Жестокие игры 1-2.

      Владимир Константинов Жестокие игры 1-2.
Владимир Константинов Жестокие игры
роман Книга первая: Интриги.
Часть первая: Визитеры.

Пролог.

Это была жуткая ночь. Безлунная и темная, как вороний глаз. Тревожная и бесприютная, как неоплаченные долги. Неистовал прилетевший с ещё холодного севера молодой и сильный ветер — по-разбойничьи свистел в ветках деревьев, гнал по земле бумажный сор, срывал рекламные щиты, время от времени скручиваясь в мощные воздушные смерчи. Что-то падало, ухало, бренчало и грохотало. На реке пронзительно вскрикивал, будто просил о помощи, какой-то теплоход, усиливая беспокойство. Небо то и дело озаряли всполохи молний. Громыхало. Но дождя не было. Что и говорить, разбойничья была ночка, сатанинская. В такую ночь особенно удавались черные дела. Она не принесла людям успокоения и отдохновения от дневных тревог, а, наоборот, лишь усилила их. Потому многие мучились бессоницей, другим снились кошмары. Утром, сверив свои ощущения, большинство горожан пришли к выводу, что именно этой ночью произошло что-то очень значительное и их ждут большие перемены. Оптимисты, как всегда, надеялись на лучшее. Пессимисты же, уже давно предрекающие конец света, были уверены, что начался отсчет времени судного дня. А утром, в час пик, когда большинство людей озабочены лишь тем, как вовремя добежать до своего, только ему предназначенного места, и тем успокоиться до вечера, у станции метро Речной вокзал произошло странное происшествие. Впрочем, ничего странного и, тем более, необычного в нем не было. В последние годы горожане давно привыкли к подобным событиям. Но поскольку оно имеет непосредственное отношение к нашей истории, автор считает своим долгом задержать на нем внимание читателей и рассказать поподробнее. Сотрудники милиции, прибывшие на место происшествия, нашли на месте труп парня лет двадцати пяти и свидетелей — продавцов довольно многочисленных торговых рядов, чьи показания были весьма противоречивы. Однако, все по порядку. Откуда появился этот мужчина никто толком сказать не мог. Одни говорили, что он приехал на автобусе и направлялся в метро. Другие утверждали обратное — он вышел из метро и шел к подземному переходу. Одни, в основном женщины, рисовали этакого двухметрового красавца. Большинство же мужчин считали, что внешности он был самой обыкновенной, даже заурядной. Не было единодушия и в количестве напавших на этого мужчину парней. Кто говорил, что их было трое, кто — целая толпа. Проанализировав все эти весьма противоречивые показания, следователь прокуратуры Октябрьского района Вадим Шатров, выезжавший на место происшествия, смог с относительной степенью вероятности представить картину случившегося. В восемь часов тридцать минут у станции метро Речной вокзал между молодым незнакомым мужчиной в возрасте примерно тридцати лет и парнями, которых было не менее трех человек, произошла драка, закончившаяся перестрелкой. После чего незнакомец запрыгнул в отходивший в сторону города тринадцатый троллейбус, а парни, оставив труп своего приятеля, убежали в сторону улицы Восход. Вскоре было установлено, что потерпевшим является известный в преступном мире квартирный вор Сергей Безбородов по кличке Буряк. Из чего Шатров пришел к выводу, что имела место очередная мафиозная разборка.

Глава первая: Несостоявшаяся миссия.

Открывая первую страницу новой истории новой криминальной России, автор в который уже раз говорит себе: Все! Это в последний раз. И баста! Не в моем возрасте, и не с моим здоровьем рассказывать об этих страстях-мордастях. Буду писать что-нибудь мирное, лирическое, для души. Но проходит время, и сознанием прочно овладевает очередная детективная драма. Черт знает что такое! Может быть это болезнь такая? Впрочем, если это читают, значит это кому-то нужно? Кроме того, автор ничего не выдумывает, а добросовестно переносит на страницы очередного романа все то, что нас окружает. И так… За восемь месяцев до описываемых событий над Россией все так же кружили черные вести. И несчесть им было числа. Захват заложников, Убийство политика, Расправа над журналистом, Взрыв в Чертаново, — извещали заголовки газет. Курс рубля продолжает падать, Голодовка учителей Вологды закончилась трагично, Стремительный рост наркомании и проституции среди несовершеннолетних, Очередная мафиозная разборка в столице, — говорили дикторы с экранов телевизоров. Но люди ко всему привыкают. Привыклю и к подобным сообщениям. Тем более, что им очень скоро предстояло ещё пережить черный четверг — 17 августа. До него оставалась всего чуть-чуть. В тот день с утра над столицей неистовала гроза да такая, какую молодые москвичи отродясь не видывали. Черное небо беспрестанно перечеркивали зигзаги молний. Гремело так, что звенели стекла, будто где-то неподалеку рвались артиллерийские склады. По улицам неслись вспененные потоки воды. К обеду грозовые тучи умчались на север, небо очистилось, показалось солнце. Заиграли солнечными зайчиками многочисленные лужи, заблестел мокрый асфальт, засияли умытые золотые купола церквей. И захолебнулось сердце восторгом от этой красоты. И наполнилось гордостью. Как же хороша наша столица! Русский умом понимает и восторгается красотами Петрова града, Парижа, Лондона, Венеции. Но сердце его принадлежит Москве. Здесь оно отдыхает. Как сказал великий поэт: Здесь русский дух! Здесь Русью пахнет! Москва — русский город от маковки маленькой церквушки на Новом арбате, до булыжника на Красной площади. И глядя на эту красоту, в голове невольно возникали вопросы: Как же так получается, что народ, создавший все это, никак не может устроить такую жизнь, где бы ему чувствовалось тепло и комфортно? Что ему мешает? И тут автор ловит себя на мысли, что он, собственно и взялся за перо, чтобы хоть как-то попытаться ответить на эти вопросы. Что из этого получилось, судить ни ему, — читателям. В четырнадцать часов пятнадцать минут от Ярославского вокзала столицы отошел фирменный поезд Россия и, набирая скорость, принялся мерить версты аж до самого Владивостока. В четвертом купе седьмого мягкого вагона ехали двое мужчин: пожилой, — низкорослый, кряжистый, с простоватым обветренным лицом, единственной достопримечательностью которого был внушительных размеров мясистый нос, и высокий, статный парень весьма приятной, даже интеллигентной внешности. В милицейской картотеке пожилой значился под фамилией Ступа Афанасий Ефимович по кличке Туча и был весьма авторитетным в преступном мире человеком. В свои пятьдесят он был четырежды судим и провел в местах лишения свободы более двадцати лет, что говорило о серьезности совершенных им преступлений. Последний раз он три года назад был осужден американским окружным судом штата Техас к четырем годам лишения свободы, но за примерное поведение досрочно освобожден. Ходили упорные слухи, что это было сделано ни без помощи весьма влиятельных доброхотов из Москвы. Но это так, к слову, так как более точной информацией на этот счет автор не располагает. Молодого звали Вениамином Маратовичем Архангельским. Ни в милицейской, ни в какой иной картотеке он не значился. Он и в милиции бывал лишь когда получал паспорт. Правда, несколько раз штрафовался работниками дорожно-постовой службы за превышение скорости. Но это такие мелочи, о которых и говорить не стоит. К двадцати пяти годам он успел закончить экономический факультет МГУ, прочитать в подлиннике почти всего Шекспира и женится на очаровательной Анжелике Таниной — дочери известного в Москве бизнесмена. После женитьбы его тесть Валентин Иванович поставил Вениамина во главе одной из своих многочисленных фирм. На квартире тестя и произошла его встреча с Афанасием Ступой, во многом предопределившая дальнейшую судьбу начинающего коммерсанта. Несмотря на значительную разницу в возрасте и образовании, они подружились. Вениамину импонировало, что Ступа не пытался скрывать своего криминального прошлого, но и не бравировал этим, был умен, немногословен, искренне переживал за судьбу России. Криминальному авторитету молодой человек так же понравился. Почему? Он и сам толком не знал. Может быть тому виной годы? Возможно. Никогда не имевший прежде ни семьи, ни детей, он в последнее время питал слабость, прямо-таки отцовские чувства к молодым, особенно вот таким — вежливым, ителлигентным, образованным.Их встреча была устроена Таниным с далеко идущими планами. Валентин Иванович был членом недавно созданного Высшего экономического совета страны, объединяющего многих влиятельных людей — видных бизнесменов, банкиров, политиков. Совет работал пока нелегально, но по замыслу его создателей должен был очень скоро взять на себя руководство страной. Ступа и Архангельский получили задание отправмться в Новосибирск и заняться созданием системы безопасности будущего Сибирского правительства. — В настоящее время в Новосибирске находится наш представитель — будущий премьер правительства Сибирской республики Кудрявцев Роман Данилович, — сообщил Танин. — Но нам стало доподлинно известно, что он столкнулся с серьезной оппозицией в лице местных деловых кругов. Подобное положение вещей нас естественно не может устраивать. Мы должны прийти всерьез и надолго. Поэтому ни о какой оппозиции не может быть и речи. Ваша задача — создать свою систему безопасности, которая бы не только выявила всех оппозиционеров, но и уничтожила их. Во имя великого будущего России, мы должны быть беспощадны. Вопросы есть? — Известно, кто возглавляет оппозицию? — спросил Ступа. — Пока лишь на уровне предположения, — ответил Танин. — Это предстоит сделать вам. Кудрявцев введет вас в курс дела. Вы должны стать его главными помощниками. Понятно? И Ступа с Архангельским стали готовиться к поездке. Танин остановил свой выбор на них вовсе не случайно. Дело в том, что криминальный авторитет Туча родился в Новосибирске, там же сделал первые шаги по планете, в шестнадцать лет был впервые судим за вооруженный разбой, а в тридцать четыре года стал лидером в криминальных кругах и получил кличку Туча за крутой нрав и железный характер. Он терпеть не мог никакого инакомыслия и пресекал его на корню. В последние годы многие из его бывших друзей стали весьма уважаемыми людьми в деловом мире города. А Вениамин Архангельский был зятем, то-есть своим человеком, и этим все сказано. Валентин Иванович сам вызвался их проводить на поезд. Они ехали в бронированном Мерседесе по свободной правительственной полосе в сопровождении двух джипов, набитых телохранителями, а встречные постовые отдавали им честь. Танин очень ответственно относился к своей безопасности. И был прав. Передел России ещё не закончился. Шла жестокая борьбы. А в этой борьбе надо было быть на чеку. Береженного Бог бережет, — любил говорить по этому поводу Валентин Иванович. Они заехали в Прагу, где их уже ждал роскошный стол. Не успели они за него сесть, как услужливый официант наполнил рюмки коньяком и, пожелав приятного аппетита, удалился. Танин поднял рюмку, торжественно проговорил: — За наш общий успех! Вы должны осознать всю важность и отвественность вашей миссии. От вас и таких, как вы, очень многое зависит в нашем деле. В настоящее время наш Совет по существу контролирует ситуацию в столице. Но это лишь полдела. Россия — огромная страна. Если мы не возьмем власть в регионах, — все наши начинания обречены на провал. — Все будет нормально, шеф, — заверил его Ступа. — Дай-то Бог! Дай-то Бог! — вздохнул Танин, опрокидывая в рот рюмку. Это была его особенность — по любому поводу и без повода упоминать Бога. Возможно, тем самым он пытался заслужить его особое к себе расположение и получить прощение за свои, мягко говоря, не очень праведные дела. Наверное, что так. Отменный обед и превосходный коньяк сделали свое дело — из ресторана они вышли в приподнятом настроении. Перед вагоном Танин обнял и трижды расцеловал каждого, прочувственно проговорил: — С Богом! Я очень на вас надеюсь, ребята. Не подвидите. — Все будет, хоккей, Валя, — пробасил Ступа и по-панибратски хлопнул Танина по плечу. — Скрутим местных валетов — пикнуть не успеют. Валентин Иванович от этих слов недовольно поморщился. Кажется, этот в законе излишне выпил и потерял чувство дистанции. Экий, право, он, пьяный, — дурак. Сущий нахал! Прямо хунвэйбин какой-то. Каждый сверчок должен знать свой шесток. Во всем должен быть порядок. Иначе нельзя. Иначе вон и его телохранители в приятели к нему полезут. В другое время Танин бы не упустился случая поставить этого зарвавшегося нахала на место. Но сейчас промолчал. Очень многое от него зависело в дальнейшей судьбе самого бизнесмена. Ведь именно он рекомендовал его кадидатуру Высшему совету. Попрощавшись со Ступой и Архангельским и ещё раз пожелав им удачи, Танин, окруженный толпой телохранителей, зашагал прочь. Однако, брезгливая мина шефа не прошла незамеченной Ступой и сильно его разозлила. Оказавшись в купе, он швырнул дорожную сумку на пол и, обращаясь к Архангельскому, в сердцах проговорил: — Говно твой тесть, Вениамин! Чистоплюй! Козел вонючий! Помяни мое слово — он плохо кончит. Благродушная улыбка разом слетела с лица Архангельского. Оно выразило крайнюю степень удивления и недоумения. Он никак не мог понять столь резкую смену настроения своего попутчика. — Да в чем дело, Афанасиий Ефимович?! — озадаченно спросил Вениамин Маратович. — За что же вы его так? — А за то, что морду воротит, сучара! Брезгует. Но ничего, дай срок, мы всех заставим с собой считаться. Он, падла, ещё руки мне будет лизать! — мстительно прохрипел Ступа и зло плюнул на пол. И такая убежденность прозвучала в его словах, что Архангельскому стало не по себе. И он впервые пожалел, что согласился на эту поездку. В это время в купе вошел проводник — молодой рослый мужчина лет тридцати. — Здравствуйте! — вежливо поздровался он и дежурно улыбнулся. — Разрешите ваши билеты. На нем была форменная голубая рубашка с короткими рукавами. Афанасий Ефимович сразу обратил внимание на руки проводника, сильные, мускулистые. Это были руки профессионального боксера или борца. И ещё выправка. У проводника не может быть такой выправки. И Ступа почувствовал, как внутри его будто что-то оборвалось и он шкурой ощутил опасность, исходящую от проводника. Неужели?! Много ещё за Тучей числилось такого, за что он мог оказаться на долгие и долгие годы в лагере особого режима. Где гарантия, что кто-то из его бывших подельников не засыпался и не сдал его со всеми потрохами? Нет такой гарантии. Здесь запсихуешь! Он, чтобы хоть как-то успокоить взбунтовавшиеся нервы, долго рылся в карманах в поисках билета. Наконец, протянул его и внимательно посмотрел на проводника. Простоватое добродушное лицо, равнодушный взгляд серых глаз. Да нет, глупости все это. Показалось. Виной всему его взбунтовавшиеся нервы. Танин, подлюка, испортил настроение. Вот и мерещится, что попало. Проводник свернул билеты трубочкой, раскрыл дерматиновую папку, сунул билеты в предназначенные для них кармашки и, пожелав счастливого пути, вышел. Ступа и Архангельский переоделись в спортивное трико и легли. Вениамин стал читать свежий номер Коммерсанта, а Туча решил вздремнуть. Он любил после обеда поспать часок-другой. Вечером они сходили в ресторан, выпили водочки, плотно поужинали. К Афанасию Ефимовичу вернулось хорошее настроение, а мучившее его днем нехорошее предчувствие окончательно улетучилось. Но среди ночи Ступа внезапно проснулся. Он никак не мог понять, что же его разбудило, но только сердце сжимал страх, да так, что было трудно дышать. Он включил ночник над изголовьем. Огляделся. Все вроде нормально. Вениамин спит и видит сны. Тихо. Но нехорошее предчувствие не давало покоя. Он встал, открыл дверь, вышел в коридор. В обоих его концах находилось по амбалу. Один сидел на откидном стульчике и читал книгу. Другой, облокотившись на поручни, смотрел в темное окно. При появлении Ступы в их позах вроде бы ничего не изменилось. Но Туча был тертым калачом, уже не раз оказывался в подобных ситуациях. Он видел, как оба напряглись и боковым зрением наблюдают за ним. Менты, в натуре! — обреченно подумал. — Век свободы не видать, если это не менты, так-перетак! В разговорах Афанасий Ступа старался избегать блатных словечек. А вот думал зачастую, особенно в критических ситуациях, по фене. Почему? Кто его знает. Но только так лучше думалось. Привычнее. Он вернулся в купе, включил свет, сел на кровать. Вениамин продолжал дрыхнуть, как ни в чем не бывало. Вот кому нечего бояться, — подумал Ступа, с завистью глядя на этого красивого да гладкого пацана. Тот был чист перед Богом и людьми. А с таким багажом прошлого, как у него, Тучи, спокойно спать могут лишь идиоты. Точняк. Если менты здесь, значит сквазанул кто-то из бывших подельников, так-перетак. Тогда почему они его до сих пор не повязали? Но обдумывать сложившуюся ситуацию было некогда. Пора действовать. Надо рвать когти пока не поздно. Ступа метнулся к окну. Хрен с маслом. Окно намертво замуровано. Что же делать? Может разбить? Но чем? Здесь такое стекло, что нужен увесистый булыжник, чтобы с ним справиться. Пока будешь долбиться в него, словно дятел, менты успеют не только повязать, но и рассказать пару анекдотов о том, что на следствии надо говорить правду и ничего, кроме правды. Смешные они, менты. Да, но что же делать? Придется пробиваться с боем. Ничего другого не остается. Попадать на зону у него нет никакого резона. Нет, только не это. В его годы он может и не дожить до воли. Точняк. Он разбудил Архангельского. Тот спросонья испуганно таращил на Ступу глаза и никак не мог врубиться, что же произошло. — А? Что? Какие менты? О чем вы, Афанасий Ефимович? — Милиция, говорю, за нами пришла. Собирайся. — Милиция? Но при чем тут милиция?! Ведь мы ещё пока ничего, так сказать, противозаконного? — Это ты потом на суде объяснишь, — усмехнулся Ступа. — Одевайся. Попробуем слинять. — В каком смысле? — ещё больше испугался Архангельский. — В самом прямом. С поезда сигать будет. — Нет-нет! Только не это. Я… Я… Я боюсь! — жалко пролепетал Вениамин и расплакался. Гладкие его щеки мелко тряслись. Трус, — подумал Ступа, с презрением глядя на него. Промахнулись боссы с выбором. Этот сходу всех сдаст, все ментам выложит. Точняк. Уговаривать Вениамина у Ступы не было ни времени, ни желания. Да и вряд тут уговоры помогут. Трус понимает только одного. — Разговорчики в строю, мать-перемать! — заорал он. — Живо одевайся, а то пасть порву! — Ага. Я сейчас, — трусливо проговорил Архангельский и трясущимися руками стал напяливать костюм прямо на трико, Ступа надел пиджак, брюки аккуратно свернул и положил в сумку. Достал из неё пистолет, снял с предохранителя, передернул затвор, дослав патрон в патронник. Сунул пистолет в боковой карман пиджака. Деловито констатировал: — Порядок. Наблюдая за действиями воровского авторитета Архангельский едва не лишился чувств. — Это что это вы еще, Афанасий Ефимович?! Это зачем это?! — Молчать! — рявкнул на него Ступа. — За мной! Он взял сумку и, приоткрыв дверь, выглянул в коридор. Слева в его конце мент продолжал читать книгу. Справа никого не было. Это была удача. — Бежим! — проговорил он и, выскочив в коридор, побежал к свободному тамбуру. Архангельский последовал за ним. Но, вдруг, у них на пути, будто из-под земли вырос проводник и загородил проход. — Одну минуту, — строго проговорил он. — Это вы куда? Ситуация Ступе казалась критической. Раздумывать было некогда. Он выхватил пистолет и дважды вытрелил в грудь проводника. Тот громко вскрикнул и упал. Путь к тамбуру был свободен. Но, когда они оказались в тамбуре, на голову Ступе обрушился страшной силы удар, гася сознание. Пришел в себя он лишь через пару дней в ментовской больнице. Вспомнив последние события, с тоской подумал: Теперь меня наверняка шлепнут. Мента они мне не простят ни при каком раскладе. Точняк.

Глава вторая: Беркутов. Неожиданное открытие.

