесть лет тому назад. Факт.
Утром я повязал на шею легкомысленный платок, надел всю в ярких разводах
рубаху, натянул серые вельветовые джинсы, напялил на голый череп ковбойскую
шляпу, взял в руки чемодан, помахал ручкой Сопатому с супругой и был таков.
По лежавшему у меня в заднем кармане лжинсов паспорту я теперь значился
Снегиревым Максимом Казимировичем, жителем Минусинска. Говорят, что там
действительно живет такой — бывший артист разговорного жанра Красноярской
филармонии, а ныне — человек свободной профессии. Что было недалеко от истины.
В самолете я довольно легко вошел в контакт со стюардессой Аленой. У неё
была такая крутая попка, такая потрясающая, что едва не закрылся с Аленой в
туалете. Но предвидя, что выброс моей энергии может оказаться столь
значительным, что с ней могут не справиться реактивные турбины, не стал
рисковать, с трудом, но усмерил бушевашвие во мне страсти. На прощание Алена
оставила на моем блестящем черепе свое ярко-малиновое факсимиле и сказала, как
бы между прочим, что будет жить в гостинице летного состава. Я пообещал это
очень хорошо запомнить, поцеловал в щеку, погладил по клевой попке и весь
парадный и торжественный зашагал вниз по трапу.
Ну, здравствуй, Москва! Здравствуй, красавица! Встречай своего героя
. В
ответ мне послышался тяжкий вздох, от которого в дальних лесах и дубравах
громко и встревоженно закаркало и поднялось в небо несметное воронье. И понял
я, как тяжело приходится сейчас нашей Белокаменной без меня.
В Москве стояла холодная да к тому же сырая погода и я в своем наряде
выглядел этаким техасским придурком. На площади перед зданием аэропорта
шныряли, будто шпики, таксисты, шаря по толпе опытными взглядами. Я хлопнул
одного из них по плечу и, радостно улыбаясь, сообщил:
— О, кей! Ка-ра-шо!
Тот, узрев во мне богатого западного чудика, сделал стойку, по лакейски
осклабился, цепко схватил за локоть и поволок к такси. Видя, что я не оказываю
ему должного сопротивления, совсем обнаглел, — открыл дверцу и попытался силой
втолкнуть меня в машину.
— Ноу! Ноу! — вскричал я, буквально выдираясь из его лап. — Моя нэ
прывык… Моя прывык… — И я на пальцах показал, как передвигаюсь по родной
планете. Наконец,
вспомнил
нужное русское слово. — Печком. Моя печком.
Таксист ещё продолжал по инерции улыбаться, но его глаза уже медленно
выкатывались из орбит и наполнялись таким удивлением, что казалось ещё
чуть-чуть и оно выплеснется через край и затопит к шутам площадь. Он даже
предположить не мог, что иностранцы умеют шутить. И был недалек от истины.
Потому, как я изображал не просто иностранного придурка, а придурка из Техасса.
А там люди все сплошь деловые и серьезные. А если и шутят, то шутки у них
находятся в области той самой ватерлинии, о которой я уже однажды поведал
зекам.
— Пешком?! — сипло вырвалось из него. Он ничего не понимал. Совершенно!
По информациии из достоверных источников все американцы сплошняком ездят на
машинах. Может быть, он этого чудика не так понял?
— Я, я, — подтвердил я теперь уже по немецки. — Печком.
Не знаю, чем бы закончился этот разговор, но уверен таксисту он ничего
хорошего не сулил, но в это время я увидел приближаюшегося
старателя
по
кличке Туча. Впрочем, на старателя он теперь мало походил. Постриженный в
лучших московских салонах, в импортных очках в золотой оправе, прекрасного
покроя сером костюме, белоснежной сорочке с модным галстуком, он походил на
преуспевающего бизнесмена. Да, чуть не забыл, на ногах у него были шикарные
серые туфли из мягкой шагреневой кожи. Ступа улыбался так, будто мы не
виделись, по меньшей мере, лет десять. Обнял, прижал.