Может быть кому-то и нравятся эти ночные дежурства. Романтика там, героические будни! Но лично я проходил все это ещё в пятом классе. Определенно. В гробу бы я их видел, эти ночные бдения. Они нарушают мое и без того хрупкое душевное равновесие. И потом, уповать на счастливый случай — авось повезет и мы обнаружим и задержим преступников, все равно, что ловить блоху в Аравийской пустыне. Мартышкин труд. Ничего так не утомляет и не раздражает, как подобная бестолковщина. Дурота какая-то, если не сказать больше! Удивляюсь Рокотову. Толковый мужик и, вдруг, такое… Впрочем, его тоже можно понять. В последнее время разбойные нападения посыпались, как из рога изобилия. Они портили всю статистику. Шефу наверняка звонили из Москвы и требовали принять меры. Вот он и принял — усилил ночное патрулирование города. Однако, мне и моим коллегам от этого не легче. Потому можете представить, в каком настроении я утром возращался домой? Понять это невозможно. Это надо видеть, или оказаться в моей шкуре. Я был мрачным и злым, как тысяча чертей вместе взятых, а мир казался таким серым и кислым, что было лишь одно желание — поскорее дотащиться до кровати и вырубиться, чтобы не видеть его минут эдак шестьсот. Может, за это время в нем что-то изменится. Хотя, вряд ли. И тут у своего подъезда рядом со скамейкой я увидел маленькую замарашку лет пяти, не больше. Она горько плакала, кулачками размазывая по лицу слезы. Разве ж я мог проити мимо этой несчастной малютки? — Ты почему плачешь, девочка? — спросил. — Тебя кто-нибудь обидел? — Дя, — пуще прежнего заревела она. — И кто же тот нехороший человек? — Дядя. — А ты чья будешь? — Мамина. — Ты потерялась? — Дя. — А где ты живешь? — Здеся, — девочка указала на дверь подъезда. Глазенки испуганные, круглые, лицо в грязных разводах от слез, волосы всклокоченные. Странно, откуда же она такая? Никогда её прежде здесь не видел. А девчушка прихорошенькая. Если её умыть, причесать, приодеть, то будет просто чудо, а не девочка. — Тебя как зовут? — Настя. — Очень красивое имя. А меня дядей Димой. Из какой же ты, Настя, квартиры? — Тлидцать четвелтой, — ответила она. Я ещё больше удивился. Она назвала номер моей квартиры. Вероятно спутала дом, — решил. Девочка явно заблудилась. — Замечательно. Я тоже живу в тридцать четвертой квартире. Хочешь посмотреть? — Дя. — Она доверчиво протянула мне ручонку. Удивительное дело, но дети всегда испытывали ко мне доверие, чего не скажу о взрослых. Те принимали меня за кого угодно, но только не за порядочного мента. Определенно. Взявшись за руки мы поднялись на четвертый этаж. Открыл дверь ключем, распахнул. — Пра-ашу, мадам. Настя безбоязненно шагнула через порог. Я вошел следом. Включил в коридоре свет. — Дима, а я тебя… — послышался из кухни голос Светланы, а вслед за ним показалась и она сама. Увидела маленькую гостью, и с ней произошло что-то совершенно непонятное. Лицо выразило испуг, глаза округлились то ли от удивления, то ли от страха. — Настенька! Господи! — закричала она, ринувшись к девочке. Подхватила её на руки, прижала, принялась осыпать её лицо поцелуями. Запричитала: — Что же он, изверг, с тобой сделал, моя хорошая! А я стоял дурак дураком, ничего не понимая в происходящем. Что же все это значит? Отчего один лишь вид несчастной малютки вызвал у Светланы столь бурную реакцию? И откуда она её знает? Где-то я шибко сообразительный. А тут будто заклинило. Определенно. Нет, шестое чувство мне подсказывало об истинных причинах разыгравшейся на моих глазах сцены. Но я попытался заглушить его голос уже на корню. Иначе получался сплошной атас. Это бы значило, что около полутора лет Светлана вешала мне лапшу на уши. Нет-нет, только не это. Иначе я окончательно потеряю к себе всякое уважение. Решил обратиться за помощью к самой Светлане. Спросил: — Ты может быть объяснишь? Она виновато взглянула на меня и извиняющимся тоном сказала: — Это моя дочка, Дима. Ни хрена себе заявочки, да?! Нет, шестое чувство меня и на этот раз не обмануло, и я из крутого, сообразительного и уверенного в себе мужика стремительно превращался в этакую, хлюпающую носом бестолочь, мучающуюся вопросом: для какой такой цели я родился и все ли правильно сделал в этой жизни? А стоящая передо мной и ждущая ответа красивая женщина, которую я без законных на то оснований называл своей женой и которую без памяти любил, вообще неизвестно кто, так, сомнительная особа с весьма сомнительным прошлым. Ситуация! Обхохочешься. Да? И тут зазвонил телефон. Я обрадовался ему, как ребенок радуется новогодней елке или дню рождения. Схватил трубку, будто это была эстафетная палочка на новом этапе жизни. — Алло!! — свирепо заорал. — Дмитрий Константинович, что с вами?! — услышал обеспокоенный голос Рокотова. — Со мной? Ничего особенного. Это мы с женой спорили — чья очередь выносить мусорное ведро. — Ну-ну. А я думал, что крыша дома обвалилась… Мне только-что сообщили, что около станции метро Речной вокзал в перестрелке убит какой-то мужчина. Вы бы не съездили? — Я готов. Мой поспешный ответ несколько озадачил шефа. Он настроился услышать от меня массу возражений, что я, мол, до того устал после дежурства, что не в состоянии даже выполнить естественные потребности организма, а что говорить о задании и тэдэ и тэпэ.. Рокотов видно по инерции, продолжал: — Я конечно понимаю, что вы после дежурства, но мне больше некого послать. — Ноу проблем, товарищ полковник. Только мне нужна машина. Мой Мутант сильно приболел. — Что?… Ах, Мутант. Конечно, конечно. Машина будет у вашего подъезда через десять минут. Оперативные работники Октябрьского управления уже на месте. Потом доложите, что там случилось. — Хорошо, Владимир Дмитриевич. Во время телефонного разговора Светлана стояла, прижимая дочку к себе, и смотрела на меня так, будто я только-что был приговорен судом к пожизненному заключению. Настя что-то радостно лопотала, называя её мамой. Я положил трубку и пулей вылетел из квартиры. Видеть эту женщину было свыше моих сил. Тем более, — с ней разговаривать. Около станции метро Речной вокзал я встретил довольно большую толпу любопытных. С трудом продравшись сквозь плотное кольцо оцепления, увидел лежащим навзничь на земле труп крупного парня лет двадцати пяти. Его правая рука все ещё продолжала сжимать пистолет ТТ. На тыльной стороне руки рядом с большим пальцем выколото: Буряк. Вероятно это была его кличка. Скорее всего. Где-то когда-то я уже встречал эту кличку. Попытался напрячь память. Но вспомнить не смог. Сюда бы моего друга Сережу Колесова с его феноменальной памятью на имена и клички. Он бы сейчас выдал полную информацию о потерпевшем. Около трупа суетился маленький и подвижный следователь прокуратуры с хитрым лисьим лицом и тучный и медлительный судмедэксперт Владимир Заварзин. Технический эксперт, старший лейтенант, ходил возле трупа кругами, что-то высматривая на земле. Здесь же стояли и ждали указаний ребята из уголовного розыска Октябрьского управления капитан Виктор Купрейчик и второй, мне незнакомый. Я поздоровался. Мне недружно ответили. Подошел Купрейчик, протянул руку. — Здравия желаю, товарищ майор! Я ответил крепким рукопожатем. — Привет, Виктор! — Кивнул на технического эксперта. — Что он ищет? — Вторую гильзу. Гильзу от макарова нашел, а от ТТ не может. — А она должна быть? — Да. Свидетели утверждают, что было два выстрела. Причем, первым стрелял этот, — капитан указал на труп. — Ясно. — Я повернулся к толпе, прокричал: — Господа! Объявляется конкурс на самого счастливого и удачливого человека среди вас. Кто первым найдет пистолетную гильзу, тот удостоится поцелуя самой красивой девушки Новосибирска. Если конкурс выиграет женщина, то её целый день будут носить на руках самые лучшие люди уголовного розыска. Мои слова явно заинтересовали присутствующих. Толпа тут же распалась на отдельные индивидуумы, рискнувшие попытать счастье и ухватить удачу за куцый хвост. И уже через пару минут раздался радостный возглас: — Нашел! — Ко мне подошел счастливый улыбающийся парень. На ладони вытянутой руки он, как дорогую реликвию, держал пистолетную гильзу. — Вот. Я взял гильзу. Пожал парню руку. — Спасибо, товарищ! Вы оказали нам неоценимую услугу. Благодарное человечество всегда будет помнить ваш благородный поступок. — А поцелуй? — обескураживающе улыбался парень. — Ах, да, извините, чуть было не забыл. Оставьте свой адрес. Мы пришлем его вам по почте. — Ну ты даешь! — рассмеялся парень, качая головой. — Придумал тоже. Героя вновь поглотила толпа. Я протянул гильзу эксперту. — Держи, старший лейтенант. — Спасибо! — отчего-то полагодарил тот и положил гильзу в полиэтиленовый пакет. — Что ты обо всем этом думаешь? — спросил я Купрейчика. — Похоже на очередную мафиозную разборку, — ответил он. А мне, если честно, было глубоко безразлично, что здесь произошло. Определенно. Говорил я и действовал, скорее, по инерции. Плевать я хотел с верхней полки на все эти разборки, убийства и прочее, когда моя личная жизнь получила глубокую пробоину и вот-вот пойдет ко дну. Провались все пропадом!

Глава третья. Дронов. Секретный агент.

У меня было такое ощущение, что за мной следят. Нет, самой слежки я не заметил, но ощущение не проходило и с каждым днем только усиливалось. Попытался вспомнить, когда оно появилось. Скорее всего оно возникло буквально на следующий день после разговора с генералом. Точно. Но об этом разговоре, кроме нас двоих, никто не мог знать в принципе. Генерал сообщил, что Москва убеждена будто в нашем управлении действует шестерка мафии и что для его выявления к нам направлен специальный секретный агент. Моя задача — оказать ему посильную помощь. О времени его прибытия даже генерал ничего не знал. И вот, на следующий день после этого разговора возникло это ощущение. Чертовщина какая-то! Впрочем, это могут быть просто мои глюки. После того, как год назад меня неоднократно пытались убить, нервы совсем стали ни к черту. Ведь главный мой оппонент и личный враг Кудрявцев продолжал оставаться на свободе. А от него и его компании каждую минуту можно было ждать любой пакости. Неужели в нашем управлении вновь завелся стукач? Выходит, что так. Мои размышления прервал телефонный звонок. Звонил генерал. Спросил: — Он не объявлялся? Я сразу понял о ком идет речь. Ответил: — Нет, товарищ генерал. — Странно. Меня заверяли, что он будет с минуты на минуту. Юрий Валентинович, после обеда зайдите ко мне, есть разговор. — Хорошо. Посмотрел на наручные часы. Уже обеденный перерыв. На обед я езжу домой. От столовской пищи у меня изжога. Когда сел в свои Жигули, то почувствовал, как в спину мне уперся ствол пистолета и одновременно раздался спокойный насмешливый баритон: — Здравствуйте, Юрий Валентинович! Надеюсь, у вас достаточно благоразумия, чтобы вести себя соответственно обстановке? Как ни странно, но я вдруг почувствовал облегчение. Мучившие меня последние дни ощущения не были моими глюками, а нашли реальное подтверждение. И скоро я узнаю, кто меня вел и с какой целью. Взглянул в зеркало заднего вида и увидел симпатичное широкоскулое лицо, умные и внимательные темно-карие глаза. Наши взгляды встретились. Мой непрошенный гость усмехнулся. — Кто вы? — спросил я. — Думаю, что очень скоро я смогу удовлетворить ваше любопытство. — Что вам от меня нужно? — Нам необходимо поговорить. — Я слушаю. — Здесь обстановка не совсем располагает к откровенному разговору. — А вы уверены, что он у нас получится? — В определенной мере. — И что же вы предлагаете? — Поехать за город. — И куда же конкретно? — Право выбора я оставляю за вами. Но это должно быть место, где бы нам никто не смог помешать. — Может быть в сторону Бердска? — Мне все равно. Я не очень-то знаком со здешними местами. Но ещё раз вынужден предупредить, что всякая попытка освободиться или оказать сопротивление могут вам дорого стоить. Надеюсь, вы это понимаете? — Понимаю, — подтвердил я, заводя мотор. Он мог бы и не предупреждать. Меня сейчас больше всего интересовало — кому и для какой цели я понадобился. Больше мы не разговаривали. Скоро город остался позади. Миновали академгородок. У поселка Кирова я свернул с трассы, проехал поселок, углубился в лес. Через пару километров вывернул на лесную дорогу и метров на четыреста углубился в лес. Остановил машину. Спросил: — Это место вас устроит? — Вполне, — ответил мужчина и вдруг ударил меня рукояткой пистолета по голове. Я потерял сознание. Пришел в себя лежащим на траве. На руках были наручники. Незнакомец стоял поодаль, прислонившись к березе, курил. Теперь я мог как следует его рассмотреть. На вид он был примерно моего возраста — тридцать два — тридцать четыре, рост около 175, крепкого спортивного телосложения. Судя по выправке, военный или бывший военный. Открытое несколько простоватое лицо. Умные глаза. Внешности он был приятной, но не запоминающейся. Кто же он такой? На боевика мафии мало похож — слишком интеллигентен. Впрочем, здесь я не прав. И там всякие встречаются. Увидев, что я пришел в себя, мужчина выбросил окурок в траву, приветливо улыбаясь, сказал: — Будем знакомы, Юрий Валентинович. Разрешите представиться. Майор ФСБ Павел Владимирович Тонков. — Вот как! — удивился я. — Это о вашем прибытии нас предупреждала Москва? — Именно. — Тогда я не понимаю, для чего вам понадобилось разыгрывать весь этот пошлый спектакль? — И даже не догадываетесь? Поведение майора было непонятным, нервировало. Чего он добивается? Ответил раздражено: — Что вы хотите этим сказать?! О чем я должен догадываться? Тонков делано рассмеялся. — Да вы артист, Юрий Валентинович! — разыграл удивление. — Очень правдоподобно прозвучало. Очень. — Прекратите поясничать, майор! И потрудитесь ответить — что все это значит? Улыбка покинула лицо Тонкова. Оно стало жестким, неприятным. Глаза — злыми, колючими. Медленно, раздельно проговорил: — А вот этого не надо, подполковник. Не надо на меня орать. Я этого не люблю. И давай договоримся — вопросы здесь задаю я, а ты будешь на них отвечать. В противном случае, тебя ждут большие осложнения. Понятно? — Мы что, уже на ты? У майоры была неприятная привычка щурить глаза, будто смотрел на солнце. Возможно, таким образом он хотел скрыть от меня свои тайные мысли? Возможно. После довольно продолжительной паузы, он сказал: — Итак, первый вопрос: с какого времени ты служишь мафии? Нелепее вопроса трудно было придумать. И все же я понимал, что он задан совсем не случайно. Именно за ним скрывается отгадка происходящему. Что же все-таки случилось? Отчего вопрос этот возник в принципе? Тонкова относительно меня кто-то дезинформировал? Нет. Тогда бы об этом знал генерал и обязательно предупредил. Наш недавний телефонный разговор свидетельствует об обратном. Тогда что же? Возможно, с майором что-то случилось по прибытии в наш город и теперь он пытается выяснить причины этого? Очень даже может быть. — Вы, Павел Владимирович, видно перегрелись на солнце, потому и несете подобную ахинею, — ответил. Он подошел и точным выверенным ударом пнул меня по почкам. От сильной боли у меня перехватило дыхание, на глаза невольно навернулись слезы. — Я ведь тебя, подполковник, кажется предупреждал. — Правой рукой он схватил меня за грудки, волоком подтащил к машине, посадил, прислонив к дверце, наотмашь хлестко ударил по лицу, Закричал в бешенстве: — А ну отвечать! — Вы псих, майор, — спокойно ответил. — Вам лечиться надо. Пока вы не объясните, что все это значит, я отвечать отказываюсь. Он неожиданно беззлобно рассмеялся, сел на траву, вновь закурил, долго щурился на меня, бормоча под нос какой-то незатейливый мотивчик. Затем встал, выбросил окурок в траву, долго выхаживал в задумчивости взад-вперед. Остановился передо мной, широко расставив ноги и покачиваясь с носков на пятки. У меня возникло ощущение, будто я участвую в каком-то театральном действии — уж слишком неестественным, даже нарочитым было поведение Тонкова. Рукоприкладство, истерика, а теперь вот — показное благодушие. Перед кем он тут, как сказал бы мой друг Дима Беркутов, выстебывается? Непонятно. Наконец, майор нехотя проговорил: — Мафия была информирована о моем приезде и устроила мне горячий прием. Мой визит в ваш город мог закончиться ещё не начавшись. Мне просто повезло. Что вы можете пояснить по этому поводу? Одна из моих версий подтвердилась. Да, но каким образом мафии стало известно о прибытии агента? Возможно, генерал рассказал об этом ещё кому-то? Исключено. Иначе бы он не стал предупреждать, что об этом, кроме нас двоих, никто не должен знать. Тонков ждал ответа. Его лицо казалось равнодушным к происходящему, даже безмятежным. И лишь статичная поза и чуть замедленные движения руки, державшей новую сигарету, свидетельствовали насколько он напряжен и боковым зрением контролирует каждое мое движение. Я спросил: — Судя по вашим действиям, вы решили, что мафию информировал я? Он вновь долго щурился на меня, и походил на кота, греющегося на солнце. И мне вновь показалось, что майор гонит передо мной картину. Если это так, то для чего это ему нужно? А может быть он просто-напросто дурак? Нет, дураку вряд бы поручили серьезное дело. Тогда — что? Попробуй отгадай. — Но, Юрий Валентинович, согласитесь — у меня есть к тому основания. Верно? — Не буду это оспаривать. Так что же с вами произошло? — Два дня назад около станции метро Речной вокзал на меня напали четверо бандитов и пытались убить. — Я слышал про этот случай. Так это были вы? — А вы все ещё в этом сомневаетесь? — Насмешливо спросил Тонков. — Нет. но… Но там был труп. — Смею заметить, что он стрелял первым, но, к счастью для меня, промахнулся. Я же не имею обыкновения промахиваться. Да… Кто в вашем управлении знал о моем прибытии? — Двое. Я и начальник управления. — В генерале вы уверены? — Уверен. — Тогда каким образом произошла утечка? — А вы уверены, что она произошла в нашем управлении? Отчего вы уверены, что мафию не информировала Москва? — Да? — озадачился Тонков. — Я об этом, как-то не того… Вполне вероятно, что вы окажитесь правы. — Он достал ключ от наручников, подошел ко мне, наклонился, открыл замки. — Извините, Юрий Валентинович, за то, что здесь произошло, но надеюсь, вы меня поймете. — Я понимаю, — ответил вставая и разминая запястья. А затем, ударил его в солнечное сплетение. Он разгадал мои намерения в самый последний момент и не успел сгрупироваться и напрячь пресс. Свалился, будто сноп к моим ногам, пытаясь ухватить открытым ртом воздух. — Вот теперь мы квиты, — сказал я удовлетворенно. Отдышавшись, он встал, добродушно рассмеялся и сказал: — Вот теперь я поверил вам окончательно.

Глава четвертая: Башутин. Воспоминания.

День. Ночь. День. Ночь. День. Ночь. Похожие друг на друга, как сиамские близнецы, наполненные ненавистью, злобой и холодом безвременья. Кто я? Что я? И зачем я? Каждая ночь была забита кровавыми кошмарами, а каждый день лишь усиливал вселенский хаос, являл собой лишний пример бессмысленности и никчемности человеческого существования. Жизнь развивалась по своим, непонятным и недоступным человеку законам, которые я ни осознать, ни, тем более, повлиять на них был не в состоянии. Моя судьба однажды раскололась надвое. Первая её половина, наивно верившая в честь, долг, порядочность, осталась в прошлом. Вторая — холодная и циничная, уже ни во что и ни в кого не верящая, стала сутью моей теперешней жизни. Произошло это около двух лет назад. Утро тогда выдалось непривычно тихим, робким, ласковым, совсем невоенным. Оно вызревало, все более наливалось малиновым звоном. К запахам пороха, гари, пота, крови — привычным на войне, примешивались запахи спелой зелени, проколенного солнцем асфальта и раненного дерева. На войне страдают не только люди, но и любая живая плоть. Лишь камни к ней равнодушны. Впрочем, как знать, может быть даже камни чувствуют боль. Вполне возможно. Большие военные начальники и политики обещали закончить войну до наступления весенней распутицы и появления зеленки — союзницы боевиков, но, теперь уже очевидно, что они в очередной раз ошиблись в своих прогнозах. А, может быть, совсем наоборот — именно к этому и стремились. Кто знает, кто знает… Утро это напомнило мне родное село Выселково, рыбалки на таежном озере Глубоком, походы с пацанами в дальние пищеры за синим лесом, где хохотало эхо и где, по рассказам взрослых, прятались колдуны и лешие. Воображение носило меня по раздольным полям, наполненным солнцем и пронзительным миллионноголосым звоном поющих кузнечиков, обжигало босые ноги холодной росой, бросало рагоряченное тело с высокого обрыва в реку. Какая же это была замечательная пора — пора душевного мира и покоя, когда не ломаешь голову над смыслом бытия, нет, ты ощущаешь его каждой клеткой молодого тела, каждым глотком смолянистого воздуха, каждой взметнувшейся ввысь мыслью. Вот он, Я — маленькая мыслящая частица мироздания, творение Космоса, а потому обречен на бессмертие. Это же так просто. Да, тогда все казалось простым и понятным. Кто бы мог предположить, что такое чудесное утро родит подобного безобразного монстра?! День выскочил на свет длинной очередью крупнокалиберного Дегтярева, огромный, страшный и тяжелый, как танк, и покатил по моей судьбе, как по минному полю. Дегтяреву ответили сразу несколько Калашниковых. И началось! Здание вокзала беспрестанно содрогалось от разрыва мин и гранат. В воздухе висела мелкая известковая пыль. Было трудно дышать. Но дудаевцы били по левому крылу вокзала, откуда раздалась пулеметная очередь. Это была моя маленькая хитрость. Я специально послал в левое крыло здания прапорщика Максима Задорожного с Дегтяревым для того, чтобы сбить с толку противника. Сам же с оставшимися бойцами находился сейчас в правом крыле вокзала — небольшом зале ожидания. Огляделся, с трудом различая в известковом тумане фигуры оставшихся в живых товарищей. Шестеро. Из восемнадцати парней осталось шестеро. Таких замечательных парней потеряли! Сердце сжалось, стало твердым и колючим. Кроме ненависти и лютой злобы к тем, кто развязал эту кровавую никому ненужную и непонятную бойню, в нем ничего не осталось. Каждый из этих парней стоил тысячи бездарных лживых политиков. Трупы ребят приказал сложить в одной из комнат левого крыла вокзала. Теперь они похоронены под грудой обломков, до конца выполнив свой воинский долг. Только стоило ли его выполнять? Вот вопрос. В последнее время подобные вопросы все чаще и чаще стали меня посещать. В душу закрадывались сомнения и тревога. И я уже не мог твердо и уверенно, как это делал прежде, сказать: Я выполнял приказ. Нет, сейчас так просто от этих вопросов не отделаешься. Сомнения, сомнения. Они выбивали почву из под ног. Я начинал чувствовать себя дурак дураком, ничего не понимающим в происходящем. Крутой, всегда уверенный в себе и никогда не унывающий командир роты спецназа капитан Виктор Башутин, каким я был ещё совсем недавно, все больше начинал походить на какого-то рефлексирующего маменькиного сынка. Факт. Во мне что-то рушилось и распадалось на молекулы и атомы. И остановить, или хотя бы затормозить этот процесс я уже был не в состоянии. Пару дней назад я получил от полковника Гуляева задание захватить здание железнодорожного вокзала Гудермеса. Я командовал группой спецназа, состоящей из восемнадцати опытных, проверенных в деле бойцов. — Сколько там дудаевцев? — спросил. — По нашим данным, около роты, — ответил полковник. Зная своих парней, я был уверен, что выбить противника из здания вокзала не составит большого труда. Но вокзал — стратегический объект, и с его потерей дудаевцы вряд ли смиряться, а потому попытаются его отбить. Бойцов спецназа учат проводить молниеносные операции по захвату и обезвреживанию боевиков, осуществлению терактов в тылу противника, освобождению заложников. Оборона — не наш конек. Длительное время удерживать вокзал моя группа не сможет. Я это очень хорошо понимал и поделился своими сомнениями с полковником. — Ваша задача — захватить здание, капитан, — отчего-то раздражено проговорил Гуляев. — Его оборону будет осуществлять армейский батальон. Понятно? — Понятно, — кивнул я. Гуляев недовольно поморщился. Он очень не любил неуставных ответов. Но дело обстояло гораздо серьезнее, чем мне тогда казалось. Полковник был мрачен, прятал от меня глаза вовсе не потому, что ему не понравился мой ответ. Вовсе не поэтому. Просто полковник знал гораздо больше, чем положено было знать мне, капитану. Знал он, к примеру, что никакого армейского батальона нет и не будет. Армейские подразделения по непонятной причине покинули город, обнажив в обороне огромные бреши, через которые боевики беспрепятственно проникли в город и фактически овладели им. Но от этого знания Гуляеву было не легче. Он, так же, как и я, ничего не понимал в происходящем. Что происходит? Почему командир армейских подразделений полковник Речкуновский дал приказ оставить город, даже не предупредив его об этом? Почему?! Выполнял приказ своего командующего? Тогда, отчего командование Гуляева требует удержать город любой ценой? Здесь уже могла вестись речь не об отсутствии взаимодействия между армией и МВД, а о прямом предательстве. Поэтому, направляя мою группу на вокзал, полковник наверняка знал, что посылает её на верную смерть, понимал, что восемнадцать даже таких классных бойцов удержать вокзал при всем желании и отваге не смогут. К сожалению, понял я все это гораздо позже. Отвернувшись, полковник сухо бросил через плечо: — Тогда выполняйте приказ, капитан. Счастливо вам. Штурм вокзала продолжался не более десяти минут. Жалкие остатки роты дудаевцев позорно бежали. Группа потеряла первого бойца. Я доложил Гуляеву о выполнении задания и спросил, когда будет обещанный батальон. — Ждите, — ответил полковник. Это было последним, что услышал я от полковника. Позже узнал, что через полчаса после этого разговора штаб полковника Гуляева был захвачен дудаевцами. А мертвая голова самого полковника в нелепой душманской шляпе и с сигоретой во рту, нанизанная на гранатомет несла караул у входа в штаб. Боевики показывали на неё пальцами и покатывались от хохота. Страшным и жутким был юмор у победителей. Но об этом я узнал лишь полгода спустя, когда судьба свела меня с одним из дудаевцев, участвовавшем в штурме вокзала. Тогда я ничего этого не знал, и продолжал настойчиво запрашивать: — Первый, первый, я двенадцатый. Ответьте двенадцатому… Первый, где обещанный, мать вашу, батальон?!… Ни ответа, ни привета. Атаки дудаевцев возобновлялись каждый час. И вот в группе осталось лишь шестеро бойцов. И я понял, что новой атаки нам не выдержать. Это был конец. Жалко было умирать в двадцать девять лет. Грустно, что так и не обзавелся семьей, что после меня никого не останется. Глупо как-то все сложилось в жизни. Глупо и нелепо. Неужели я родился лишь для того, чтобы умереть в двадцать девять? А почему мне должно повезти больше чем двенадцати моим парням, лежавшим сейчас под грудой развалин? Невеселые, очень невеселые мысли бродили в моей голове в тот момент. Взрывы прекратились. Наступила тишина. Осела известковая пыль. Минут через пять боевики поднимутся в новую атаку. Чем она закончится, нетрудно угадать. Ко мне подполз старший лейтенант Александр Первенцев. Его лицо, покрытое толстым слоем известковой пыли, напоминало гипсовую маску. — Что будем делать, Витек? — спросил он хриплым простуженным голосом. — Спроси что-нибудь полегче, — горько усмехнулся в ответ. — Похоже, нас здорово кинули, командир. — Похоже, — согласился я. — Вот суки! — в сердцах долбанул Первенцев кулачищем по полу, отчего поднялось легкое облачко пыли. — У тебя закурить не осталось? — Откуда. У самого уши пухнут. — Парни! — окликнул Александр ребят. — Есть у кого закурить? — У мене е, товарищ старший лейтенант, — откликнулся старшина Иван Семисчастный. — А что ж ты молчишь?! — обрадовался Первенцев. — Волоки сюда. — Ага. Я счас. — Через минуту Иван оказался рядом с офицерами. Круглое полное лицо его святилось веселостью и добродушием. Он протянул пачку Примы Первенцеву. — Вот, закуривайте, товарищ старший лейтенант. Пачка была нераспечатанной, чему удивился и ещё больше обрадовался Александр. — Ну ты даешь! Откуда ж такое богатство? — Заначка, — хитро усмехнулся старшина. — Ну, хохол! Правильно говорят, что где хохол побывал, там еврею делать нечего. — Первенцев раскрыл пачку, протянул сигарету мне. — Закуривай, командир. Я закурил, с наслаждением затянулся крепким горьковатым дымом. Странно устроен человек, — невольно подумал. — Радуются, словно дети, такой малости. А ведь через пару минут эта сигарета может оказаться последней в их жизни. И каждый это понимает. Но пока теплится в теле жизнь, теплится в нем и надежда. Все правильно. Иначе бы невозможно было жить. К нам подползли остальные бойцы: прапорщик Максим Задорожный, сержанты Сергей Звонарев и Вадим Лачугин. Это был наш последний совместный перекур на той войне. А я смотрел на парней, и сердце маялось бессилием чем-то им попомочь. Каждый из них был мне близок и дорог и за каждого я готов был бы отдать жизнь, если бы точно знал, что это поможет. Также дороги были и те двенадцать, похороненные теперь под грудами здания вокзала. Одно утешает, что за их смерть дудаевцы заплатили очень дорогой ценой. А впрочем, какое это утешение. Если бы на этой войне все бойцы были такими же, как мои парни, то она давным бы давно закончилась. А то понагнали восемнадцатилетних пацанов, не нюхавших пороху, против хорошо обученных и тренированных горцев. Кто же мог до такого додуматься? Чего здесь больше — головотяпства или предательского умысла? Здесь задумаешься. Чего же ждут боевики? Отчего не начинают? Будто подслушав мои мысли, Первенцев сказал: — Сейчас начнут. Только чем будем обороняться, Витек? У каждого осталось по боекомплекту. — Этим и будет, — хмуро ответил. — А у тебя есть другие предложения? — Мотать надо отсюда, пока не поздно. В это время с разных сторон заработали крупнокалиберные пулеметы. Дудаевцы начали новую атаку. — Поздно, Шура. Поздно. — Я оглядел парней. — Всем занять свои места. Приготовиться к отражению атаки. Экономить патроны. Удивительно, но и эту атаку нам удалось отбить. Скорее всего, дудаевцы решили не рисковать. Их потери и так были очень значительны. Теперь начнут утюжить минами все здание. — Даже не верится, что я ещё жив, — с нервным смешком проговорил Первенцев. — Потери есть?! — громко спросил я и с замиранием ждал ответа. — Звонарь убит, товарищ капитан, — ответил Семисчастный. — А Лачугин ранен в голову. Без сознания. — Суки! — заскрепел зубами Александр. Четверо, — подытожил я. Это конец. Схватил микрофон, в бешенстве закричал: — Первый! Первый! Ответь двенадцатому!… Что ж ты, козел, молчишь?! — Почему я это делал? Непонятно. Надеялся на чудо, — а вдруг?! Нет, я уже ни на что не надеялся. Вероятнее всего, делал это от растерянности и бессилия. Наверное, так. Неожиданно мне ответил ровный и насмешливый баритон с едва заметным акцентом: — Вах, вах! Виктор Михайлович, я вас не узнаю. Такой заслуженный капитан спецназа, а кричишь, как худая баба. Я был поражен даже ни тем, что бандит вышел на связь (это случалось довольно часто), а его осведомленностью. Тот знал не только подразделение, которое против него сражается, но даже имя и отчество командира. Это о многом говорило. От неожиданности не нашелся, что ответить. — Что молчишь, командир? — послышался тот же голос. — Удивлен, откуда я тебя знаю? — Наглый смех. — Мы знаем все, особенно о таких людях, как ты, капитан. Мы даже знаем чем вся эта катавасия закончится. Труба ваше дело, ребята. Предали вас ваши начальники. И сколько бы вы не дергались и не проявляли чудеса героизма, все равно будет по нашему. А потому предлагаю перейти на нашу сторону. Нам такие специалисты очень нужны. — А хо-хо, не хо-хе, сучара?! — прокричал Первенцев. — Где ты видел, козел, чтобы спецназ сдавался? — А это кто ещё такой?! — делано удивился бандит. — Уж не старший ли лейтенант Первенцев Александр Семенович? Искренне рад слышать вас живым и невредимым. Это было уже слишком. — Ты кто такой, подонок?! Откуда меня знаешь?! — прокричал Александр. Вновь послышался самоуверенный и наглый смех. — А ты, Александр Семенович, как всегда, груб и невыдержан. Из-за этого ты уже однажды был разжалован из майоров в лейтенанты. Однако, жизнь, похоже, тебя ничему не научила. И я с прискорбием вынужден это констатировать. Однако, мое предложение остается в силе. Гарантирую жизнь и хорошую зарплату в долларах. — Засунь эти доллары себе в задницу! — зло проговорил Первенцев и отключил рацию. Повернулся ко мне. — А ведь он прав, Витек, — кинула нас родина, крепко кинула. Мы за неё пупы рвали, жизнью рисковали, парней теряли, а она нас кинула. Она заодно с этими шакалами. Мог бы и не объяснять. Я все это и сам понял. Значит, все зря, все напрасно? И смерть ребят и все остальное? Горько и холодно было на душе. С самого начала мы все были в заложниках у грязных политиков. Выходит, что так. Сволочи! Как же я их сейчас ненавидел! И тех, кто в Москве, и военных начальников, боевиков. Всех! Как ненавидел! Что же делать?! Что делать? Первенцев, Задорожный и Семисчастный смотрели на меня хмуро и выжидательно. По лицу старшины текли слезы, оставляя две грязные борозды. Что я мог им сказать, объяснить? Да и что тут объяснять, когда они сами все слышали и поняли? Чем дальше жить, и главное — зачем? Я сильно разозлился. Ухватил край погона и резко рванул. Раздался треск и погон оказался у меня в руках. Бросил его на пол и с ожесточением втер ботинком в пыль. Глухо, сглатывая застрявший в горле твердый ком, проговорил: — Все, парни, я вам больше не командир, а вы не мои подчиненные. Вы вольны делать все, что посчитаете нужным. — Это ты правильно, Витек. Одобряю! — сказал Первенцев и оторвал свои погоны. — Отныне я отвечаю лишь за свою задницу. И пошли бы они все к такой матери! Задорожный и Семисчастный последовали примеру офицеров. — А что же теперь делать? — несколько растерянно спросил бывший прапорщик, обращаясь к бывшему капитану. Вне армии он не мыслил своего существования. — Надо линять отсюда, — за меня ответил Александр. — И чем скорее, тем лучше. В сорока метрах от станции стоит грузовой состав. Надо попробовать до него добраться. Лачугина придется оставить здесь. — Как так, — оставить? — не понял Задорожный. — А так. С ним у нас нет шансов выбраться из этого дерьма. Слова Первенцева неприятно поразили и удивили меня. — Нет, об этом не может быть и речи, — твердо сказал. — Лачугина мы не оставим. Глаза Первенцева стали бешенными, правая щека задергалась. — Ты что, Витек, не понимаешь, что с ним нас сразу же обнаружат? — зло процедил он, почти не разжимая губ. Я выдержал взгляд Александра и твердо, раздельно проговорил: — Лачугина мы не бросим. — Ага! — обрадованно согласился, Задорожный. — Я его на себе потартаю. — Дураки! — криво и недобро усмехнулся Первенцев. — С ним у нас нет шансов выскочить отсюда живыми. — А без него тем более, — двусмысленно проговорил я и в упор взглянул на Александра. На скулах заходили желваки. Певедение Первенцева мне очень не понравилось. В мою группу тот был включен перед самой отправкой в Чечню, а потому, я мало что о нем знал. А сам Первенцев не любил говорить о своем прошлом. Оказывается, он уже успел побывать в майорах. — Ну, как знаете, — пожал плечами Александр, отводя глаза и отворачиваясь. Но на этот раз удача была на нашей стороне. Когда начался очередной артобстрел вокзала, мы покинули его и незамеченными достигли железнодорожного состава. А ещё через двадцать минут вышли за город. Лачугина мы подбросили в первый же попавшейся на пути полевой госпиталь и продолжили путь на юго-запад. У нас не было конкретного плана — как быть дальше и что делать. Одно знали наверняка — мы уже никогда не будем участвовать в этой позорной, заранее обреченной на поражение войне.

Глава пятая: Зек по кличке Аббат.

Молодой зек Виктор Потапов по кличке Аббат лежал на своей койке и читал какой-то забойный детектив. Было послеобеденное время и кроме Потапова в бараке находился лишь бугор Афанасий Ступа, все остальные зеки вкалывали, зарабатывая себе путевые характеристики. Начальство лагеря пыталось приобщить к физическому труду и Потапова, и, надо сказать, здорово пыталось, каких только подлянок не придумывало, начиная с карцера и кончая откровенным мордобоем, но все бесполезно. Аббат показывал свои тонкие интеллигентные руки надзирателю и говорил: — Малыш, посмотри на это творение Всевышнего. Они ведь созданы для мастерства и вдохновения. Как можно заставлять их выполнять грубую физическую работу? Это надругательство над сутью бытия и, не побоюсь этого слова, преступление перед Создателем. Разве же могу я, жалкий и ничтожный раб, нарушить законы мироздания? Нет, я этого не могу. Это, так сказать, а приори, Малыш, навсегда записано в моей генетической памяти. Хорошенько запомни это и передай своему начальству. Стокилограммовый малыш не понявший и половины из того, что сказал этот нахальный зек, зеленел от ярости и с удовольствием бил его по мордам. К Ступе с подобными глупостями начальство никогда не приставало. Он был бугром, и этим все сказано. От него зависело спокойствие в лагере и всякие там показатели. Сейчас Туча трудился над разгадыванием кроссворда, время от времени обращаясь за помощью к Потапову. — Аббат, главная река Индии из четырех букв? — Ганг, — моментально выдал тот, не отрываясь от чтения. — Точно! — удивился тот. — Подходит. Слушай, Витя, откуда ты все знаешь? — Читать надо больше, дядя, — ответил Аббат. Ступа лишь усмехнулся его словам, покачал головой и ничего не ответил. Подобная наглость другому молодому могла бы дорого стоить. Но Туча любил этого веселого и дерзкого парнишку и закрывал глаза на его нахальство. Наконец Потапову надоело читать. Он захлопнул книгу и с возмущением сказал: — Чухня все это! — Прочел фамилию автора: — Андрей Говоров. Козел этот Говоров! Жизни не знает. — Столица Анголы из шести букв? — спросил Ступа. — Луанда, — ответил Аббат, не задумываясь. — Верно! — вновь удивился Туча. Потапов до хруста в суставах потянулся, сказал лениво: — Скукотища. Поспать что ли? — Поспи, — отозвался Ступа. — Так-то оно так. А что я ночью буду делать? — Тогда не спи. В это время в барак зашел надзиратель, с легкой руки Аббата прозванный Малышом, и, переминаясь с ноги на ногу, пробасил: — Потапов, к начальнику лагеря. Тот повернул к надзирателю ступни ног. На каждой красной тушью было вытатуировано: Не кантовать! — Ты что, Малыш, читать не умеешь? — Так начальство же… того. Требуют. С тех пор, как Ступа взял молодого зека под свое покровительство, администрация лагеря, отвязалась от Виктора. — Перебьется, — пренебрежительно махнул рукой Аббат. — Скажи, что я занят, — изобретаю перпетуум мобиле. — Каво? — не понял стражник. — Вечный двигатель, дубина. Хочу прославить ваш вшивый лагерь открытием космического значения. Секешь? От слов зека у стражника невольно сжались пудовые кулаки, но покосившись на Тучу, он проглотил обиду и, ничего не ответив, вышел из барака. — Глупо, Витя, — неодобрительно сказал Ступа. — Зря ты его заводишь. — А ну их, к такой матери. Ненавижу! — Ну и дурак. Это их работа. Они ею хлеб зарабатывают. Ты отмантулишь свое, уйдешь на волю, а им здесь горбатиться до пенсии. Этот амбал сопит, сопит, но дождется момента и подставит тебе подножку. Тебе это нужно? — Нет, мне этого не нужно, — вынужден был согласится с доводами Тучи, Виктор. — То-то и оно… Человек, занимающийся огранизацией и управлением производства из восьми букв? — Менеджер. — Ну ты даешь, Аббат! — вохитился Ступа. Потапов понимал, что бугор прав — глупо он себя ведет с надзирателями и администрацией лагеря. Но ничего с собой поделать не мог. Одни их дебильные рожи вызывали у него желание поиздеваться. Он лежал, смотрел на грязный потолок с ржавыми разводами. Сколько же ему предстоит все это лицезреть? Долго. Ох, долго! За вооруженный разбой мало не дают. Вспомнилось, как он впервые появился в этом бараке. Воспоминание это доставило удовольствие и улучшило настроение. Дело было вечером, когда мужики уже отмантулии, проглотили положенную вечернюю пайку и занимались кто чем. От их полосатых роб рябило в глазах. Как зебры, в натуре, — подумал Аббат, хотя на нем самом была точно такая же. Он дошел почти до середины барака, огляделся, весело проговорил: — Здорово, мужики! Несколько десятков пар глаз уставились на него. В них читалось недоумение — откуда и по какой причине в их суровую обитель залетел этот молодой фраерок?! Недоумение скоро сменилось недоверием, а затем откровенной враждебностью. Что и говорить, сидели здесь люди солидные, имевшие за плечами ни по одной и ни по две ходке. Иные умудрились разменять десяток. Поэтому, один вид этого беспечного малого вызывал у них раздражение. Он напомнил им о безвозвратно ушедшей молодости и загубленной жизни. — Чего такие хмурые?! — разыграл удивление Потапов. — На ваши постные физиономии смотреть — сплошной атас. Но только вы это зря. Смею заверить, что жизнь, если разобраться, очень даже неплохая штука. А временные трудности, кои в настоящее время вы переживаете, надо переносить с гордо поднятой головой. Без них стирается грань между прошлым и настоящим, и вы уже не сможете по достоинству оценить всю прелесть будущего, вкусить сладость бытия. Но слова молодого зека были встречены многозначительным молчанием, говорящим красноречивее всяких слов. Наконец раздался тонкий, по-бабьи писклывый возглас: — Кореша, так ведь это ко мне Машка пришла! И в проходе выросла огромная и безобразно толстая фигура сорокалетнего Александра Сергеенко по кличке Слон. Раскрыв объятия, он пошел на Потапова. — Ну иди ко мне Маша, поцелуемся! Гы-гы-гы! — заколыхалось его жирное тело. А свирепое лицо с перебитым носом и ужасным шрамом, пересекавшим левую щеку, горящие ненавистью глаза могли повергнуть в священный трепет любого флегматика и пессимиста. Но Аббат был холериком да, к тому же, отчаянным оптимистом и на приближающуюся гору костей, мяса и жира, казалось, не обратил никакого внимания. Он, повысив голос, чтобы быть всеми услышанным, сказал: — Господа! Мой покойный папа, царствие ему небесное, был весьма мудрым человеком и часто мне говорил: Сынок, никогда не спеши делать вывод о ценности сосуда, не заглянув во внутрь. В любом сосуде, главное — не форма, а Глава шестая: Беркутов. Начало поисков.