— Рад тебя видеть, Витя! Извини, что не подал машину к трапу. Промашка
вышла.
Из постоянного общения со мной воровской авторитет стал все чаще шутить.
Правда, шутки его были скорее несмешными и, как правило, неоригинальными, но
все равно — налицо явный прогресс. И вообще, если бы Туча не стал воровать с
детсадовского возраста, имел бы под рукой путевых родителей и мудрых
наставников, он мог бы прожить вполне приличную жизнь. Он любил детей — я яркое
тому свидетельство. Любил женщин ( я сам видел, как он рэмис вэлисквэ (изо всех
сил) старался это доказать жене своего кореша Насте). После безуспешной попытки
совратить меня, она переключилась на Тучу. Он не стал возражать. Словом, он мог
бы стать хорошим семьянином.
— Глядя на вас, Афанасий Ефимович, я ещё раз убеждаюсь — тэмпора мутантур
эт нос мутамур ин иллис! (Времена меняются, и мы меняемся с ними). С какой
обложки журнала вы сошли. сэр?
— Хватит трепаться. Пойдем. я тебя познакомлю с шефом. — Он взял меня под
руку и потащил к стоянке частных машин.
— Боже! Что за язык! А вы ведь, сэр, давеча уверяли меня, что родились в
Кэмбридже? Наврали, небось.
Туча не успел ответить, так как мы оказались перед сверкающим лаком и
всем прочим великолепием шестисотым
мерседессом
. Ступа открыл заднюю дверцу и
сказал:
— Садись.
И я оказался в довольно просторном салоне, где увидел упитанного
господина лет сорока пяти — пятидесяти. Умным и насмешливым взглядом он
заинтересовано меня рассматривал, как обычно рассматривают в зоопарке гориллу
или павиана, мучась вопросом:
Почему у него такое красное и такое мозолистое
седалище?
В глазах господина я разглядел почти тот же вопрос:
Почему у этого
болвана такой идиотский вид?
И это меня не то, что обидело, но где-то
возмутило и даже раззадорило.
— Здравствуйте, молодой человек! — с приятной улыбкой проговорил
господин. — Разрешите представиться. Танин Валентин Иванович.
— Здравствуйте, Валентин Иванович, — ответил ему не менее выразительной
улыбкой. — А меня можете называть Пашей или Витей. Что вам больше нравится. А
то и запросто, без панибратства, сэром Гаррисоном. Это мне как-то ближе и
родней.
— А вы оригинальны, Виктор э-э…
— Петрович, — подсказал, сидящий на переднем сидении рядом с шофером
воровской авторитет. На правах родителя он ревностно следил, какое впечатление
произведет его
ребенок
на шефа.
— А вы оригинальны, Виктор Петрович. — Танин нажал на какую-то кнопку
впереди себя. В тот же момент толстое тонированное стекло быстро и почти
бесшумно перекрыло пассажирский салон от водительского. Танин снисходительно
усмехнулся, как бы говоря, —
лезут тут всякие!
— Афанасий Ефимович много о
вас рассказывал.
— Странно, —
удивился
я — А мне о вас он и словом не обмолвился. Вы,
очевидно, персона грата всероссийской
малины
. Угадал?
Слова мои пришлись Танину явно не по вкусу. Его холеное лицо выразило
неудовольствие, даже раздражение. Этим я ему отомстил за снисходительный и
насмешливый взгляд при знакомстве. Не встречай, дядя, людей по одежке. По
внутреннему содержанию ты, может быть, им в подметки не годишься. А то сел в
шикарную импортную
тачку
и думаешь, что пуп земли? Это мы ещё посмотрим, —
кто есть кто?
Поразмыслив немного, Танин решил проглотить обиду, чтобы не мешала нашей
беседе. Проглотил, подвигал челюстями, вероятно, чем-то закусил. Покачал
головой и добродушно сказал:
— Н-да. К вам надобно привыкнуть.
— Бесполезно, — огорчил я его. — Ко мне привыкнуть невозможно. Я — дитя
природы. А природа неожиданна в любых своих проявлениях.