Может быть мне кто-нибудь объяснит, что со всеми нами происходит? Я лично уже ни черта не понимаю. Определенно. Сижу за кухонным столом, смотрю, как баран на новые ворота на лежащую передо мной записку и, хоть убей, никак не могу врубиться — что же произошло? В который уже раз читаю: Дима, извини, но я скрыла от тебя, что замужем. Я решила вернуться к мужу. Не ищи меня. Прости и прощай! Светлана. Я даже перевернул тетрадный листок, на котором было написано это краткое сочинение на заданную тему, в надежде на обороте найти объяснение случившемуся или хотя бы какой-нибудь тайный знак. Фигушки! Разлинованный в клетку листок был до безобразия пуст, как грешник после исповеди. Оказывается, моя любимая женщина приготовила мне убойный сюрприз. Сюрприз, так сюрприз, обхохочешься! Поступок Светланы был вне пределов моего понимания. Очевидно, для этого я слишком трезв. Налил из стоявшей на столе уже наполовину опорожненной бутылки полстакана водки, выпил. Подождал, пока хмель прочистит в мозгу каналы для тока свежих мыслей. Не дождался. Голова была забита такой чухней, что и говорить стыдно. Время остановилось. А пространство сжалось до размеров вот этого вот тетрадного листка. Сам же я был до того маленьким и жалким, что прыгал, будто блоха, с клетки на клетку и все не мог понять — кто я такой и как здесь очутился? Прости и прощай! Оригинально! Небольшой сюжет для большой мелодрамы. Ха-ха, если не сказать больше. А я, блин, бежал и падал. Как же, ведь дома меня ждет Светлана, самая прекрасная женщина в мире. Разбежался, что называется! Накатил ещё полстакана. Но и это не помогло поправить пошатнувшуюся репутацию сообразительного и даже где-то умного малого. Я стремительно деградировал до уровня последнего кретина и бестолочи. Неужели же вот это написано моей Светланой?! Не верю!! Я плотно закрыл глаза, лелея себя надеждой, что когда их открою, то вместо этого поганого листка с совершенно дурацким текстом, увижу сидящую за столом Светлану, прекрасную и желанную. Открыл, но ничего такого не случилось. Этот гребанный листок лежал на прежнем месте и был так же реален, как мой длинный нос или мощный храп соседа сверху. Я набросился на этот листок и принялся с остервенением рвать его на мелкие, мелкие клочки. Любовь! В гробу бы я её видел. Вот чем вся это любовь кончается. Враки все! Враки и ничего больше. Вылил остатки водки в стакан. В это время открылось окошко в деревянном домике-часах, из него выскочила махонькая кукушка и, глядя на меня, сказала: Ку, напомнив, что уже час ночи и все нормальные люди спят. И до того мне показалось обидным её поведение, что я, не раздумывая, запустил в неё пустой бутылкой. Бутылка вдребизги. Часы упали на пол и распались на части. Вот так и моя любовь… Любовь сказала: Ку и распалась на многие составляющие. Господи, как же мне худо! В каких я только переделках не был, но так скверно я ещё себя никогда не чувствовал. Определенно. В моем, казалось, хорошо сбалансированном организме теперь что-то трещало, скрипело, взрывалось, рушилось и разваливалось. И я уже не был тем развеселым, никогда не унывающим разбитным мальчишем. Я и мужиком-то не был. А так, че попало. Я был разнесчастным чмо, длинноносой деревянной куклой, чуркой с глазами, пнем, дубиной стоеросовой. Выпил остатки водки, закурил и принялся себя жалеть. За что же Ванечку Морозова? Ведь он почти не виноват. Она сама его морочила… Точно! И классно, надо сказать, морочила. Димочка, я тебя так люблю! Так люблю! Ха-ха, если не сказать больше! Артистка! Притворщица! Все разыграно, как по нотам. О, женщины! Вам имя — вероломство! И главное — за что? Чем я перед ней так провинился? За то, что любил без памяти, был предан до самоунижения, как безродная шавка, внезапно обретшая хозяина? За это меня по мордам, да? Как же муторно после всего этого жить на белом свете! И как же мне плохо! Может быть есть какие-то медикоментозные средства от этой любви? Хотя, вряд ли. Ее даже водка не берет — это испытанное народное средство. Встал из-за стола, едва тотащил свои восемьдесят кэгэ до спальни и, не раздеваясь, лег на кровать. Долго моргал в белееющий потолок. Передо мной возникали какие-то стершиеся картины то ли прошлого, то ли будущего. Но тут же умирали. Я даже не успевал зафиксировать их в сознинии. Может, повеситься? — возникла вялая мысль. Но я тут же её отверг. Нет, Дмитрий Беркутов ещё покоптит Белый свет, он ещё докажет некоторым товарищам, а в особенности гражданочке Светлане Николаевне, кто есть кто и кто чего стоит. Она ещё очень пожалеет о своем опрометчивом поступке. Передо мной предстала волнующая картина, как она, несчастная — разнесчастная, вся в слезах стоит передо мной на коленях и молит о прощении. А я весь такой загадочный курю сигарету, смотрю в волнующую даль и хладнокровно и где-то даже равнодушно говорю: Поздно, гражданочка. Поздно. Ваш поезд давно ушел. Поворачиваюсь и медленно удаляюсь прямиком в будущее. Она же остается в прошлом и, заламывая руки и рыдая, кричит мне в догонку: Димочка! Вернись! Я не смогу жить без тебя! Но я даже не останавливаюсь. Меня уже больше не волнует ни она сама, ни её душевные муки. Определенно. Эта волнительная картина нельзя сказать, чтобы совсем меня успокоила, но сняла напряженность и пригасила терзавшую боль. Потолок пару раз качнулся и куда-то поплыл. И меня не стало. Как не стало и того, что связывало меня с миром людей. Теперь я жил в другом мире, в мире теней. А проще говоря, беспробудно спал, восстанавливая энергетический баланс организма для грядущих подвигов. Когда открыл глаза, то в окно моей спальни уже заглядывало молодое жизнерадостное солнце. Вспомнил события вчерашнего дня и сразу понял, что никакое оно не жизнерадостное, а, скорее всего, нахальное. И заглянуло оно в мою спальню исключительно для того, чтобы поиздеваться надо мной. Определенно. Почему все-таки ушла Светлана? Вопрос на засыпку, да? Прожили мы с ней больше года, но так и не оформили наш брак, тасазать, официально. То у меня физиономия была, мягко говоря, не слишком фотогеничная для ЗАГСа, то ещё по какой причине, но только нашим намерениям постоянно что-то мешало. Но я не очень и расстраивался по этому поводу. Главное — она была рядом, и это меня вполне устраивало. Меня распирал прямо-таки щенячий восторг от свалившегося на мою дурную голову счастья. Я был легкомысленным и преступно-самонадеянным болваном — считал, что так будет до скончания века. Такой большой и такой наивный! Дурачина я простофиля. Счастье было писано на песке моим длинным носом и смыто первой же волной. И поделом! И вообще, прожив со Светланой более года, что я о ней знаю? А ни черта я не знаю. Все мои вопросы о её прошлой жизни так и остались без ответа. Она ловко переводила разговоры на другие темы. И мне ни разу не показалось это странным. Из-за своей влюбленности я растерял все свои профессиональные навыки. Определенно. Сыщик гребанный! Внезапное появление её дочки Настеньки раскрыли её притворство и обман. Вероятно поэтому она и ушла. Ей стало стыдно. И все же здесь что-то не то. Не могла она все это время так искусно врать, что любит меня. Нет, не могла. А её глаза? Я ведь сам видел в них эту… Ну, как ее? Тфу, ты! Сейчас её часто путают с чем-то другим, когда говорят: Пойдем, займемся… Любовь! Вот. Я сам её видел. А глаза, как железнодорожный справочник, — здесь все без обмана. Тогда каким образом родилась эта записка? Мне припомнились её слова, когда она увидела Настю: Что же он, изверг, с тобой сделал! Что кроется за этой фразой? Кто такой — он? Муж? Отец Насти? Нет, родной отец вряд ли допустил такое издевательство над малюткой. Впрочем, это могла быть лишь инсценировка, чтобы заставить Светлдану поступить вопреки воле. Но почему она ушла так по-английски, даже не попрошавшись? Это на неё так не похоже. И почему скрывала от меня Настю? Была во мне не уверена? Чушь! Ее принудили так поступить? Нет, не это. Во-первых, она не та женщина, которую можно заставить что-то сделать вопреки её желанию. Во-вторых, зачем все это нужно? Не ищи меня. А не в этих ли словах разгадка случившегося? Стоп. В этом что-то есть. Светлана попала в серьезный переплет и написала записку из-за боязни за меня? Конечно же! Как же я об этом сразу не подумал? Ее похитили с целью получения выкупа. До подобной глупости мог додуматься только я. Определенно. Те, кто промышляет подобным бизнесом, наверняка бы узнали, что кроме незапятнанной репутации, сильной контузии любовью и старых долгов, у меня за душей ничегошеньки. И потом, она ведь написала: Не ищи меня, а не копи, дорогой, денежки. Причина в другом. Она спрятана в прошлой жизни Светланы. И не буду я Дмитрием Беркутовым, если её не узнаю. Узнаю, разыщу Светлану, отобью у преступников, надену на белы руки наручники, возьму на руки Настеньку и отведу свою любимую в первый попавшийся ЗАГС, где под пистолетом заставлю тут же нас зарегистрировать. Так будет. Я вскочил с кровати таким решительным и целеустремленным, что сразу же понял, что непременно найду Светлану. Сегодня же возьму отпуск… Нет, сегодня никак не получится. Сегодня суббота. В понедельник возьму отпуск и потрачу его на поиски Светланы. Впрочем, отчего вечером я должен отдыхать и расслабляться? Как там у поэта: Вся жизнь — борьба. Покой нам только снится. Вот именно. Хотя, как кто, а я и во сне постоянно кого-то ловлю, от кого-то удираю. Поэтому, поиск начинаем прямо сейчас, с этого солнечного майского жизнеутверждающего воскресенья. Сверим часы. Сейчас девятнадцать часов двадцать восемь, нет, уже двадцать девять минут 17 мая 1999 года. Будем оптимистом. Этим легкомысленным ребятам, как правило, везет. Только, что это я о себе в третьем лице? Это дурной признак. Так и до раздвоения личности совсем недалеко осталось. Определенно. Я механически занимался приготовление ужина — предстоящая операция требовала не только духовных, но и физических сил, а мой мозг профессионального сыщика уже включился в привычный процесс. Если кто-то думает, что главное в нашей работе — ноги, то глубоко ошибается. Если та самая штука, которую вы гордо носите на плечах, у сыщика плохо соображает, то она заведет ноги в такие дебри, где Маккар телят не пас. С чего же начать поиски, когда почти за полтора года нашего знакомства я умудлился узнать лишь то, что Светлана приезжая? Ситуация! Откуда почерпнуть недостающие сведения? Распросить её бывших хозяев — семейство Кравцовых, у которых она работала домоправительницей. Вряд ли они мне чем помогут. Впрочем, при устройстве к ним на работу, она им обязательно показывала какие-то документы. Провел рукой по подпородку. Надо определенно побриться. Но здесь весь мой организм воспротивился этому, а тот, противный, который во мне сидит и постоянно направляет действия в иррациональное русло, истошно завопил: Нашел, блин, время! Будто у тебя нет других забот, как заниматься этой фигней! Усилием воли заставил замолчать этого паникера, твердо сказав себе: Надо, Дима, надо. Подошел к трюмо, открыл тумбочку и даже взял в руки электробритву. И тут увидел в зеркале этого хмурого типа с обреченностью во взгляде. И мне разом расхотелось бриться. Этому уже вряд ли чем можно помочь. Ну и видок! Ничего нет в том удивительного, что от него сбежала женщина. Удивительно как раз другое, — как она, голубушка, почти полтора года терпела его рядом с собой. Героическая женщина! За это медаль надо давать, а то и орден. Определенно. Хмурый тип затолкал электробритву обратно в тумбочку. Только странно он как-то это делал. Он вроде толкал её вперед, а она уходила под него. Тип выпрямился и покрутил указательным пальцем у виска. Это он кому это? Вот нахал! Я демонстративно отвернулся, и вновь почувствовал себя человеком. Прошел на кухню включил конфорку и поплелся в ванную. Итак, на чем мы остановились? Необходимо побеседовать с семейством Кравцовых. Что еще? И тут я вспомнил, что Кравцовы нанимали репетитора для своего сына Павла, в последствии убиенного охранниками его отца. Помнится, Светлана называла её адрес. Где-то я его записывал. Вон, даже новую пасту купила. Старую, очевидно, забрала с собой, а новую оставила мне. Какая забота! Тронут и весьма. Мелочь, а приятно. Все большое создается из мелочей. Факт. Это лишний раз доказывает, что она меня любит. А от любимых по собственной воле не уходят. Умылся, почистил зубы. Уговорил таки себя побриться. Взглянул в зеркало. Ну вот, это же совсем другое дело. Только вот глаза. Они были яркими свидетелями того , что душа моя прострелена в нескольких местах навылет и истекает потерей любимой. Но с этим ничего не поделаешь. Придется адаптироваться к новым условиям. Дорогу осилит идущий. Вздыхать и охать, да мотать на кулак сопли — участь слабаков. Настоящим мужикам некогда этим заниматься. Определенно. Прошел на кухню, поставил на раскаленную конфорку сковороду и разбил в неё сразу четыре яйца. Для того опасного мероприятия, которое начинаю, мне потребуются немалые физические силы. Бум накапливать их постепенно. Бум. Плотно поужинал и отправился на поиски моей старой записной книжки, где должен быть записан адрес репетиторши. До Светланы все мои вещи имели обыкновение бродить по квартире, будто лунатики, и, порой, найти их было задачей не только нелегкой, но и невыполнимой. Обнаруживал я их в самых невероятных местах. Однажды, года два назад, у меня пропали мадерновые, швейцарские часы, которые мне дарила моя первая жена на день рождения. Целую неделю я безуспешно пытался их найти. Бесполезно. Пришлось покупать отечественные, так как сыщик без часов, что вшивый без бани. А через месяц решил отварить лапши, и вместе с лапшой отварил свои швейцарские часы. Каким образом они попали в банку с лапшой? До сих пор я бьюсь над решением этой трудной задачи, но пока безуспешно. С появлением же Светланы, вещи быстро привыкли к дисциплине, облюбовали себе места и ни в какую не хотели их покидать. Потому, записную книжку я нашел именно там, где ей и положено быть — в верхнем ящике письменного стола. Пролистал. Есть. Сергеенко Елена Анатольевна, проживает на проспете Дзержинского 21, квартира 18. Прошлый раз я с ней не встречался, так как не было в том необходимости. Сейчас же она появилась. Судя по всему между Еленой и Светланой были теплые доверительные отношения. Поэтому, на беседу с Сергеенко я очень и очень надеялся. Встречаться же с веселой семейкой Кравцовых у меня не было ни малейшего желания, так как заранее знал, что это не доставит удовольствия ни мне, ни ей. На стоянке напротив подъезда в компании двух великолепных, сверкающих лаком иномарок увидел своего старого друга Мутанта. Сосед Саша, работавший в какой-то автошаражке, как и обещал, подлатал моего пенсионера, даже подкрасил многочисленные ссадины. Но все равно рядом с иномарками он выглядел, как беспризорник среди детей новых русских, имел такой поношенный вид, что даже у собак вызывал сочувствие — они никогда на него не лаяли. Сколько раз обещаю сделать ему капитальный ремонт, но все как-то не получается. Кажется, Мутант уже ни на что не надеется и смирился с участью сирого и убогого калеки, брошенного родственниками на произвол судьбы. Он достался мне от отца. В момент передачи он ещё был 01 Жигулем. Но из общения со мной заразился моим нахальством и привычкой совать нос в чужие дела, и очень скоро утратил свои родовые признаки и стал Мутантом. Открывая дверцу своего пенсионера, случайно задел стоявший рядом Форд. Тот моментально среагировал и заорал благим матом: У-у-а-а-а! У-у-а-а! Пи-пи-пи! Та-та-та! Трум-ля-ля! У-а! У-а! Вот, козел! Разбазлался! Правильно в народе говорят: Не трожь дерьмо, не воняет. Дверь мне открыла сама хозяйка. На ней был надет махровый желтый в коричневую полоску халат, перетянутый в тонкой талии поясом, отчего она походила на изящную пчелу. Светлана в свое время была права — у такой красотки проблем с замужеством нет и в ближайшие годы не предвидется. — Сергеенко Елена Анатольевна? — решил уточнить. — Да, — улыбнулась она и неожиданно спросила: — А вы ведь Светланин муж, да? Дмитрий… Дмитрий… — Можно просто Дмитрий. Но как вы догадались?! — удивился. — Я однажды видела вам вместе в ЦУМе, вы покупали куртку. О, да! Это был знаменательный день в моей жизни. По настоянию Светланы я купил себе прекрасную кожаную куртку с меховой подстежкой. В старой, плащевой, меня уже перестали пускать в дома. А некоторые слишком бдительные старушки даже сообщали в милицию: Ходит тут какой-то бомж, выдает себя за милиционера. Приезжайте. Разберитесь. — Было такое мероприятие, — подтвердил я, переминаясь с ноги на ногу, и, указав рукой вглубь комнаты, проговорил: — Вы разрешите? — Конечно же! — спохватилась она. — Что же это я. Извините! Проходите, пожалуйста. Квартира была однокомнатной, крохотной, но чистой, светлой и уютной. Чувствовалось, что в ней живет женщина. Впрочем, я видел и иные квартиры и иных представительниц слабого пола. Надо ещё заслужить называться женщиной. Но передо мной была именно она — этакий рождественский подарок самому достойному мужчине за заслуги перед человечеством. — Присаживайтесь, Дима, — Лена указала на диван. А когда я сел, спросила: — А где же Света? — Странно, но этот вопрос я собирался задать вам, — ответил. — Как это?! — Она заметно побледнела, глаза стали испуганными. По её реакции я понял, что ей что-то известно. — А так это. Исчезла, растворилась в неизвестности. Сегодня у подъезда нашел её дочку Настю, о существовании которой даже не подозревал. Поговорить со Светланой не удалось, так как срочно был вызван на работу. Когда же вернулся, то нашел записку: Прости, прощай, возвращаюсь к мужу. Вот такое черно-белое кино получается. Она что, была замужем? — Была, но только давно с мужем разошлась. Так она мне говорила. — Лена едва сдерживалась, чтобы не расплакаться. — Она его без памяти любила, а он её бросил? — Ой, нет, что вы. Она его очень не уважала и сама ушла от него, когда Насте был годик. — Я ничего этого не знал, — ответил мрачно. — Похоже, меня в доме держали за болвана. — Ну зачем же вы так, Дима, — укоризненно проговорила Лена. — Она вас очень любила. — Так с любимыми не поступают — прости, прощай и ничего не обещай. — Но ведь вы всего не знаете. Она вам не рассказала всего, так как боялась, что вы по своей горячности можете наломать дров и погубить себя. — Что ж, я и пришел затем, чтобы вы мне все рассказали. Она виновато улыбнулась, развела руками. — Но я сама ничего толком не знаю. Света не любила об этом вспоминать. Знаю только, что с ней что-то случилось когда она ездила с дочкой отдыхать на юг. Она попала в большую беду. Вот собственно и все. Светлана почему-то очень боялась за Настю. Поэтому увезла её к родителям в Челябинскую область. — Она приехала из Челябинска? — Я не знаю. Она не говорила. — Больше она ничего не говорили? — Да, чуть было не забыла. Света называла Владикавказ. — Она, что, там отдыхала? — Нет, они отдыхали в Сочи. А вот в связи с чем она упоминала Владикавказ, я уже не помню. Больше мне здесь делать было нечего. Я попрощался и вышел из квартиры. Может быть, я сейчас скажу очередную глупость, которая довольно часто посещает мою умную голову, но только я был рад, что со Светланой случилось то, что случилось. Что она ушла от меня вот так, по-английски, не потому, что разлюбила, а совсем даже наоброт, именно потому, что любила и тревожилась за меня. Могут после этого меня удержать какие-то преграды? Дохлый номер! Меня теперь никто и ничто не способно не остановить, не удержать. Определенно. И я помчался в аэропорт Толмачево, где очень скоро выяснил, что Светлана вместе с дочкой вчера вылетела во Владикавказ. Но мне пришлось ждать ещё два дня, так самолет во Владикавказ летал лишь два раза в неделю. Сплошная невезуха, если не сказать больше!

Глава седьмая: Дронов. Есть вопросы.

В кабинете начальника управления Владимира Яковлевича Матвеева трое: я, Тонков и сам генерал. Шеф, узнав о нападении на представителя Москвы, заментно нервничал. И я его понимал — за это спросят в первую очередь с него. Ему не позавидуешь. История с полковником Стаценко уже стоила ему строго выговора и неполного служебного соответствия. Не сняли его тогда лишь потому, что Стаценко был переведен из другого управления и под его началом работал недолго. А теперь ещё и это. Н-да. — Полагаю, что после того, что случилось, играть в конспирацию не имеет смысла, — сказал Тонков. — Да-да, это конечно, — кивнул генерал. — Буду работать легально. Мне необходимо познакомиться с личными делами сотрудников управления, а также со всеми проводимыми управлением операциями и агентурной сетью. Генерал с ответом не спешил. Выдвинул ящик стола. Достал из него пачку сигарет. Закурил. Долго смотрел в окно. По всему, предложение майора было ему не по душе. Посмотрел на Тонкова долгим, изучающим взглядом, сухо спросил: — А что это вам даст? Тот взгляд выдержал, чуть заметно усмехнулся. — У меня создается впечателение, Владимир Яковлевич, что вы мне не совсем доверяете. Моя теплая встреча, на мой взгляд, должна была вас убедить, что мне доверять можно. Я видел, как у генерала напряглось лицо, а на правом виске часто-часто запульсировала голубая жилка — верный признак того, что он на грани срыва. Надо было спасать ситуацию. Я сказал: — Одно из двух, Павел Владимирович: либо вы не хотите нас понять, либо сознательно провоцируете. В прозвучавшем вопросе генерала нет и намека на недоверие. Но контрразведчик привык мыслить и действовать в соответствии с логикой. Личные дела сотрудников, — это мы ещё понимаем. Но что вам даст знакомство с нашей агентурой? Мы бы хотели получить убедительный ответ. Тонков повернулся к генералу и с плохо скрываемым раздражением спросил: — Вы именно это имели в виду, товарищ генерал? — Да, — ответил тот и погасил в пепельнице окурок. — Мы бы очень хотели услышать ответ на этот вопрос. Майор перевел взгляд на меня, натянуто рассмеялся. — Никогда бы не подумал, что вы, Юрий Валентинович. обладаете телепатическими способностями. Весьма ценное качество для подчиненного. Поздравляю! Я его не понимал. Он будто специально провоцирует нас на скандал. Если так, то зачем ему это нужно? И вообще, дурацкий какой-то разговор получается. Возможно, майор до сих пор нам не доверяет. Наверное. Во всяком случае, иного объяснения его поведению я не находил. — Мне кажется, что вы несколько забываетесь, майор, — тихо, раздельно, но веско проговорил Матвеев. — Я пока ещё начальник управления и могу вас отсюда просто-напросто попросить. — Не можете, — безапелляционно ответил Тонков. — Вы получили приказ оказывать мне содействие и не имеете права его не выполнить. Это уже была явная наглость. Майор сознательно шел на конфронтацию. Но почему? В чем причина подобной его беспардонности? Непонятно. Я думал, что на этот раз шеф взорвется. Но этого не произошло. Генерал долго сосредоточенно стучал карандашом по столешнице, глядя куда-то поверх наших голов. После долгой паузы Матвеев спокойно проговорил: — Ну-ну… А вы стратег, майор. И все же, я хотел бы знать, что вам даст знакомство с перечисленными вами материалами? На лице Тонкова было написано явное разочарование. Он ожидал от генерала чего-то совсем другого. Странно. — Хорошо, — устало проговорил он. — Но я могу лишь частично ответить на ваш вопрос, товарищ генерал. — Почему частично? — Потому, что на большее не уполномочен своим руководством. Нами перехвачены и расшифрованы некоторые сообщения вашего управления… Простите. Сообщения агента мафии , направленные своим новым хозяивам. Изучив интересующие меня материалы, я надеюсь выявить и самого источника этой информации. Генерал посмотрел на меня долгим многозначительным взглядом, затем сказал: — Юрий Валентинович, предоставьте Павлу Владимировичу все, что его интересует. — Хорошо, товариш генерал. — Я встал. Майор последовал моему примеру. — Разрешите идти? — Да-да, пожалуйста… А потом зайдите, дело есть. Я отвел Тонкова в управление кадров, где он принялся изучать личные дела наших сотрудников, а сам вернулся в кабинет генерала. — Что скажешь? — встретил он меня вопросом. — Трудно сказать, — пожал я плечами. — Но только многое в его поведении мне непонятно. — Вот именно, — согласился генерал. — Надеюсь, ты сообразил не информировать его о страннике? — Сообразил. — А отчего он о нем не спросил? — У меня создалось впечатление, что он о нем ничего не знает. — Вот и у меня тоже… — Генерал встал, взад-вперед прошелся в задумчивости по кабинету. — Вот это-то и странно. Это в принципе возможно? — Вы ведь знаете, товарищ генерал, что в наших органах все возможно. Это установлено ещё со времен КГБ, когда работники одного отдела не знали, чем занимаются их коллеги из соседнего. — Так-то оно так, но только странно все это. Я только-что звонил Полищуку. Он ничего не знает о направлении к нам агента. — Да, но ведь об агенте вас лично предупреждал Крамаренко? — Предупреждал. Да, — кинул генерал. — Черт знает, что такое! Вот и думай здесь, когда они там меж собой разобраться не могут. От странника ничего не поступало? — Пока нет. Но насколько я знаю, у него все идет по намеченному плану. — Это хорошо. По плану — это хорошо, — машинально проговорил генерал, думая о чем-то другом. — Да, товарищ генерал, я тут кое-что вспомнил. Помните, когда я встретил внезапно воскресшего Кудрявцева? — Ну-ну. И что? — Я, кроме Стаценко, сказал о своем открытии ещё и капитану Полунину. — Ну и? — Он страшно испугался и посоветовал мне не лезть в это дело. Тогда я думал, что он просто оказался сообразительнее меня и быстрее обо всем догадался. В свете же новой информации я очень в этом сомневаюсь. Скорее, причина крылась в другом — в его информированности. А что если Полунин работал на Стаценко, а после его смерти остался за него? — Не исключено, — в задумчивости проговорил Матвеев. — Ты майору об этом сказал? — Нет. — А почему? — Да так как-то, — пожал я плечами. — Так как-то, — передразнил меня генерал. — Конспиратор! — Мрачно сказал: — Плохо, когда мы перестаем доверять друг другу. Очень плохо! Из рук вон. Это означает, что наша система больна и нуждается в серьезном лечении, вплоть до хирургической операции. — Это точно, — согласился я. — А что с Полунином? — Во-первых, обязательно расскажи о нем майору. Во-вторых, установите за ним постоянное наблюдение. Мы должны знать каждый его шаг.

А вечером ко мне на квартиру нагрянул Дима Беркутов и так шандарахнул новостью по голове, что я едва удержался на ногах. Вера, узнав о случившемся, даже расплакалась. Мы с ней считали Диму и Светлану идеальной парой. — Она тебе ничего не говорила о своем отъезде? — спросил Дмитрий мою жену. — Нет. — И не звонила? — Да нет же! — возмутилась Вера. — Неужели бы я стала от тебя это скрывать?! — Кто вас знает, — проворчал Дима. — Вы уже давно объединились в священное братство, мечтающее сжить нас, мужиков, со свету. — Дурак ты, Дима, и не лечишься. Что мы станем без вас делать? Даже ребеночка родить не сможем. — Вот это вас только и удерживает. — Светлана что, даже адреса не оставила? — спросил я. — Она не для того уходила, чтобы оставлять свой адрес. Но только ни на того нарвалась. Во Владикавказ она уехала. — И что ты собираешься делать? — Я не собираюсь, а уже собрался. Даже авиабилет на руках. Через пару дней лечу на поиски утраченного счастья или утраченных иллюзий. Это уж как повезет. — Владикавказ, говоришь? Там в управлении ФСБ у меня работает приятель Анзор Мурадиев. Мы с ним вместе на курсах повышения квалификации учились. Очень хороший мужик. Я позвонил Мурадиеву и попросил помочь моему другу. Он обещал.

Глава восьмая: Башутин. Воспоминания.

Голова. Как нестерпимо болит голова. Такое впечатление, будто кто-то вскрыл мою черепную коробку, выбросил мозги, а вместо них насыпал раскаленных углей. Так жжет. Так нестерпимо жжет. Должно быть простыл. Наверное. Знобит. А ещё эти вопросы, будь они неладны. Болезнь пройдет. А они останутся и будут долбить и долбить, пока окончательно не задолбят. От них не убежишь и не спрячешься, если бы даже очень того захотел. Они везде достанут. Но я этого не хочу. Нет. Это бы означало, что я окончательно деградировал и поставил на себе жирный крест. Как же такое могло случиться? Каким образом я из нормального мужика, доблестного офицера стал преступником, бандитом? Кто в этом виноват? И мысли вновь и вновь возвращали меня к тому роковому дню, когда мы вырвались из окружения и покинули Гудермес…
Мы все дальше и дальше уходили от города, с каждым новым шагом все больше понимая, что стали дезертирами, преступниками. Нет, мы, конечно, могли объявиться в любой воинской части и объяснить, что вырвались из окружения. Нас бы поняли. Но, после того, что узнали, никто из нас не хотел служить стране, нас предавшей. Но и что делать дальше, мы также не знали. Мы обошли стороной Грозный. Слышали канонаду — там тоже шли бои и гибли необстрелянные пацаны неизвестно за что. — Скажи, Витек, — проговорил Первенцев, — как такое могло случиться, что сюда понагнали салаг, ещё не державших в руках автомата? У нас что, недостаточно для этого десантных соединений, спецназа и других специально обученных и проверенных в деле бойцов? — Зачем ты меня спрашиваешь, когда сам прекрасно знаешь ответ на эти вопросы, — раздраженно ответил. — Вот и я говорю — всех нас здорово подставили. Кто-то решил проиграть эту войну, ещё до её начала. Сразу за Грозным мы натолкнулись на военно-полевой госпиталь, где оставили Вадима Лачугина. Тот стонал, но так ни разу и не пришел в сознание. Будем надеятся, что ему повезет и он выкарабкается к жизни. Будем надеяться. А мы продолжили путь на юго-запад, обходя стороной города и поселки. Поздним вечером, когда нас уже буквально шатало от усталости и надо было подумать от отдыхе и ночлеге, в небольшом колке мы заметили дымок костра. Осторожно приблизившись, увидели догорающий костер, над которым на толстой палке жарилась тушка небольшой козы или барана, и спящего рядом с костром в военной униформе солдата, грязного и обованного. Правая рука его покоилась на автомате. Мы поняли, что он — такой же дезертир, как и мы. Первенцев подкрался, выхватил из-под его руки автомат, ударом ноги разбудил солдата, весело и громко проговорил: — Здорово, приятель! Рука того инстинктивно попыталась схватить автомат. Не обнаружив его, солдат вскочил, ошалело глядя на нас удивительно чистыми голубыми глазами, спросил испуганно: — Кто вы такие? — А мы только-что сами собирались тебя об этом спросить, — рассмеялся Александр. — Что ты здесь делаешь, земляк? — Отдыхаю, — ответил тот, исподлобья нас рассматривая. Внешне он никак не походил на солдата срочной службы, так как на вид ему было лет тридцать, никак не меньше. — А если честно? — спросил я. — А кто вы такие, чтобы я перед вами отчитывался? — с вызовом ответил солдат. Он уже пришел в себя и понял, что опасаться ему нечего. — Фу, какой грубиян, — проговорил Первенцев и выверенным ударом в подбородок сбил солдата с ног. — Запомни, земеля, и заруби себе на носу — когда тебя спрашивают, надо отвечать. Понял? — Да пошел ты к такой матери! — зло проговорил тот, продолжая лежать. — Ах, ты, сука! — взъярился Александр и принялся пинать солдата, приговаривая: — Я научу тебя, козел, как следует разговаривать с офицером спецназа. — Дышал он тяжело, со свистом. Лицо побледнело, ноздри короткого носа нервно подрагивали, а глаза пылали каким-то странным, неутоленным светом. — А ну прекрати сейчас же! — закричал я на Александра. Но это не возымело действия. Он продолжал избивать солдата, вошел, что называется, в раж и уже ничего и никого не слышал. Таким я его видел впервые. Но больше меня удивил солдат. Он не проронил ни звука. Я с Задорожным с трудом оттащили Первенцева от него. Солдат встал. Его лицо скривила гримаса боли. Видно, ему здорово досталось. Равнодушно глядя на Первенцева, тихо раздельно проговорил: — Подонок ты, а не офицер спецназа. — Ах ты, сука! — взвился в наших руках Александр и попытался вырваться. Но мы с Задорожным были начеку. Солдат одернул гимнастерку, подтянулся и, глядя на меня, сказал: — Разрешите представиться. Капитан Игорь Рощин. — Дезертир? — спросил я. — Да, — кивнул он. — Почему в форме солдата? — Чтобы не задавали лишних вопросов. — Почему дезертировали? — Это я мог бы спросить и у вас. Надоело выполнять роль оловянного солдатика. — И давно вы так? — Прилично. А вы, судя по всему, совсем недавно. С кем имею честь? Не знаю отчего, но я сразу ему поверил. Видно, виной тому были его глаза. Человек с таким глазами не мог быть плохим человеком. — Бывший капитан спецназа Виктор Башутин, — представился. Кивнул на ребят. — А это все, что осталось от моей роты. Старший лейтенант Александр Первенцев, прапорщик Максим Задорожный и старшина Иван Семисчастный. — Здорово вас потрепало, — сочувственно проговорил Рощин. Он сделал широкий жест в сторону костра. — Прошу вас разделить со мной трапезу. Я будто предвидел нашу встречу и во время к ней подготовился. Мы расселись у костра. Наши пустые желудки раздражал запах жаренного мяса, вызывая обильное соковыделение. — А кто это? — спросил Иван, кивнув на тушку животного. — Коза, — ответил Рощин. — Домашняя коза, потерявшая хозяев и уже одичавшая. — Он грустно улыбнулся. — Но ей крупно не повезло — она встретилась со мной. Из нас двоих кто-то должен был умереть. Умерла она, чтобы дать жизнь мне. Таков непреложный закон жизни — выживает сильнейший. — Да ты философ, капитан, — мрачно проговорил Первенцев и нехорошо рассмеялся. Узнав, что Рощин капитан, он успокоился. Но в его холодных серых глазах затаилась злоба к новому знакомому. Рощин коротко взглянул на Александра и холодно проговорил: — Жизнь заставит. Вы ведь, старший лейтенант, тоже не сразу стали садистом. Верно? Первенцев даже подскочил от этих слов. Они попали точно в цель, здорово его уели. — Что-то ты слишком смелым стал! — угрожающе проговорил он. — А я и не был никогда трусом. — Ну-ну. Это мы ещё поглядим, — сказал Александр куда-то в сторону. И я понял, что эти двое уже никогда не будут друзьями. Но Рощин, казалось, не обратил внимания на слова Первенцева. Спохватился. — Что же это мы сидим. Не пора ли приступать к ужину. Не знаю, как вас, а меня буквально шатает от голода. Через полчаса от бедного животного осталась только небольшая груда тщательно обглоданных костей. Я лег на траву. Небо было чистым и звездным. Звезды здесь, на юге, казались ярче и крупней, чем у меня на родине — Среднем Урале. Даже дух захватывает от этой холодной и величественной красоты. Не верится, что где-то неподалеку гремят выстрелы, льется кровь молодых ребят — золожников грязной политики. — Хорошо бы сейчас закурить, — мечтательно проговорил Рощин. — У меня, кажись, ещё осталось, — ответил Семисчастный и полез за заветной пачкой Примы. В ней оказалось ровно пять сигарет. Мы закурили. — Игорь, как случилось, что ты оказался в дезертирах? — спросил я Рощина. — Это неинтересно, — попытался он уклониться от ответа. — И все же? По всему, ты не робкого десятка и заподозрить тебя в трусости нельзя. В чем же дело? Он несколько раз затянулся, затем послюнил пальцы, погасил ими окурок и спрятал в карман. Обвел нас взглядом, печально улыбнулся. — Так вышло… Вы все конечно помните, как после событий в Буденовске, Басаев был объявлен перступником номер один? — Конечно, — подтвердил Семисчастный. — Кто ж этого не помнит. — Так вот, вскоре после этого я с несколькими своими парнями дежурил в комендатуре Аргуна. Поздним вечером к комендатуре подкатил УАЗик, из него вышли двое чеченцев и зашли в здание. Стоило мне лишь взглянуть на одного из них,как у меня руки-ноги затряслись от волнения. Басаев! Оба одеты в камуфляжную форму, а на головах папахи. Ни слова не говоря, прошли к коменданту. Спрашиваю у своих парней: Кажется, Басаев? Они отвечают: Басаев. Точно!. Я тут же докладываю своему начальству, так, мол, и так, в комендатуре находится Басаев без охранения. Можно задержать без всякого шума. Мой комполка полковник Авдеев явно растерялся от такого сообщения. Говорит: Жди у телефона. Ждать пришлось минут пять. Затем слышу властный голос: С вами говорит начальник особого отдела полковник Вишняков. Что вы такое сочиняете, капитан? Какой ещё Басаев? Ничего, — отвечаю, — не сочиняю. Утверждаю, что преступник Басаев в настоящее время находится в кабинете коменданта. Вам показалось, капитан, — уже более миролюбиво говорит полковник. — По нашим данным Басаев сейчас прячется в горах. Да нигде он не прячется! — стал я заводиться. — Он сейчас в комендатуре и, судя по всему, чувствует себя очень даже уверено. Разрешите задержать? Ни в коем случае, — отвечает этот Вишняков. — Вы ошиблись. Не хватало нам ещё нового конфликта с местным населением. Приказываю не предпринимать никаких действий! Но как же, товарищ полковник, ведь это же Басаев. Клянусь! — попытался я возразить. Все! — жестко ответил он. — Это приказ! Я думаю, вам не нужно обяснять, что значит не выполнить приказ в военное время? — Ни фига себе! — озадаченно проговорил Задорожный. — Вот гады! — возмутился более эмоциональный Семисчастный. — Да, — согласился Рощин. — Через несколько минут от коменданта вышел Басаев с приятелем, окинул нас насмешливым самоуверенным взглядом. Затем сели в машину и укатили. Я к коменданту. Это был Басаев? — спришиваю. А у того глаза лиживые и виноватые. Тебе показалось, — ответил смущенно, отводя взгляд. И тогда я понял, что всех нас заставляют участвовать в какой-то чудовощной комедии. Ее сверхзадачу знают лишь очень влиятельные и могущественные режиссеры. — Ты хочешь сказать, что Буденовск был предусмотрен их сценарием? — спросил я. — Несомненно, — уверенно ответил Рощин. — Вспомните, что предшествовало Буденовску. Наши войска загнали дудаевцев в горы и, казалось, их дни были сочтены. Кому-то в Москве очень не нравилось подобное развитие событий. Вот тогда и был придуман Буденовск. Басаев был лишь исполнителем. А всех нас держали за дураков. Вот после этого я понял, что уже не могу служить в армии, не могу участвовать во всем этом спектакле. Так я стал дезертором. Теперь понятно? — И что же собираешься делать? — спросил я. — Понятия не имею. — Тогда присоединяйся к нам, капитан. Правда, мы пока сами не знаем, что делать. — Спасибо за предложение. С удовольствием это сделаю. В коллективе легче прийти к какому-то решению. Вечером следующего дня мы вышли в окрестности Владикавказа, где были окружены восемнадцатью боевиками Тагира Бахметова. Сопротивление было бессмысленным. К тому же наши автоматы были практически пусты. Мы стояли спина к спине и молча ждали развития событий. К нам подошел рослый, красивый бородатый кавказец, внимательно оценивающе осмотрел нас, будто выбирал породистого скакуна, отметив отсутствие погон, удовлетворенно усмехнулся, проговорил без малейшего акцента: — Похоже, вы уже приняли для себя решение, разобрались что к чему? Я полностью его разделяю. Предлагаю поработать теперь на себя, стать, как и мы, свободными и независимыми людьми. — Отчего, простите, независимыми? — решил уточнить Рощин. — От всего, — безапелляционно заявил кавказец. — А главное — от того вранья и предательства, которые вас до этого окружали. Мы никому не верим и рассчитываем только на себя. — И что же мы должны будем делать? — спросил я. — Тоже, что и делали до этого — служить. Только на этот раз вы будете отстаивать свои интересы. — Ясно. Вы формируете банду наемников, — сделал я вывод из услышанного. — Простите покорно, но только в своих ребят мы стрелять не намерены. Увольте. — Вы меня неверно поняли, — снисходительно усмехнулся кавказец. — Ни в каких войнах, ни масштабных, ни локального характера мы воевать не собираемся. Я ведь говорю — мы защищаем лишь свои интересы и ни в какие конфликты не вмешиваемся. За это наши люди получают очень даже неплохие деньги. Через пять лет вы сможете нас покинуть вполне солидным и богатым человеком. Это я вам гарантирую. И потом, у вас нет алтернативы, ваш отказ равносилен смерти. — Похоже, что решение само нас нашло, — проговорил Рощин. — Надо соглашаться. — Что думают остальные? — спросил я. Согласен. Согласен. Согласен, — прозвучали кряду три ответа. — Мы согласны, — ответил я за всех. — Вот и хорошо, — усмехнулся кавказец. — Я одобряю ваш выбор. Вы о нем не пожалеете. А теперь разрешите представиться. Бахметов Тагир. Бывший майор советской армии, а теперь командир особого отряда вольных и независимых бойцов. Так мы стали бандитами.

Глава девятая: Беркутов. Владикавказ.

В понедельник утром, придя на работу, с уже заренее заготовленным заявлением ломанулся к шефу. У него в кабинете застал своего друга Сережу Колесова. Видок у того был неважнецкий, — лицо помятое, будто с глубокого бодуна, усталое, глаза красные воспаленные. Из этого сделал вывод, что, вместо того, чтобы спать ночью с красавицей женой, которую он ревнует к каждому телеграфному столбу, он горбатился на родную ментовку. Что-то случилось. И, судя по озадаченному лицу шефа, случилось нечто серьезное. Определенно. Но все это мне до лампочки, если не сказать больше. Мысленно я уже был в Орджоникидзе, то бишь, во Владикавказе и выходил на след любимой женщины. Для меня сейчас это было главным. С остальным пусть разбираются другие. Вежливо поздоровался, решительно подошел к столу и выложил перед Рокотовым заявление. Он внимательно взглянул на меня, а затем также внимательно стал читать заявление. Лицо стало твердокаменным и не проявило ни единой эмоции. Старая школа! Дочитав до конца, поднял на меня умные глаза, спросил: — А что так? — Имею право, товарищ полковник. — Я на ваше право, товарищ майор, вовсе не собираюсь посягать. Я в том смысле, что не предупредили заранее. Впрочем, согласно графика, у вас отпуск должен быть в августе. Насколько помню, вы сами на этом настояли. — Нет, до августа я не дотяну, — сказал обреченно. — Это ещё почему? — Из-за частого общения со своим другом, подполковником Колесовым. Вы его должны знать, он в нашем управлении работает. Так вот, из-за частого с ним общения мой жизненный тонус почти иссяк, а запас оптимизма так вообще на критической отметке. — Ха-ха, — громко и серьезно сказал подполковник. — Не смешно. — Вот и я говорю, — тут же согласился. — Даже мой юмор стал походить на его постную физиономию. Надеюсь, теперь вы поняли, товарищ полковник, насколько мне необходим отпуск? — А если серьезно? Что произошло? — просветил меня Рокотов взглядом, будто рентгеновским аппаратом. Нет, от такого опытного сыскаря невозможно ничего скрыть. Он быстро меня расколол и понял, что мой вдохновенный треп совсем не соответствует внутреннему состоянию. Что же делать? Придется идти в сознанку. Иной альтернативы я для себя не вижу. Определенно. — У меня пропала жена, Владимир Дмитриевич. — Как так, — пропала? А Сережа Колесов вскочил, запальчиво и возмущенно замолол очередную чушь: — Ты что, совсем уже, да?! Разве таким вещами шутят?! Юморист тоже мне выискался! — Если бы ты, Сережа, научился отличать шутку от правды, цены бы тебе не было и тебя бы перестал мучить вопрос — за что тебя любит такая замечательная женщина, как Лена. Мои слова явно озадачили друга. Он интенсивно захлопал ресницами, пытаясь понять, что в моей информации ложь, а что намек, добру молодцу урок. Осторожно, все ещё ожидая подвоха, спросил: — Правда что ли? — Сущая. — Как же это случилось? После этого мне ничего не оставалось другого, как рассказать начистоту все, что знал сам и о чем только догадывался. — Похоже, вы правы, Дмитрий Константинович, — сказал Рокотов и расмашисто написал на моем заявлении: Согласен. — Что думаете делать? — Через день лечу во Владикавказ. Думаю, что именно там смогу её найти. — Желаю успеха! Если нужна будет помощь, не стесняйтесь — звоните. — Спасибо, Владимир Дмитриевич. Рокотов пожал мне на прощание руку. Ну и ручка. Это же орудие пыток, а не рука. Определенно. А вообще, мировой мужик наш шеф. Требовательный и добрый. А ещё справедливый. Эти качества в своем сочетании приводят к очень даже неплохому результату. За такого начальника подчиненные пойдут и в огонь, и в воду, если не сказать больше.
Во Владикавказ я прибыл ранним утром. Он встретил меня мелким холодным дождем, а потому показался хмурым и неприветливым. Да и его жители нисколько не лучше. Накрывшись зонтиками и подняв воротники плащей и курток, понуро тащили свои обремененные заботами и утренним завтраком тела, а на обреченных лицах читалось: А выключил(а) ли я уходя из дома утюг? Словом, город мне не показался. Странное дело, у нас, в Сибири, люди задыхаются от жары, а здесь, на юге, мучаются холодом. Парадоксы жизни. Гримасы природы. От всех этих перестроек и реформ, кажется, даже у неё крыша поехала. Определенно. Однако, надо было определяться на постой. И я спросил у проходящего мимо унылого кавказца, как мне добраться до ближайшей гостиницы. Он посмотрел на меня, как на инопланетянина, причем прибывшего в их город с дурными намерениями. — Ты, че, шутишь, да? — спросил он угрюмо. — А что, похоже? — Совсем слепой? Не видишь? — И он указал рукой куда-то ввысь. Я поднял голову и увидел внушительную вывеску: Гостиница Алания. — Спасибо, дорогой! Ты настоящий кунак! Давай дружить семьями? Но кавказец от предложения отказался и, проговорив что-то очень основательное на местном диалекте, удалился. А ещё говорят, что кавказцы гостеприимный народ. Наверное, это из-за погоды. Погода на них действует удручающе. Дежурный администратор гостиницы была такой потрясающей блондинкой, такой павой и с такими формами, что за одно общение с ней можно было отдать ползарплаты. А голубые глаза её сияли, как сигнальные огни аэродрома. И полтора года назад я бы обязательно попытался совершить посадку рядом с этой вот шикарной грудью. А сейчас я был здорово ушиблен любовью. К тому же, искал любимую женщину, в сравнении с которой эти гетеры с роскошними телами вызывали во мне лишь угрызение совести от воспоминаний о прошлой неправедной жизни. — Что вам угодно, молодой человек? — спросила гетера. Полные и яркие губы её растянулись в улыбке и напоминали две жирные пиявки, готовые в любой момент присосаться к моему непорочному телу. Бр-р! Картина не для слабонервных. С дежурным лицом достал служебное удостоверние и протянул администраторше. Она ознакомилась с его содержимым, и глаза её сделались ещё более загадочными и непредсказуемыми. Она смотрела на меня, как на избранника своей судьбы и розовым язычком облизнула крашенные губы, отчего они влажно и призывно заблестели. — Слушаю вас, товарищ майор, — проговорила с придыханием. Причем слово майор она произнесла с особым удовольствем. Видно, майоры были её хобби. Вот стерва! Неужто она вот так экспериментирует на всех живых мужиках? Ничего у тебя не получиться, милая. Не на того напала. Дмитрий Беркутов видел в своей жизни штучки и похлеще. — Мне нужен скромный одноместный номер и желательно с видом на море, — сказал сугубо официально. Накал её лучистых глаз убавился ровно наполовину. — Сожалею, но моря у нас нет. — А что у вас тут есть? Надеюсь, хоть горы-то имеются? — Гор у нас в избытке, — вновь улыбнулась она, но уже не столь вдохновенно, как прежде. — Тогда давайте горы. — Я достал фотографию Светланы и положил её перед администраторшей. — Посмотрите внимательно, эта женщина останавливалась в вашей гостинице? Она долго рассматривала фотографию. Лицо её стало совсем пресным и скучным. Гетеры носом чуют настоящих женщин. А настоящих женщин они очень не уважают, считают, что именно из-за них обделены судьбой. — Да, — ответила сухо. — Она у нас жила. Если бы я вовремя не ухватился за стойку, то наверное шмякнулся бы на пол. Определенно. — К-когда? — От нахлынувших эмоций я даже стал заикаться. — Два дня назад. — И к-куда же она? — Меня натурально шатало от перенапряжения, а голова стала совсем плохой, совсем дурной — напрочь отказывалась соображать. — Она ночевала у нас две ночи, а затем за ней пришел очень представительный мужчина. — Она окинула меня таким уничтожающим взглядом, что мне показалось, что мой длинный нос разом вырос на пару сантиметров. — И они ушли. — Теперь она улыбалась, как умеют улыбаться только законченные стервы, мужененавистницы. А я уже не был майором милиции, тертым мужичком, оптимистом и хохмачем. Нет. Я был разнесчастным чмо, маленьким ушибленным карликом. А широкая моя душа совсем скукожилась и обливалась слезами любви и печали, и криком кричала от горя и тревоги за любимую. Светлана! Любовь моя! Как ты?! Где ты?! Как тебя найти?! Как вырвать из кровожадных лапищ сотрапа, этого сукиного сына? Научи, подскажи, моя хорошая! — А кто он такой? Вы его знаете? — С удивлением услышал я свой собственный голос. Это вернуло меня к действительности. И я обнаружил себя по прежнему стоящим у стойки дежурного администратора, а сама роскошная гетера с победным гиком и улюлюканьм кругами носилась по холлу верхом на метле. Шутка. Она пребывала на прежнем месте, но вид у неё был действительно такой, будто сидела не на стуле, а на метле. — Нет. Я его никогда раньше не видела, — прошипела она сквозь плотно сжатые губы. — А как он выглядел? — Да уж не то, что некоторые. — Похоже, моя физиономия настолько ей намозолила глаза, что она презрительно отвернулась, не желая её больше видеть. И я понял, что вытянуть из неё что-нибудь стоящее — полнейшая безнадега. Я её сильно обидел и где-то по большому счету даже оскорбил своим невниманием, а потому ни на какой контакт со мной она не пойдет. Определенно. Кливченя Лариса Анатольевна, — прочел на табличке данные администраторши. Решил попытать счастье и переломить ситуацию в свою пользу. — Лариса Антольевна, — вытащил из загашника одну из самых приятных улыбок, — некоторые — тоже люди и так же, как все прочие, хотят женского внимания и участия. Но не тут то было. Передо мной уже сидела не женщина, а бронтозавр палеозойской эры и все мои тщетные попытки возбудить к себе интерес разбивались о её холодный и твердый, будто железный колчедан, панцирь. И я смирился с поражением. Молча заполнил карту гостя, заплатил за двое суток, получил ключ от триста сорок седьмого номера и пешком поплелся на третий этаж. И чем выше поднимался по ступенькам, тем больше понимал, что дела мои не столь плохи. Сразу же выйти на след Светланы — было несомненной удачей. А образ негодяя-кавказца навсегда зафексирован профессиональной памятью красавицы-гетеры. Материализовать его в фоторобот или словесный портрет не составит большого труда. Так что, выше нос, Дмитрий Константинович! Еще не все потеряно. Будет и на нашей улице праздник. Номер конечно же не стоил тех денег, которые я за него отвалил, но вполне меня устраивал. Правда, горы были сокрыты пеленой дождя, но, надеялся, что это временное явление и я обязательно их увижу. Побрился, умылся, почистил зубы и ощутил себя вполне готовым к очредному подвигу. Мой старый школьный приятель Юра Дронов, работавший в управлении ФСБ по Новосибирской области дал мне телефон местного фээсбэшника майора Анзора Мурадовича Мурадиева и заверил, что он вот такой вот мужик и обязательно мне поможет. Решил, не откладывая в долгий ящик, тут же ему позвонить. — Мурадиев слушает, — услышал приятный баритон. — Анзор Мурадович? — решил уточнить. Мало ли на свете Мурадиевых, верно? — Он самый. — Ваш номер телефона мне дал Юрий Валентинович Дронов. Помните такого? — Э-э, зачем обижаешь? Юрий Дронов — мой друг. А Анзор никогда не забывает друзей. Ты где остановился? Я понял, что Юрий уже успел с ним переговорить. — В гостинице Алания. — В каком номере? — В триста сорок первом. — Жди. Сейчас подъеду. Через двадцать минут ко мне в номер ворвался типичный кавказец — жгучий брюнет с орлиным носом и орлиным взглядом острых темно-карих глаз. Он вприпрыжку, будто гарцевал на иноходце, подбежал ко мне, сграбастал в объятия. — Здравствуй, дорогой! Друг моего друга — мой друг. Собирайся, поехали. — Куда? — Я был несколько ошеломлен его напором и экспрессией. — Как куда?! — страшно удивился он. — Ко мне домой, конечно. Кушать будем, вино маленько пить. Как куда?! — Но я хотел бы поговорить о деле. — Там и поговорим. Зачем же говорить на пустой желудок. На пустой желудок одни черные мысли приходят. И я очень скоро убедился, что такое кавказское гостеприимство. К вечеру загруженный выше некуда жареной бараниной и вином, я уже был не в состоянии передвигаться самостоятельно и остался ночевать в родовом замке Анзора — двухэтажном особняке на окраине Владикавказа. Утром, когда проснулся, Анзора уже не было дома. Его русская красавица-жена Татьяна с сочувственной улыбкой долго отпаивала меня чаем. Сказала, что муж приказал, чтобы я непременно его дождался. Тот появился только к обеду. Вид у него был несколько озадаченный. — Вот, полюбуйся, — сказал он, протягивая мне тощую папку. Я её раскрыл и увидел фотографию довольно симпатичного мужчины лет тридцати пяти — сорока. Он мало чем походил на кавказца. Темно-русые слегка вьющиеся волосы, удлиненное лицо с тонкими чертами, умные внимательные глаза, ямочка на подбородке. Красавец. Подарок женщины на день восьмого марта. Определенно. В груди невольно закопошилась ревность. Я мысленно поставил себя рядом с ним. Сравнение было явно не в мою пользу. — Я тебе не завидую, — мрачно проговорил Анзор.