От мощного потока необычной информации, вялый мозг коммерсанта стал
перегреваться. И, чтобы его
остудить
, дать возможность адаптироваться к
такому необычному явлению, как я. Танин открыл какую-то дверцу, достал огромную
и толстенную сигару, предложил мне:
— Не желаете, Виктор Петрович? Настоящие. Гаванские.
Нет, я торчу от этих новых в буквальном смысле этого слова. Уверен, что
ещё совсем недавно этот благополучный господин одалживал до получки рублики у
сослуживцев и подбирал в институтском туалете чинарики, чтобы утолить
никотиновый голод. А теперь, подражая бывшими
акулам империализма
, а ныне
своим старшим американским братьям и наставникам каким-нибудь рокфеллерам или
дюпонам, разъезжает в роскошных
меседессах
и
ролс ройсах
и курит только
гаванские сигары. Обезьяна!
— Нет, спасибо! Я свои. — Достал пачку волгоградских сигарет по названием
Прима Экстра
, закурил.
Танин вновь лишь покачал головой на мой демарш, усмехнулся. Щелкунул
зажигалкой, раскурил сигару. По салону поплыл вкусный сигарный дым. Он опять
нажал на какую-то кнопку. Послышался приглушенный шум кондиционера. Фу ты, ну
ты!
Конечно, в разговоре с Таниным я рисковал, не скрою. Этот дядя мог меня и
послать куда подальше. И, вместе с тем, риск мой был оправдан. Не мог бы я
снискать у него уважения и запомниться, тем, что лакейски заглядывал бы ему в
рот да старался бы угадать, что выражают его хитроватые глазки под
тонированными стеклами очков.
— А вы мне положительно нравитесь, Виктор Петрович! — наконец услышал я
то, что хотел услышать.
А вы мне — нет
, — хотел было сказать, но вовремя сдержался. В карточной
игре это называется перебором
. Поэтому ответил:
— Рад это слышать. Ваши слова столь приятны, что вызвали во мне ответное
чувство.
— Афанасий Ефимович говорил, что вы знаете латынь. Это так?
— Знаю — пожалуй, слишком сильно сказано. Но парой фраз в разговоре могу
кое-кому запудрить мозги. Это точно. Омина прэкляра рара ( все прекрасное
редко).
— Да, вы правы, — согласился Танин. — А где, простите за любопытство, вы
изучали латынь?
Начинается!
— подумал, мысленно усмехнувшись. Здесь я был спокоен.
Легенда моя была сработана прочно и защищена от возможных проверок. Я изображал
реального героя наших дней
, загорающего сейчас под ласковыми
лучами
полярного солнца в одним из северных лагерей. А потому, мог поимпровизировать,
не опасаясь возможных последствий.
— Впервые я прикоснулся к этому прекрасному языку в Бостонском
университете, но мало, что в нем понял. Там давали весьма поверхностные знания.
По настоящему насладиться его звучанием мне удалось лишь в Римкой духовной
академии, но, увы, недолго. Меня оттуда вскоре выперли.
— И за что же? — улыбнулся Танин.
— О это совершенно кошмарная история. Ректор академии, его светейшество,
этот божий одуванчик
пытался меня совратить. Представляете! Ну я,
естественно, не выдержал подобного надругательства на личностью и дал ему по
мордам.
— Печально, — сочувственно вздохнул коммерсант. — А если серьезно?
— Если серьезно, то в Волгоградском университете. Но с четвертого курса
меня сняли менты. Сказали, что совершил вооруженный разбой. Я сильно не
возражал. Вот так закончились мои университеты.
— Ясно. Ступа рассказал о вашем героическом поступке. Общаясь с вами, мне
даже не верится, что вы на такое способны. Неужели вам не жалко?
— Кого, простите?
— Людей. Ведь вы отнимаете у них самое драгоценное — жизнь.
— Ах, вы об этих… Когда-то, Валентин Иванович, можете себе представить,
но я тоже верил классику, что человек, он ...
Закладка в соц.сетях