Глава десятая: Побег.

Аббат день ото дня все более мрачнел, не находил себе места. Такой, сволота, стал злой, что спасу от него никакого не стало. Шутки его становились все более едкими, колючими. Как он только над мужиками ни издевался. Слона, у которого был слабый мочевой пузырь, и он иногда ночью того, подпускал малость, прозвал Ихтиандром, а авторитетных друзей Хвата и Хилого — Сциллой и Харибдой. Словом, всем доставалось. Мужики смеялись. А, если разобраться, над кем смеялись? Над собой же и смеялись. Не упускал Аббат случая, чтобы подколоть и его, Ступу, да так, порой, удачно, что не раз возникало желание тут же выписать ему горяченьких. Едва сдерживался. Туча конечно понимал состояние своего молодого приятеля — душа воли просит. Сам когда-то был таким же вот, нетерпеливым. Это с годами научился терпеть и ждать. А молодым ни терпеть, ни ждать не хотелось, — им подавай все и сразу. Понять можно — кровь кипит от переизбытка сил. Сколько уже раз он подкатывал к Афанасию с этим побегом, как только ни зубоскалил. Ты, Туча, — говорил, — не иначе свой авторитет по лагерям высиживал, будто курица — цыплят. Потому он у тебя такой дутый. Или заболоболит-заболоболит по этой своей — мускулюс-мулюскулюс, по латыни, а затем переведет: Под лежачий камень вода не течет. Будто Ступа этого без его латыни не знал. А что толку. Желание без возможности, все равно, что ноль без палочки. Потому, делал вид, что все его, как сейчас говорят, приколы лично ему, Туче, до фени, или отделывался от напористого молодого приятеля шутками, типа: Широко шагаешь, Аббат, — штаны порвешь. Хотя, если честно признаться, мысль о побеге не покидала Тучу с того самого дня, когда он вновь оказался за решеткой и судьи выписали ему пятнадцать лет. Счастье Ступы, что тот мент, работавший под проводника, оказался в бронежелете. А то бы совсем туго пришлось, давно бы в ящик сыграл. Но и пятнадцать лет ему под завязку. Если он здесь не сдохнет и дотянет до окончания срока, то кому он там, на воле, старая развалина, будет нужен? В том-то и дело. Поэтому, думать-то о побеге думал, но только не видел никакой возможности это сделать. Аббата он увидел издалека. И направлялся он явно к нему, Туче. Уже по одному виду парня, Афанасий понял, что тот вновь будет блатовать его бежать. Так и случилось. — Квоусквэ тадэм (до каких пор), бугор, ты будешь высиживать эту простую и всем давно понятную мысль, что вита синэ либертатэ нихиль (жизнь без свободы — ничто)? — насмешливо, с видом победителя проговорил Аббат. — Если ты намереваешься растянуть это удовольствие на пятнадцать лет, то можешь и не успеть насладиться свободой. Это я тебе совершенно авторитетно заявляю. — И что ты предлагаешь? — равнодушно спросил Ступа. — Ты меня, бугор, прямо-таки умиляешь. А знаешь, что говорят по этому поводу туркмены? Не знаешь? Тогда слушай, это специально для тебя. Они говорят: Храбрый умирает один раз, трус — тысячу. Мне кажется, что процесс умирания у тебя затянулся до бесконечности. Туча почувствовал, как внутри у него забродила лютая и тяжелая, как похмелье, сила. Если дать ей выйти наружу, то этому молодому нахалу никто бы не позавидовал. Точняк. Ступа едва сдержался, чтобы не взорваться. Сказал хмуро: — Ты, Аббат, кажется, испытываешь мое терпение. Смотри — напросишься. Это я тебе тоже авторитетно заявляю. Понял? — А ты, Туча, мне кажешься слишком серьезен. Знаешь, что сказал по этому поводу Писарев? Не знаешь? Тогда слушай — это специально для тебя. Он сказал: Где нет желчи и смеха, там нет надежды на обновление. Таким образом, я тебя, можно сказать, спасаю — открываю дорогу к самосовершенствованию. — Заколебал ты меня своими высказываниями, — беззлобно проговорил Ступа, любовно глядя на Аббата. На этого балаболку невозможно долго сердиться. Ему хоть плюй в глаза. Для него все — божья роса. — Зачем пришел? Выкладывай. Аббат подсел к нему на кровать, огляделся и, понизив голос, спросил: — Ты знаешь, что у нас идет проверка на туберкулез? — Знаю. Ну и что? — А то, что есть возможность слинять отсюда. — И каким же образом? — Сегодня проходили рентген мужики трех первых бараков. Я с ними разговаривал, все выяснил. У нас есть неплохой шанс вырваться отсюда и с нашей стороны было бы непростительной
глупостью его не использовать. Кви нон профицит, дэфицит (кто не идет вперед, тот идет назад). Тардэ вэниэнтибус осса (поздно приходящим достаются одни кости). — Хватит мне эти глупости, — сердито перебил Аббата Туча. — Ты говори детали. Аббат печально вздохнул, развел руками. — Темный ты человек, Афанасий, потому и кликуха у тебя соответствующая. Мне представляется, что путь к самосовершенствованию тебе заказан. Каким ты темным был, таким и останешься. Ты уже закостенел в своем невежестве и с этим, к великому сожалению, уже ничего сделать невозможно… Ладно, слушай детали. Комната, где установлен рентгеновский аппарат находится на втором этаже административного здания. В ней, кроме врача рентгенолога — бабы, пардон, дамы бальзаковского возраста, всего один охранник… Ступа выслушал Аббата молча, не перебивая. План побега был дерзким, но выполнимым. Можно попробовать. Тем более, что все на себя берет парнишка. Если поднимется шухер и их, не дай Бог, повяжут, можно будет сказать, что в компании Аббата оказался случайно. Тот охотно это подтвердит. Таким образом, он, Туча, ничем особенно не рискует.

На следующий день, после обеда, заключенных небольшими группами по десять человек стали водить на рентген. Настала очередь и Афанасия Ступы с Потаповым. В сопровождении двух автоматчиков зеки прошли к административному зданию, поднялись на второй этаж. — Всем встать вдоль стены! — рявкнул один из охранников. — Ты что орешь, губашлеп? — строго сказал Туча. — Здесь глухие, да? — Извините, не заметил, — стушевался охранник. Ступа с Аббатом пошли в кабинет четвертой парой и увидели за столом рентгенолога — полную, довольно миловидную блондинку лет сорока, сидящую за столом и что-то записывающую в журнал. Рядом стоял молодой охранник с простоватым и добродушным лицом Иванушки-дурачка и с автоматом на груди. — Разувайтесь! — приказала врач. — Здравствуйте, мадам! — воскликнул Виктор, жизнерадостно улыбаясь. — Вы даже представить не можете, как я рад вас видеть, такую прекрасную, такую удивительную! Вы, мадам, в детстве во сне летали? — Ну. Летала, — проговорила рентгенолог, сбитая с толку поведением необычного заключенного и озадаченная его словами. Давно ей никто ничего подобного не говорил. — Тогда, я думаю, вы поймете мое состояние. Нечто подобное я испытываю сейчас. Знаете ли, невозможно длительное время день из дня видеть перед собой подобные рожи. — Он поочередно показал на Ступу и стражника. — Вы для меня, как глоток свежего воздуха, как белый парус надежды в безбрежном и унылом океане жизни. — Вы, мне кажется, несколько завышаете мой рейтинг, — рассмеялась врачиха, с удовольствием рассматривая симпатичного парня и недоумевая, — как, каким образом он оказался в столь страшном месте. — Если я это и делаю, то делаю от чистого сердца и без грамма злого умысла. То светлое чувство, рожденное вашим появлением, я запрячу в глубинах своего естества, буду беречь, пестовать и лелеять до окончания срока. Уверен — оно сделает из меня человека. И я смогу гордо и прямо взглянуть в глаза остальным людям. — Вот чешет! — удивился охранник. — Прямо, как Жванецкий! Ступа с удовольствием наблюдал, как крутит кино его молодой напарник, удивляясь его выдержке и самообладанию. Уж на что он, Туча, зекан со стажем, повидавшем на своем виду всякого, но и у него поджилки от напряжения тряслись. А этому Аббату все нипочем, будто перо вставили — того и гляди, улетит. А врачиха даже покраснела от слов Аббата. Какой же бабе не приятно их услышать, пусть если даже они сказаны в шутку. Верно? — Да вы поэт, голубчик, — улыбнулась она. — Как же вас угораздило оказаться в подобной компании? — По недоразумению, мадам. Исключительно — по недоразумению. Где заблуждался я сам. Где заблуждались относительно меня. Вот так все одно к одному и привело меня на скользкую стезю правонарушений. Рентгенолог наконец вспомнила для чего она тут находится, спохватилась, — Было бы приятно с вами ещё побеседовать, но, извините, работа. Назовите, пожалуйста, ваши фамилии. — И все же я тешу себя надеждой продолжить наше знакомство, — проговорил Потапов, двусмысленно улыбаясь. — Ваши фамилии? — уже строго сказала врач. Записав их фамилии в журнал, распорядилась: — Раздевайтесь по пояс и по одному подходите к аппарату. — Она встала, выключила потолочный свет и прошла к рентгеновскому аппарату. Комната теперь освещалась лишь тусклым светом небольшой настольной лампы. — А брюки снимать, мадам? — спросил Аббат, наклоняясь и вытаскивая из-под брючины пику — отточенный трехранный напильник. — Нет. Я же сказала — по пояс. Дальнейшее происходило, будто в кино. Аббат метнулся к стражнику. Тот не успев ничего сообразить, громко вскрикнул и повалился на пол. Потапов сорвал с его груди автомат и для верности нанес ещё два удара в спину лежащему охраннику. Ступа схватил стул, на котором недавно сидела врачиха и просунул ножку в металлическую ручку. Порядок! Пока все шло по плану Аббата. — Вы что это там?! — закричала рентгенолог. — А ну сейчас же прекратите! Туча щелкнул выключателем и она увидела лежавшего на полу в луже крови стражника. Побелела лицом, но самообладания не потеряла. — Вы с ума сошли! — прошептала. — Неужели вы на что-то надеетесь? — Замолчи, сука! — заорал Аббат и дал короткую очередь по двери. Кажется и его проняло. С него разом слетел весь лоск. Теперь это был жесткий и жестокий зек, готовый для достижения своей цели пойти на все. — Прекрати на меня орать, молокосос! — проговорила врачиха. — Теперь я вижу, что ты здесь оказался по праву. — Заткнись, так-перетак! — Аббат даже затопал от ярости ногами. Подошел к двери, прокричал: — Эй, вы, там. Передайте начальнику лагеря, что мы захватили в заложники охранника и врача. Если через двадцать минут нам не будет предоставлена машина, мы убъем охранника. А ещё через десять минут убъем врача. Вы прекрасно знаете, что нам нечего терять. Как поняли? Долгое время за дверью молчали. Слышался лишь шум, беготня. Затем раздался напряженный голос опера Чернорученко: — Ступа, Потапов, не дурите, сдавайтесь. У вас нет никаких шансов. Сдавайтесь и мы сделаем вид, что ничего не случилось. — Ты меня кажется не понял, козел! — закричал Аббат. — Ты желаешь убыстрить процесс? Что ж, я не против. Если в течении десяти секунд я не услышу утвердительного ответа, то пускаю в расход стражника. Отсчет начал: десять, девять, восемь… — Хорошо, — сдался Чернорученко. — Через двадцать минут машина будет ждать вас у входа. — У служебного входа, майор, — уточнил Аббат. — У служебного входа, — согласился тот. После этого все шло строго по намеченному Потаповым плану. Через пятнадцать минут Чернорученко сообщил, что машина с полным баком бензина ждет их у входа. — В ней рация есть? — спросил Аббат. — И рация и шофер, — ответил майор. — Шофера оставь себе. Не хочу брать на себя лишнюю душу. А вот пара комплектов мужской одежды пятидесятого и, — он оценивающе взглянул на Тучу, — и пятьдесят четвертого размеров будет в самый раз. Как понял? — Но для этого необходимо дополнительное время. — Даю ещё десять минут и ни минутой больше. Через десять минут Чернорученко известил их: — Одежда в машине. — Молодец, майор. Приятно иметь дело с сообразительными людьми. И чтобы без фокусов. Если замечу погоню или слежку, шлепну заложников без промедления. Понял? — Понял, — отозвался Чернорученко. — Это хорошо, что ты такой понятливый, — весело проговорил Потапов. К нему возращались уверенность и хорошее настроение. Прикрываясь врачихой, как живым шитом, они вышли в коридор. Он был пуст. Рентгенолог попыталась было сопротивляться, Но Аббат так наладил её стволом автомата в бок, что сходу отбил всякое желание к сопротивлению. Наблюдая за действиями молодого напарника, Туча понял, что со временем из этого парнишки выйдет большой человек. Без особых проблем они добрались до Красноярска. В городе они выбросили из машины врачиху, а затем, бросив через несколько улиц машину, растворились в толпе. Еще через полчаса они уже были на хате у кореша Ступы.

Глава одиннадцатая: Беркутов. Некоронованный король.

— Я тебе не завидую, — мрачно проговорил Анзор. — Кто он такой? Ты его знаешь? — спросил я. — Еще бы мне его не знать. Его знает каждый житель Алании. Местный магнат, некоронованный король Татиев Руслан Мансурович. — Ни фига! Что же мне тогда администратор гостиницы плела, что никогда его прежде не видела? — Не знаю. Вероятно, ты её чем-то очень обидел. — И все же, кто он такой? Лицо у Анзора стало, будто морда у обиженного мопса, он тяжко вздохнул, почесал затылок. — О-хо-хо! Даже не знаю, как тебе помочь. Татиевых два брата. Младший Казбек владеет нефтеналивной станцией и почти всеми бензоколонками в городе, является членом Государственной Думы России. Старший Руслан — генеральный директор крупнейшей фирмы Ноктюрн, держатель основного пакета акций банка Кавказ, хозяин местной частной телекампании. Пять лет назад купил обнакротившийся колхоз имени ХVI партсъезда, занимавшийся когда-то пчеловодством и овцеводством. Что он там сейчас делает никто ничего не знает. — Вот те раз! — удивился я. — И даже вы не знаете? — Даже мы не знаем, — вновь тяжко вздохнул Мурадиев. — Как-то, пару лет назад мы с подполковником Мухометдиевым решили посетить бывший колхоз, но дорогу нам преградил БТР. На нашу попытку прорваться, ответил предупредительным огнем. Пришлось вернуться. Вот такие вот дела. Чем больше я слушал Анзора, тем тоскливее становилось на душе. Понимал, какую трудную задачу перед собой поставил. Если перед этим козлом пасует мощная государственная машина, то что могу я один? То-то и оно. Ну, допустим, доберусь я до этого сукиного сына. Я говорю — допустим. Ну, доберусь я до него, ну, плюну в его породистую, холеную рожу. И что из того? Это будет мой последний героический поступок на этой развеселой и загадочной, как выражение лица египетского сфинкса, планете Земля. Кому это нужно? Мне? Нет, мне это не нужно. Я ведь, ни много, ни мало, вознамерился освободить свою любимую женщину. И лишь теперь понял, каким был опрометчивым болваном, какие непосильные взял на себя обязательства. Здесь можно не только пуп надорвать, но и бестолковой головы лишиться. Определенно. Что же делать? — Ни хрена, порядочки тут у вас! Неужели у вас там нет своих людей. — Нет, — опять вздохнул Анзор. Заколебал, блин, этими вздохами. Будто невеста на выданье — сидит перед окном и вздыхает — а не идет ли её суженный. Кроме этих вздохов, они что-то ещё здесь умеют делать? А на вид, вроде, бравый мужик. Вот и верь после этого глазам своим. После продолжительной паузы и очередного вздоха, майор пояснил: — Все наши попытки внедриться к Татиевым, потерпели неудачу. У них налажена хорошая информация. Во всех структурах власти есть свои люди. — И вы смирились с подобным положением вещей? Он смерил меня мудрым, всепонимающим и всепрощающим взглядом старого аксакала, покачал головой. — Э-э! Что мы можем, да? У них такая крыша. У них в лучших кунаках ходит сам Виктор Сосновский. — Это который? — Тот, что из Москвы, один из самых влиятельных людей в стране. Он частенько наведывается к братьям. А ты говоришь… Они успели вооружить многие горные аулы. Стоит только братьев тронуть, как здесь такое поднимется. Президент наш боится, все бояться повторения Чечни. Потому и не вмешиваемся в их дела. Теперь понятна наша специфика? — Теперь понятна, — удрученно кивнул. — А что говорят бывшие колхозники? — А кто их видел? Ты их видел? — Постой, уж не хочешь ли ты сказать, что все, кто там находятся никогда не покидают территорию бывшего колхоза? — Именно это я и хочу сказать. Кроме Руслана, его брата и верных их помощников, никто и никогда не покидает эту территорию. Потому-то мы и не знаем, что там творится. — Ничего себе — обрадовал. — Теперь наступила моя очередь вздыхать. И я это сделал, не задумываясь. С шумом вытолкнул из себя теснивший грудь воздух. Но от этого не стало легче. Нет. — Ты считаешь, что Светлана находится там? — Почем я знаю, да? Вообще-то, у Руслана есть здесь двухэтажный особняк, где живут его родители. Но, думаю, что твою женщину он держит в горах. Там надежнее. Не знаю, как чувствует себя человек перед казнью, но я чувствовал себя не лучше. Определенно. — Как же мне до неё добраться? — Э-э! Совсем дурной! Жить надоело, да? — Да какая тут жизнь. Одна мутота! — сокрушенно махнул я рукой. — А что такое му-то-та? — Хреново мне значит. Понимаешь? — Понимаю, — кивнул Мурадиев. — Всем теперь хреново, всем му-то-та. — У всех не уводят из-под носа любимую женщину, — возразил. — Да, у всех не уводят, — согласился он. — Ты меня довезешь до него? — До кого? — Черные его глаза стали совершенно глупыми от удивления. — До этого колхоза? — Шутишь, да? — Теперь в его глазах засквозили жалость и сочувствие. Это каким же надо быть придурком, чтобы добровольно положить голову под острый нож гильотины. — Нисколько. — Ты что, майор, не понимаешь с кем имеешь дело? — вдруг, сухо и официально проговорил Мурадиев. И тут я сорвался с катушек. Слишком был загружен отрицательной информацией, чтобы долго носить её в себе. Вскочил, замахал руками, закричал: — А ты не пугай меня, майор! Я пуганный! Понял?! Имел я твоего короля! Это для вас он король, а для меня сучье племя и ничего более. Понял?! Что зенки вылупил, контрразведчик гребанный?! В штаны натрухал от страха?! Тогда сиди и не рыпайся! Без сопливых обойдусь! Понял?! Анзор тоже вскочил, сграбастал меня за грудки и принялся трясти словно грушу, глаза побелели и здорово косили. От волнения стал заметен его кавказский акцент. — Это хто натарухал?! Это я натарухал?! Ты полохой чэловэк, Дымка, как собака злой! Морда тебе надо набивал за таки слова, да? И я, вдруг, почувствовал себя таким старым, облезлым и вонючим козлом, так стало нестерпимо стыдно за свое хамское поведение, что готов был сквозь землю провалиться. Так было стыдно! Отблагодарил называется человека за гостеприимство, нечего сказать! — Прости меня, Анзор, Христа ради! Сам не знаю, что на меня накатило. Если тебе станет от этого легче, то врежь как следует. Только спасибо скажу. Прости! Мурадиев сразу сник, будто из него выпустили пар, обессилено рухнул на тубурет, закрипел зубами. — Сука ты, майор! — с горечью выдохнул. — Ты думаешь, что мне самому не противно смотреть, как эти шакалы над нами издеваются? Еще как противно! Но что я могу сделать?! А ничего я не могу! — Еще раз извини, Анзор! Дурак я. От этого и все беды. Ты на меня не очень-то обращай внимания. Я с детства такой малохольный. — Да ладно тебе, — миролюбиво проговорил Анзор. Крикнул своей красавице-жене: — Тань, принеси-ка нам что-нибудь. А то голова совсем ничего не соображает. — Только по чуть-чуть, — сказал я. — У нас с тобой дело. — Какое ещё дело? — озадачился он. — Так ты ж обещал меня отвести к тому гребанному колхозу, — удивился я. — Неужто забыл?! Анзор простодушно рассмеялся, покачал головой. — Ну и настырный же ты джигит! Опять за свое. — Кто джигит, Анзор?! — вомутился я. — Кто джигит?! Нашел, блин, джигита! Чмо я последний, разнесчастный Буратино. Вот кто я такой. Мурадиев вновь рассмеялся. — Ну ты даешь, майор! — Пообещал: — Шут с тобой! Отвезу я тебя. Отвезу. Только чувствую, что из этой твоей затеи ничего хорошего не получится. — Поживем — увидем, — ответил глубокомысленно. — Чтобы научиться плавать, надо сначала войти в воду. В это время появилась Татьяна и накрыла на стол. Увидев на столе темную пузатую бутылку я с сомнением спросил: — Это у вас называется чуть-чуть? — Это у нас вообще никак не называется, — ответил Анзор, откупоривая бутылку. — Это каждый мой предок выпивал за завтраком. Да? — У тебя замечательная родословная! — искренне позавидовал я. — К сожалению, я такой похвастаться не могу. Мои предки-чалдоны пили в основном брагу, а утром опохмелялись огуречным рассолом. — У каждого народа свои традиции, — сказал Анзор. — Это точно, — согласился я. Через полчаса мы приговорили бутылку. Вино оказалось терпким и приятным на вкус. Под него жаренная и страшно перченая баранина шла исключительно. А ещё через полчаса Жигуленок уже карабкался по извилистой горной дороге. Мы долго молчали, погрузившись каждый в свои мысли. И мысли, надо сказать, были тревожными. От них по всему телу разбегались мурашки. Я прекрасно понимал, что может ждать меня впереди. Но мне ничего не оставалось иного, как рисковать. Иначе мне не увидеть своей Светланы, как собственных ушей. Определенно. — И все же обеспокоенно у меня на сердце, — нарушил молчание Анзор. — Неспокойно, — поправил я его. — Да. Неспокойно. Точно, — кивнул он. — Опасное ты затеял мероприятие. Очень опасное. Ты ещё не знаешь этих мерзавцев, не знаешь на что они способны. — Мерзавцы везде одинаковые. Наши нисколько не лучше ваших. Такая уж у нас с тобой работа — иметь с ними дело. — Это точно, — согласился он. — И все же неспокойно у меня на сердце. Нехорошее предчувствие есть. — Не каркай. Все будет нормально. Будем считать, что я первый твой лазутчик, попавший в логово врага. — До этого логова надо ещё добраться, — с сомнением проговорил Анзор. — Доберемся, — пообещал я. Мурадиев остановил машину у развилки двух дорог, и, указывая на левую, уходящую круто вверх, сказал: — Тебе туда. Примерно через километр у них будет КПП. Счастливо тебе, Дима! Я снял наплечную кобуру с пистолетом, достал удостоверение, паспорт, протянул их Анзору. — Сохрани, пожалуйста, до моего возвращения. — Обязательно. Ты будь там осторожен. — Буду, — пообещал. Мы крепко обнялись и расцеловались на прощание. Я выбрался из машины и потопал по каменистой дороге. Метров через двадцать услышал за спиной автомобильный сигнал. Обернулся. Анзор махал мне в открытое окно рукой, прокричал: — Счастливо, Дима! Ни пуха тебе, ни пера! — К черту! — вдохновенно прокричал в ответ. А сердце сжалось от тревоги — увидимся ли?! Минут через пятнадцать я действительно увидел впереди небольшой бревенчатый домик, а дорогу перекрывал шлагбаум, у которого стоял автоматчик, одетый в камуфляжную форму без погон. Все, как в образцовых войсковых соединениях. Что же они здесь охраняют? Какую такую тайну? Ничего, даст Бог, разбиремся. У часового оказалось широкоскулое славянское лицо, да, к тому же, без признаков интеллекта, крепкое и надежное, как автомат Калашникова — этакий образцовый страж. Этот убъет и даже не поморщится. Определенно. Когда я приблизился метров на двадцать, часовой заорал благим матов, выпучив для большего впечатления глаза: — Куда прешь?! А ну поворачивай! — И направил автомат в мою сторону. Это не прибавило мне оптимизма и положительных эмоций. Кого там. Я даже почувствовал легкое головокружение от страха. Честное слово! Однако, надо взять себя в руки. Сосредоточиться. Без хитрости преодолеть этот рубеж было невозможно. Собрав в кулак остатки воли, выдавил на лице как можно более приветливую улыбку. — Чего кричишь, земеля?! — добродушно спросил. — Я, наверное, заблудился. Где-то здесь должна быть фазенда Руслана Татиева. Может знаешь, как мне её найти? Глаза у часового стали совсем глупыми. Его нервную систему коротнуло от нестандартности ситуации, и теперь он таращился на меня и никак не мог сообразить, что же ему предпринять. Как бы сдуру не нажал на гашетку, — тоскливо подумал я. — Погодь чуток, — проговорил наконец он и стремглав бросился к дому.

Вскоре он вышел из него в сопровождении длинного и тощего субъекта в точно такой же, как у него, форме с довольно поношенным лицом, на котором цивилизация уже успела оставить следы в виде поперечной складки между бровями и осмысленности во взгляде. Он долго меня рассматривал, затем спросил: — Вы что-то говорили про Руслана Татиева? — Да, — подтвердил. — Искал его фазенду. Старший охранник криво усмехнулся. — Откуда вы его знаете? — Руслана-то? — Да. — Так он мой лучший корефан! Понял? Мы с ним в Москве познакомились, в ресторане Прага. Он меня и пригласил к себе в гости. Я было ломанулся к его предкам, а они мне говорят, что он в горах, загорает на своей даче. Рассказали, как его найти. Но я, видно, заблудился. Называя наобум ресторан, я тогда даже не подозревал, что попал точно в десятку, что название это явится своеобразным паролем, пропуском на территорию бывшего колхоза. Не знал я и того, что это мне выйдет боком, станет источником больших для меня неприятностей. — Оставайся здесь, — приказал старший своему подчиненному и вернулся в дом. Ждать пришлось довольно долго. Я понимал, что старший охранник ведет сейчас переговоры со своим начальством, возможно, что с самим Татиевым. Наконец, он появился с двумя рослыми и плечистыми кавказцами. Они подошли ко мне, молча взяли под руки и повели за дом, где стояла Нива. Также, ни слова не говоря, впихнули меня в машину и надели на голову плотный, пахнувший пылью и мышами мешок. Зарокотал мотор и машина тронулась с места. Кажется, задачу минимум я решил — проник на территорию. А что дальше? Часть вторая: Московские тайны.

Глава первая: Иванов. Немного истории.

Наше вам с кисточкой! Зрасьте! С большим трудом протиснулся на территорию романа. Шустрая, да к тому же, беспардонная молодежь уже четверть отхватила. Если так дальше пойдет, вообще места не оставят. Ага. Только куда же это меня занесло? Ни фига не видно. Что это? Ночь, что ли? Похоже на то. А! Ну все ясно. Сообразил. Итак, начали… Далеко за полночь. Улицы пустынны. Накрапывает дождь. Путевая погода. Люблю такую. В состоянии прострации и душевного умиротворения беспечно шлепаю по лужам. Нечто подобное я испытывал в пятом классе, когда получил пощечину от однокласницы Люды Ванеевой. Очень она мне нравилась. Хотя, как я понял уже в девятом, ничего особенного в ней не было. К тому же она была задавалой и кривлякой. Но в пятом я от неё буквально тащился. И однажды подошел и с волнением в голосе предложил: Люда, давай дружить. Дурак! — ответила она и, вдруг, бац мне по щеке. Весь день ходил в преподнятом настроении и всем хвастал: Я меня Людка по лицу ударила! Сейчас настроение было соответствующее. Причины? Возвращаюсь с дня рождения Андрюши Трайнина. У Трайниных были: Володя Рокотов с Диной, Миша Краснов с Валентиной — старая испытанная гвардия. Я смотрел на друзей и с грустью думал: Как же быстротечна жизнь! Кажется, давно ли Миша Краснов, без этого вот дирижабля впереди, а молодой, стройный, переходил на работу в областную прокуратуру полный честолюбивых планов, а мы обмывали это знаменательное событие в кафе Веснушка, где я познакомился со своей первой женой Леной? Кажется это было вчера — так все ярко и свежо в памяти. А между тем жизнь уже столько отмахала. Время не пощадило даже Трайнина. Погрузнел. Поседел. Уже наметился двойной подбородок. А какой он, казалось ещё совсем недавно, был красавец и педант! Мечта любой одинокой женщины, да и не только одинокой. Что и говорить, если время не щадит таких, как Андрей, то стоит ли говорить о присутствующих. Вот именно. Хотя, если честно признаться, очень хочется домашнего уюта, семейного счастья. Впрочем, здесь я, вряд ли, оригинален. Глядя на своих друзей с женами, особенно ощутил одиночество. А душевная и тактичная Дина Рокотова весь вечер смотрела на меня так, будто хотела помочь, но не знала, как это сделать. Недавно я до того раздухарился, что решил сделать предложение Светлане Козициной. Кроме шуток. Но этой моей решимости хватило ровно на полдороги от своего дома к дому Светланы. Как только представил свою поношенную и продырявленную оболочку рядом с этой красивой, цветущей девушкой, так вся моя отвага приказала долго жить. По этому поводу вдрызг рассорился с Ивановым. Он поклялся прекратить со мной всякие отношения. И пока выдерживает характер. Чувствую, сидит внутри, мается, но ещё не разу не вышел. Не знаю, надолго ли его хватит. Но мне его определенно не достает. Хоть он пижон и зануда, каких свет не видывал, но ближе и роднее его, у меня никого нет. А что, если сейчас прямиком пойти к Светлане и, была не была, все ей выложить?! А что, это идея! Что трястись, как заяц и гадать — любит, не любит, к сердцу прижмет, к черту пошлет. Во всяком деле нужна определенность. Верно? Еще как верно. Скажет — забудь. Забуду. Во всяком случае, — попробую. Но в душе всегда теплится это: А вдруг! И я решительно повернул свои стопы в направлении Светланиного дома. В это время рядом заскрипели тормоза машины. Это были милицейские Жигули. В окно высунулось молодое симпатичное лицо: — Как дела, папаша? — спросил парень. — Относительно, сынок. В этом подлунном мире, друг мой, все относительно и нет ничего определенного. — Я спрашиваю, помощь не нужна? — Нужна. Но это не по вашему ведомству. — Это ещё почему? — Потому, что в том, что мне нужно, вы сами испытываете острейший дифицит? — Это в чем же? — заинтересовался парень. — В разумении, молодой человек. В разумении. — Это точно, — согласился он. Машина дала по газам и пропала в ночи. На мое счастье парень оказался не лишенным чувства юмора. Только, отчего же я их заинтересовал? Их заинтересовал ни я сам, а моя походка. Ага. И я, вдруг, представил, как в таком виде заявился бы к Светлане, и мне стало нехорошо. Нет, поистине мне очень и очень не хватает этого самого разумения. Ну не идиот ли! В любви собрался объясняться, а самого едва в медвытрезвитель не заграбастали. Оригинально! Оригинально! Почувтвовал, как внутри зашевелился Иванов. Очень ему хотелось сказать мне все, что обо мне думает. Но и на этот раз не нарушил данного обещания. И зря. Сейчас бы я не стал сопротиляться и возражать. Кое-как доплелся до своей берлоги. Разделся и лег в кровать. Но не спалось, хоть убей. Вспомнился, вдруг, разговор с Генеральным прокурором. Через пару дней, после того, как я написал заявление о своем переводе в прокуратуру Новосибирской области, меня пригласил к себе Генеральный. До этого я был в его кабинете пару раз, не больше. Уговаривать будет остаться, — решил я, отправляясь на Пушкинскую. Только ничего из этого не выйдет. Дохлый номер. Я ему так и скажу: Меня начальник следственной части уговаривал. Не уговорил. Твой зам уговаривал. Не уговорил. А тебе, мил человек, и подавно не уговорить. Но я ошибся. Он не стал меня уговаривать. Вышел из-за стола, пожал руку и, заглядывая в глаза, со своей неизменной улыбкой спросил: — Как настроение, Сергей Иванович? — Чемоданное, — ответил. — Я понимаю, — кивнул он. Указал рукой на одно из стоящих в углу кабинета кресел. — Присаживайтесь. В связи с этим хочу составить с вами конфиденциальный разговор. Начало было интригующим. Прокурор выглядел усталым, был чем-то озабочен. Когда я его впервые увидел, то, грешным делом, подумал, что он долго не продержится — был слишком мягок, слишком интеллигентен для такой должности. Но очень скоро убедился, что оказался неправ. Мягко, тактично, с чуть виноватой улыбкой, как бы извиняясь за доставленные неудобства, но он мог настоять на своем. При нем многие политики и бизнессмены почувствовали себя, мягко говоря, не в своей тарелке. Отдельные даже драпанули за границу. Я сел в предложенное кресло. Прокурор взял со стола красную папку, протянул мне. — Ознакомьтесь, Сергей Иванович. — Сам сел напротив. Сверху на папке стоял гриф — совершенно секретно. Вопросительно взглянул на прокурора. — Читайте, читайте, — сказал он. Раскрыл папку. В ней было письмо на имя Генерального прокурора, набранное прописью. Стал читать. Из достоверных источников установлено, что в настоящее время произошло сращивание криминалитета страны с целью захвата власти. Создан Высший экономический совет страны, являющийся по существу теневым правительством, куда входят видные политики, представители властных структур и деловых кругов (фамилии уточняются). Главная стратегическая задача Совета — захват власти, как в Центре, так и на местах. Основной упор делается на регионы. Предполагается разбить страну на несколько мощных экономических зон, руководить которыми будут правительства, подчиняющиеся Высшему экономическому совету. Под эту структуру в настоящее время создается банковская система страны. Одна из попыток создания теневого правительства предполагаемой Сибирской республики предпринята недавно в Новосибирске, но пресечена совместными умелыми действиями органов прокуратуры, ФСБ и милиции. Однако, кандидату в председатели этого правительства, крупному мошеннику, разыскиваемому Интерполом, Кудрявцеву Роману Даниловичу удалось скрыться. Не исключено, что подобные правительства в отдельных регионах уже созданы. В настоящее время в Новосибирске предпринимается вторая попытка создания такого правительства. Письмо не было подписано. Ясно почему. От прочитанного мне стало не по себе. Я предполагал, что ситуация в стране очень серьезная, но никак не думал, что настолько. Похоже, что мафия перешла в генеральное наступление на всех фронтах. А насколько эта публика серьезна, я убедился на собственной шкуре. Закрыл папку, передал её прокурору. — Как впечатление? — спросил он, пытливо на меня глядя. — У меня нет слов, — развел я руками. — Вполне возможно, что дела обстоят куда серьезнее, чем здесь сказано. К сожалению, мы не знаем всех аспектов. А ситуация складывается ни в нашу пользу. В их руках сосредочены основные капиталы. Но без послушной им власти они чувствуют себя неуютно. Невозможно нажить за пять-шесть лет честным путем миллиардные состояния. И пока они окончательно не подмяли под себя власть, они не могут быть уверены, что за это с них уже завтра не спросится. Вот поэтому, они сделают все для достижения этой цели, не пожалеют ни сил, ни средств. А на что они способны, ни мне вам говорить. Как видите, они делают ставку на регионы. С Москвой, они считают, все более или менее решено. В прокуратуре Новосибирской области в настоящее время расследуется уголовное дело по факту убийства изветного в городе коммерсанта. В ходе его расследования выявлены факты, позволяющие говорить о том, что в городе вновь появился Кудрявцев. Следовательно, предпринимается вторая попытка захвата власти. Я хочу, чтобы вы взяли это дело к своему производсту. Как вы на это смотрите? — Я не против. — Вот и замечательно. Я знаю, что там у вас есть надежная команда, с которой вы работали в Москве — испытанная, так сказать, гвардия. Но будьте осторожны. Возможны любые провокации, вплоть до физического устранения вас и членов вашей бригады. — Этому, слава Богу, мы обучены. — Со своей стороны, пока я на этом месте, поддержку вам обеспечу. — Извините, но мне не совсем понятно слово пока. Из всех политиков и государственных мужей вы, мне представляется, единственный, кто на своем месте. — Вы мне льстите, Сергей Иванович, — грустно улыбнулся прокурор. — Но даже, если это так, то, к сожалению, у нас мало что определяется деловыми качествами и принципиальностью. Они как раз являются причиной многих отставок. Главное — личная преданность. — Генеральный встал, давая таким образом понять, что разговор окончен. Я тоже встал. Он крепко пожал мне на прощание руку. — Счастливо, Сергей Иванович! Кто знает, может быть именно вам удастся переломить ситуацию. Вернувшись в Новосибирск, я принял дело к своему производству. Нам удалось не только сорвать планы Кудрявцева и компании, но и арестовать его самого. После это дело затребовала Генеральная прокуратура. Я был очень обижен на Генерального и раздосадован этим обстоятельством. Правда, поступивший телефакс был подписан его заместителем. Но я считал, что это делается с ведома Генерального. Но оказалось, что это не так. После того, как прибывший за Кудрявцевым конвой, захватил самолет и посадил его в Кабуле, прокурор позвонил мне и извинился, сказав, что все делалось без его ведома. Вчера Юра Дронов сообщил, что к ним в управление прибыл агент из Москвы с секретной миссией и что на него по прибытии в Новосибирск напали и пытались убить. В завязавшейся перестрелке ему удалось убить одного из нападавших. Меня очень заинтересовало это дело и я с согласия шефа затребовал его для изучения. Интуитивно чувствовал, что начинается третья, и главная, попытка захвата власти в Сибири. Окажусь ли я прав — покажет будущее,

Глава вторая. Беркутов. Новые испытания.

Все больше убеждаюсь насколько несправедливо устроен мир. Одни сидят, свесив ножки, и катит их по жизни счастливая судьба плавно и бережно со всеми остановками. Детский сад? Пожалуйста! А там все воспитательницы милые, добрые, красивые, как Мона Лиза, и благочестивые, как Мать Тереза. От общения с ними радуется и ликует детское сердечко, впитывает любовь, аки губка. Школа? Извольте! Где учителя все сплошь внимательны, предупредительны, мудры и справедливы. И не щедя сил своих и времени, сеют и сеют в ваши души доброе и светлое. Институт? Бога ради! А! что говорить! Про таких говорят: В рубашке родился. Но есть и другие, полная противоположность первым, так называемые козлы отпущения. Злая судьба-индейка уготовила им неприятности с первых шагов жизни. Если детский сад, то непременно стерва-воспитательница, вопящая громче пожарной сирены. Если школа, то учителя-сатрапы, ненавидящие детей, как свои тайные помыслы. И так во всем. Фатальное невезение — их визитная карточка. Мордует этих бедолаг жизнь без отпуска и даже перерыва на обед. Вы уже, наверное, догадись, что я принадлежу как раз к последним. Определенно. И главное — не к кому апеллировать. Судьба! И этим все сказано. Итак, я оказался на территории предполагаемого противника. С этого и начались мои злоключения. Нива остановилась. С моей головы сдернули мешок. Сопровождающие кавказцы выволокли меня из машины. Делали они это молча, четко и грубо. Ботинок мой за что-то там зацепился, так они так усердствовали, что едва не оставили в машине вместе с ботинком мою ногу. Слава Богу, все обошлось! Я был извлечен и мог глотнуть полной грудью горный целебный воздух, по вкусовым качествам напоминающий игристое Цимлянское. Рядом стоял небольшой бюст вождя революции перед длинным двухэтажным зданием из силикатного кирпича, а внизу простиралась пенно-розовая долина опиумного мака, упиравшаяся в неприступную гряду гор. Замечательно! Но кавказцы не дали мне возможности вдоволь налюбоваться местными красотами, подхватили под белы руки и поволокли в здание. В конце коридора одни из них открыл дверь, а второй так мощно и удачно врезал мне по загривку, что я пулей влетел в кабинет и, исполнив изящный пирует пресловутой коровы на льду, растянулся на полу, откинув в стороны все четыре конечности. Когда встал, то увидел напротив, сидящего за столом, бородатого красивого кавказца. Над его головой на стене, вместо портрета их вождя или президента, висела, как символ власти и порядка, мощная плеть. Кто он такой, я ещё не знал, но то, что это был не Татиев, знал точно. Бородач смотрел на меня выжидательно, будто я пришел вернуть ему долг. — Привет, земеля! — весело подмигнул я ему. — Привет! — усмехнулся он. А черные его глаза сделали, редко посещавшее их, удивление. Откуда, мол, этакий ухарь свалился в их тихую и мирную обитель — курорт леших, чертей, бесов, а может быть и самого сатаны. — Это твои архаровцы? — кивнул я на дверь. — Мои. — Удивление сменилось недоумением и начало его нервировать. — Что ж ты не научишь их вежливости? — Шутят они, — лениво ответил бородач. — Ни хрена себе, — шутки! — возмутился. — Весьма своеобразные. Я так только со своей Клавкой шучу. — Ну-ну, — вновь усмехнулся он. И по этой усмешке и по этому: Ну-ну, я сразу понял, что начинается, так сказать, официальная часть разговора, нечего хорошего и обнадеживающего мне не сулившего. Ноздри его тонкого носа трепетали, почуяв врага. И этим врагом был никто иной, как ваш покорный слуга — несчастный влюбленный мент, потерявший свою любимую, а вместе с ней жизненную опору и смысл существования. — Ты говорил, что знаешь босса. Это так? — глаза его стали чернее, чем были на самом деле. — Я многих боссов знаю. Могу засвидетельствовать, что все они весьма достойные люди. Которого ты имеешь в виду? Он повел головой, будто ему свело шею. — Я спрашиваю о Руслане Татиеве? Понятно? — Ах, о Татиеве! — воскликнул так, будто получил известие о том, что реабилитирован и из козлов отпущения отныне и навсегда зачислен в баловни судьбы. — Ну кто же не знает этого всеми уважаемого, досточтимого джигита! — Короче! — прорычал бородач. Я начинал действовать ему не нервы. — Вообще-то, я больше знаком с его братом Казбеком — депутатом Думы. Мы с ним, можно сказать, кунаки. Однажды, мы с ним гужевались в Праге. Вот там он меня и познакомил с Русланом. — Ты кто такой? — в вопросе было столько подозрительности, что мне стало не по себе. От этой подозрительности я, очевидно, начал уже двоиться в его глазах. Потому, он был вынужден прищурить левый глаз, а правым сверлил мою черепную коробку, пытаясь извлечь оттуда тайные помыслы. — В каком смысле? — изобразил я на лице недоумение. — Фамилия, имя, отчество?! — рявкнул бородач, все больше наливаясь злобой. Он не верил ни одному моему слову и был, где-то по большому счету прав. — Дмитрий Понкратов. Только в отличие от Черного, я — Белый. Панкратов-Белый, — для большей убедительности коротко кивнул и отсалютовал воображаемыми шпорами. — С кем имею честь? Короче, я ваньку валял. И он это прекрасно видел. Впрочем, я этого и не скрывал. Неожиданно его поведение резко изменилось и он рассмеялся. Легко так рассмеялся, совсем беззлобно. — Да ты артист! — проговорил он с предыханием. Видно, смеяться долго он не был обучен. — А я — Тагир Казбекович Бахметов. В отличие от твоего, это мое подлинное имя. — Очень приятно познакомиться, — не приминул я выказать ему свое расположение. — Из ФСБ? — деловито спросил он. — А что это такое? — ответил вопросом, понизив голос до шепота. Но он не обратил на это внимание. — Откуда вам известно про Прагу? — О ней известно каждому москвичу, — ответил как можно беспечнее. Но уже здесь сообразил, что мне, как козлу отпущения, в очередной раз повезло и я неожиданно для себя схлопотал крупную неприятность. Ну, скажите, кто дернул меня за язык назвать именно этот ресторан? В Москве этих ресторанов, как собак нерезанных. А я, разрешите себя с этим поздравить, выбрал именно этот. Ну, не придурок ли?! Кто-то мне возразит, скажет, что это простая случайность, откуда, мол, я мог предполагать, что в этом ресторане мои новые хозяева устраивают тайные вечери, или что-то подобное. Я готов согласиться с их доводами, если они ответят на вопрос: Отчего подобные случайности случаются с нами, козлами отпущения, и никогда — с баловнями судьбы? Что? Не слышу бодрого ответа? Слабо, да? То-то и оно. Нет, никакая это не случайность, а самая настоящая закономерность. Определенно. А называется она — законом подлости. Бахметов долго смотрел на меня с сожалением, как на какого недоумка. Затем перевел взгляд куда-то за мою спину и коротко кивнул. А через несколько секунд я получил такую затрещину, что в тот же миг оказался на полу. А сыны Ислама, эти добры молодцы — касая сажень в плечах, гарцевали вокруг, звонко цокая металлическими подковками, и охаживали меня со всех сторон тяжелыми ударами. А ботиночки на них армейские, крепкие да ладные, прочно сшитые — надолго хватит. — Варвары! Сатрапы! Изверги! — заорал я что было мочи. — Жертвы криминального аборта!… За что же Ванечку Морозова?! Палачи! Свободу овчарке Мухтару — жертве апартеида! Собаки — тоже люди! Господин президент, куда вы смотрите, когда прекратите этот правовой беспредел?! Убийцы! Сволочи! Козел ты, а не президент! Кричал я не потому, что мне очень того хотелось или из-за хохмы какой. Нет. Так мне было легче переносить тезавшую тело боль. А потом боли не стало. Это могло означать лишь одно — я вырубился, потерял сознание. И мне сразу стало все до лампочки: и этот бородач и его, специально обученные на избиении людей, мордовороты. Но вот, мрак расступился и из него выплыло милое и славное лицо моей любимой. Оно светилось ровным внутренним светом. Зеленые прекрасные глаза были наполнены любовью, сочувствием и состраданием, Трудно тебе, любимый? — спросила Светлана. Ничего, терпимо, моя хорошая, — ответил я. — Я ведь уже привык к боли. Она обняла меня и прижалась к моему лицу влажной и прохладной щекой. Крепись, милый! — тихо прозвучал её голос и Светлана изчезла. Я открыл глаза. Один из палачей поливал меня из ведра водой, будто огуречную грядку. — Отчухэлся, да! — в унисон радостно сообщили оба моих инквизитора. Это первое слово, которое я от них услышал. До этого я думал, что они ещё не научились говорить. — Посадите его, — приказал Бахметов. Бандиты подняли меня с пола и водрузили на стул. Видно, являл я собой довольно жалкое зрелище, так как даже Бахметов смотрел на меня с искренним сочувствием. Спросил с надеждой в голосе: — Ну что, поумнел? — Да не то, чтобы, а так как-то. — очень лаконично ответил. — Откуда ФСБ узнало про Прагу? Я сделал вид, что глубоко задумался. Бахметов терпеливо ждал, вновь прищурив левый глаза. Теперь я, вероятно, двоился от испытываемого им волнения. Как же, он вот-вот проникнет в тайные замыслы контрразведки! Наконец, когда тянуть паузу стало уже неприличным, я тяжело вздохнул, сокрушенно развел руками. — Ничем особенным я вас порадовать не смогу. О Праге у нас довольно скудные сведения. Знаем, что само здание построено либо ещё до войны, либо вскоре после её окончания. К своему стыду, даже не знаем его архитектора. Представляете! Сам ресторан назван в честь столицы одной из некогда дружественных нам стран. Вот, пожалуй, и все, чем мы располагаем. После этой безответственной речи мое избиение продолжилось. На этот раз я очнулся в тесной и душной кладовке, нашпигованной самыми мрачными сомнениями и нехорошими предчувствиями. Если кто из вас не знает, что такое болевой шок, то может представить мое тело. При каждом прикосновении оно изрыгало из себя такой водопад слов, что в нем можно было бы утопить всех негодяев мира. И слова эти, стыдно сказать, были заимствованы мной сплошь из нелитературной лексики. Вот в такой атмосфере мне предстояло жить дальше.

Глава третья: Иванов. Предварительные выводы.

Ничего не понимаю. Чем больше изучаю материалы уголовного дела, тем больше возникает вопросов. Почему, к примеру, преступники выбрали для нападения столь оживленное место? Психологический фактор? Хотели запугать? Глупо. Не такие там болваны, чтобы не понимать — чем больше свидетелей, тем больше у нас шансов на них выйти. И потом, почему действовали скопом? Для такого дела нужен один, максимум — два человека. И отчего с места происшествия преступники забрали пистолет? Это уж вообще ни в какие рамки не лезет. Жадность фраера сгубила. Так что ли? Да у них этого дерьма, хоть пруд пруди. Не стыкуются концы с концами. Никак не стыкуются. Буряк, он же квартирный вор Сергей Безбородов, стреляя в человека с расстояния не более пяти метров, промахнулся. Возможно это? Допустим. Но, как утверждает большинство свидетелей, между выстрелами прошло секунд пять. Тогда, что помешало Буряку нажать на гашетку второй и третий раз? То-то и оно. А почему Тонков сходит в Искитиме с поезда и пересаживается в электричку? Я лично не вижу здесь никакой логики. В своем объяснении майор говорит об этом довольно туманно. Подозревал, что о его визите стало известно мафии, решил подстраховаться. А основания? Допустим, что он никому не доверяет их местного управления службы безопасности, в том числе — Дронову и генералу. Допустим. Но ведь о времени его приезда никто из местных контрразведчиков не знал. Тем более, никто даже предположить не мог, что он приедет не из Москвы, а из Казахстана. Тогда как же обо всем этом узнала мафия? Поэтому, действия опытного контрразведчика, каким себя наверняка считает Тонков, выглядят весьма и весьма нелогичными. Ну и дельце! От него за версту несет, как от старого облезлого козла. Придется брать к своему производству. Иного выхода я не вижу. Не разобравшись со всей этой чертовщиной, я не смогу спокойно спать. Это точно. Непонятно только, как только такие тухлые дела меня находят? У меня, вероятно, особый дар — притягивать подобные дела. Не иначе. Этакий мусоросборник — всю шваль подбираю. Нате, Боже. что нам не гоже. Вот именно. Будем считать, что дело я уже принял. С чего же начать? С подробного допроса Тонкова. Во-первых, надо решить вопрос о прекращении в отношении его уголовного преследования. А сделать это без его допроса никак не возможно. Во-вторых, хочется лично услышать от него ответы на многие, интересующие меня вопросы. В-третьих, мечтаю познакомиться с одним и героев невидимого фронта, пожать его мужественную руку и засвидетельствовать свое почтение. А что? Имею право. Необходимо дать задание оперативникам срочно проверить все связи Безбородова. Хорошо бы к этому делу подключить Сидельникова и Колесова. Впрочем, Сидельникова не надо. После этой истории со Светланой Козициной… Ну, не истории. Истории никакой не было. А после того, как я… того, этого… Понимаете, о чем я. Так вот после всего этого не могу ему в глаза смотреть. Честное слово! Надо попросить у Рокотова Сережу Колесова. Хорошо было бы задействовать этого пижона Беркутова, но говорят, что он отправился на поиски исчезнувший жены. Жаль его. Хороший мужик. Он мне очень напоминает одного из присутствующих здесь товарищей. Таким же в его годы ухарем был, сильно подверженным эмоциональным воздействиям окружающей среды. Что же нам сейчас известно в Безбородове? Тридцать два года. Дважды судим за квартирные кражи. По агентурным данным, был связан с Закаменской братвой. Что еще? Женат. Имеет дочку восьми лет. Вот, пожалуй, пока все. Внешне кажется, что нет ничего проще — установи его друзей, и ты выйдешь на его подельников в нападении на Тонкова. Но гиблое дело, оно потому и гиблое, что здесь ничего не поддается логике, все идет шиворот-навыворот, поставлено с ног на голову. Ага. Потому, уверен, что логический путь нас обязательно заведет в тупик. Но ничего не поделаешь, его пройти придется. Хотя бы для того, чтобы в этом убедиться. Надо позвонить Дронову. Снял трубку, набрал номер: — Да, слушаю вас, — раздался его голос. — Привет, Юра! Иванов беспокоит. — Здравствуйте, Сергей Иванович! Рад вас слышать. — Взаимно. Передай своему московскому гостю, что его жду завтра в девять часов. — Вы что, взяли это дело себе?! — удивился Дронов. — А ты против? — Я обеими руками — за. — Тогда будь здоров и не кашляй. А если что, приклей на грудь перцовый пластырь. Помогает. Лично проверял. — Спасибо за совет, Сергей Иванович. До свидания! Теперь необходимо выцыганить у Рокотова Колесова. Но здесь нужен личный контакт. По телефону он может и отказать. Набрал знакомый номер и тут же услышал знакомый голос: — Рокотов слушает. — Эй, командир, — прохрипел в трубку, — там у вас лом не проплывал? — Здравствуй, Сережа. Совершенно дебильный прикол. Я тебя не узнаю. — Привет. Деградирую помаленьку. А что с меня взять — возраст. Ты у себя? — Если это не мой голос, то чей? — Это ты так, как я понял, пошутил. Поздравляю. Очень остроумно. Очень. — Короче, что тебе нужно? — Через десять минут будь на месте и не назначь, ради Бога, совещание. — Хорошо. Жду. Опять что-то просить хочешь. — Что значит — просить? Просят нищие. Я не просить буду, — требовать. — Ну-ну, — многозначительно проговорил Рокотов. Даст, куда он денется, — подумал я, кладя трубку. Хороший он, Рокотов, мужик. Надежный. С таким хоть в разведку, хоть к самому дьяволу. Не дрогнет. Не подведет. Да, скоро у Дины день рождения. Надо бы не забыть поздравить.

А на следующее утро ровно в девять ноль ноль в дверь моего кабинета постучали. — Да-да, войдите, — крикнул я. Дверь распахнулась и передо мной предстал он — наш герой, недавно отличившийся в схватке с мафией, собственной персоной. Крепкий. Ладный, Мускулистый. Словом, такой, каким и должен быть герой. Чем-то очень похож на Володю Рокотова. А если бы их свести, то кто бы из них кого? Конечно Володя, Что за вопрос. Ему вообще нет равных в земном и околоземном пространстве. Но этот — тоже хорош. — Здравствуйте, Сергей Иванович! Разрешите? — сказал он скромно, даже почтительно, будто хотел продчеркнуть, что им, героям, ничто человеческое не чуждо. Однако, хватит трепаться, пора за дело приниматься. О, в рифму! Значит, жди подлянки. У меня примета такая. Если с утра начинаю говорить в рифму, то к вечеру матерюсь, как биндюжник. Ага. Но трепаться-то действительно пора кончать. Щитильнее надо быть. Щитильнее. — Здравствуйте, Павел Владимирович! — улыбаюсь, демонстрируя приязнь и жизнелюбие. — Рад познакомиться! Проходите, присаживайтесь. Он проходит к столу. Мы обмениваемся рукопожатиями. Садимся выжидательно смотрим друг на друга. — Вы хотели меня видеть? — наконец напоминает Тонков. — Да-да. Это конечно. Мне надо по вам принимать решение. А без вашего допроса — это ну никак невозможно. Вы уж не обессудьте, Павел Владимирович. — Пожалуйста. Я готов. Достал бланк протокола допроса свидетеля. Записал его анкетные данные. Спросил: — Павел Владимирович, расскажите, что с вами произошло по приезде в Новосибирск? Он слово в слово повторил свое объяснение. Если бы передо мной был текст, то можно было бы проверить. Но я и так, смею утверждать, что если и есть какие-то отклонения, то самые незначительные. Странно. И весьма. — А с каким заданием вы к нам прибыли? Его лицо сразу стало строгим и официальным. — Скажем, так. Со специальным. К сожалению, более подробно о цели своего визита, я не уполномочен говорить. Вас такой ответ устроит? — Вполне, — кивнул я. А что это у него с глазами? Отчего он их постоянно прищуривает? Или смотреть на людей открыто — его тоже никто не уполномочил? И вообще, чем я больше на него смотрел, тем он мне все меньше нравился. Было в его лице что-то неприятное, какая-то желчь. Желчь и обреченность. Ага. — Скажите, а почему бандиты напали на вас в столь оживленном месте на глазах нескольких десятков свидетелей? — Это вы меня спрашиваете? — улыбнулся он. — Когда мы их поймаем, то клятвенно вам обещаю, что обязательно их об этом спрошу. На какое-то время Тонков задумался. Затем развел руками. — Нет, не знаю. Иногда поступки бандитов не поддаются логическому объяснению. — Возможно, возможно… С какой целью вы в Искитиме пересели с поезда на электричку? — Видите ли, у нас существует правило — если ты не уверен в отсутствии за тобой слежки, чаще меняй транспорт, помещения, быстрее передвигайся. Где-то противник обязательно ошибется и обнаружит себя. Вы это понимаете? — Ну конечно. Это же азы разведки. Мы это проходили ещё в начальной школе, — ответил. — Вот именно, — усмехнулся Тонков. — Ну и как, вам удалось их обнаружить? — Да. Они следили за мной ещё в поезде. Вместе сошли в Искитиме. А потом вместе со мной сели на электричку. Вот почему, когда услышал по динамику: Станция метро, сразу ринулся к выходу, намереваясь в метро оторваться от хвоста. Но, как вы уже знаете, мне этого не удалось. Они оказались достаточно опытными. — Опытные, а поступили, как законченные кретины. Тонков пожал плечами, снисходительно проговорил: — Ничем не могу вам помочь. — Скажите, а какой марки был пистолет у стрелявшего в вас бандита? Тонков на мгновение задумался. — Кажется, ТТ. Да, точно. ТТ. Вопрос этот я задал совершенно случайно. Он даже не был предусмотрен планом допроса. Но, кажется, он может оказаться главным. У меня даже засосало под ложечкой. Только спокойно. Спокойно. Вот так, молодец. И все же, откуда Тонков знает, что на месте происшествия не найден пистолет? Кто ему сказал? Дронов? Но тот сам вряд ли об этом знает. Следователь? Но тот Тонкова в глаза не видел. Его объяснение ему принесли. Это необходимо срочно проверить. А пока не надо заострять на этом внимание Тонкова. Ни в коем случае. Носом чую, что за всем этим скрывается, какое-то великое свинство. Ага. Кажется, моя примета впервые не срабатывает и сегодня намечается один из самых удачливых дней. — А как вы объясните, Павел Владимирович, что стреляя в вас с пяти шагов, бандит промахнулся? Лицо Тонкова стало совсем мрачным. Прямо демон тьмы, а не человек. Вопрос ему очень неприятен. Это очевидно. — Об этом вам лучше рассказал бы он сам. Но только это вряд ли возможно. Это он так пошутил. Черный юмор, — называется. После его ухода, я долго расмышлял над нашей беседой и пришел к неутешительному выводу — она не сократила количество мучивших меня вопросов, а только добавила. Что за всем этим кроется? Сам Тонков производит впечатление порядочного человека. Но что-то его явно тревожит, в чем-то он не уверен. Очень похоже, что он лишь добросовестно выполняет написанную для него роль, не сознавая, для чего и зачем. А сценариста и главного режиссера надо искать не здесь, в Москве. Очень похоже. Но утром следующего дна произошло событие, заставившее меня пересмотреть отношение к этому делу и его участникам.

Глава четвертая: Казино Черный кот.

Смеркалось. Огромный громоздкий город все более погружался в темноту. По опустевшим улицам несколько неуверенной походкой медленно брел мужчина. Несмотря на душный вечер он был одет в темно-серый костюм, белую сорочку и галстук. На расстоянии примерно тридцати метров от него шел второй мужчина. На нем были джинсы и рубашка с короткими рукавами из джинсовой ткани. Создавалось такое впечатление, что он очень не хотел быть замеченным первым мужчиной. Когда тот приостанавливался, он пиржимался к домам, или прятался за встречавшиеся на пути киоски. Сгустившиеся сумерки не позволяли автору как следует их рассмотреть, но что-то в облике каждого показалось ему знакомым. Он определенно где-то с ними встречался. Но вот первый мужчина остановился перед ярко освещенными окнами гастронома, закурил, и автору удалось как следует его рассмотреть. Это был майор ФСБ Владимир Полунин. А направлялся он конечно же в казино Черный кот. Надо сразу сказать, что с этим Черным котом в последние годы были связаны все неприятности в жизни Владимира Ильича. Кот неоднократно перебегал ему дорогу, как в отношениях с женой Машей, так и вообще. Дело в том, что, стыдно признаться, но майора давно сжигала пагубная страсть к рулетке, и ничего он с ней, с этой стратью, поделать не мог. С того самого дня, когда он впервые увидел это волшебное колесо, раздающее, кому — славу, а кому — позор, и впервые поставил на красное, не было душе Полунина покоя. Сколько раз он давал клятвенные обещания и Маше, и себе самому непременно бросить это недостойное офицера службы безопасности дело, — не счесть. Но сколько раз давал, столько же их, эти обещания, и нарушал. Проходило время и ноги сами тащили его в это самое казино, будь оно трижды проклято! Вот и сегодня он поскандалил с женой все из-за того же казино. Жена уже в который раз собрала чемодан, взяла за руку пятилетнего Женю и ушла к маме. Сколько же можно издеваться над семьей?! — сказал себе в очередной раз Полунин, сопроводив сказанное изрядной порцией отборнейшей матерщины. С горя, естественно, выпил. Но это не улучшило, а скорее усугубило и без того скверное настроение. И тогда ноги вновь потащили его к треклятому казино. Ну что ты будешь делать?! Хоть вешайся, честное слово! Немного постояв и подумав: А не повернуть ли ему назад?, Полунин бросил прямо на тротуар (экий невежда) окурок и продолжил путь. Вскоре перед ветриной гастронома остановился второй мужчина. Наклонился, подобрал окурок и внимательно его осмотрел. Визуальный осмотр показал, что Полунин предпочитает американские сигареты Кэмэл, что, когда курит, то прикузывает (весьма скверная привычка) мунштук. Вот, пожалуй, и все. Никакой иной информации окурок в себе не нес. Мужчина огляделся и, увидев в десяти метрах урну, подошел к ней, выбросил окурок и последовал за Полуниным. Во втором мужчине автор без труда узнал прибывшего недавно из Москвы майора Тонкова Павла Владимировича. Было также очевидно, что он следил за Полуниным. Причины? Причины были, и весьма серьезные. Сегодня утром информацию Дронова о Владимире Полунине Тонков выслушал внешне спокойно. Долго молчал. То, что сообщил подполковник, совпадало с теми предварительными выводами Тонкова, которые были им сделаны после ознакомления с личным делом Полунина. Тому два года назад объявлялся выговор за появление на работе (наглость какая!) в нетрезвом состоянии. Четыре года назад схлопотал неполное служебное соответствие за провал весьма ценного агента. Все это наводило на определенных размышления. А тут ещё Дронов фактик подбросил. Очень. знаете ли, показательный фактик. Да. Наконец, он хмуро спросил: — Отчего сразу на сказали? — Я не придавал этому особого значения, пока не приехали вы, — ответил Дронов. — Не придавал он особого значения, видите ли, — проворчал майор. — Вы, подполковник, где работаете? В контрразведке? Или в богодельне какой? Дронов в упор взглянул на Тонкова. — Послушайте, майор, никак не пойму — чего вы добиваетесь? Будто сознательно обостряеете отношения. Если приехали помочь? То помогайте, а не мешайте работать. Тонков усмехнулся. Ему нравился Дронов своей прямотой, открытостью. Хотя… Хотя, то ли ещё гусь. Тоже дважды получал неполное служебное соответствие. Слишком принципиален, на все имеет свою точку зрения. А это по нынешним временам — слишком большая роскошь. Нынче в фаворе у начальства. Подполковника вон получил в порядке поощрения. Только надолго ли? Вот вопрос. Ишь как смотрит? Как сыч какой. А того, дурак, не поймет, что он, Тонков, хоть и ниже по званию, но представитель центра, и именно от него зависит дальнейшее его благополучие. Но, честно признаться, чисто по-человечески Дронов ему нравился и Тонков хотел бы его видеть в числе своих друзей. — Что ж, может быть вы и правы — я действительно немного того, — несколько виновато улыбнулся Тонков. — Извините, Юрий Валентинович. Давате лучше вместе подумаем над разработкой этого сукиного сына. — Мне кажется, что вы слишком спешите с выводами. — Возможно, возможно, — согласился Тонков. — Но я почему-то уверен, что окажусь прав — он вполне заслуживает такого определения. — Поживем — увидим, — уклончиво ответил Дронов. Следить за Полуниным майор вызвался сам. — Это удобно во всех отношениях. — объяснил он. — Во-первых, я человек в вашем городе новый и никого не знаю, поэтому нет риска, что встречу знакомого. Во-вторых, Полунин меня никогда не видел и ничего обо мне не слышал. — Но вам нужна помощь. — Нет-нет, — категорически отверг это предложение Тонков. — Я привык работать в одиночку. Ночью обеспечте наблюдение за домом Полунина. А все остальное — я сам. Да. На том и порешили.

Казино Черный кот занимало помещение на первом этаже пятиэтажного здания на улице Советской, в котором прежде была диетическая столовая. Из-за высоких цен и обнищания людей, которые ею пользовались, она умерла своей естественной смертью. Около года её помещение было бесхозным. Власти попытались было открыть здесь благотворительную столовую. Но не нашлось меценатов. Меценатство, некогда здорово помогавшее государству в обустройстве жизни, в современной России так и не прижилось. Не те сейчас были богатые. Факт. Наконец, помещение приватизировал предприниматель средней руки Штауберг Роберт Самсонович. При советской власти он работал домоуправом и потихоньку, помаленьку приворовывал государственное имущество, что позволило ему в дальнейшем наладить довольно приличную жизнь. А ещё через год над бывшей столовой уже красовалась вывеска: Казино Черный кот с изображением этого самого животного. Ночное казино, благодаря своему расположению (оно находилось в самом центре города) очень быстро завоевало популярность у современных крутых мальчишей-крепышей. Здесь можно было прилично оттянуться и пофасонить перед приятелями и знакомыми девицами, спустив несколько тыщенок в рулетку или картишки. Знай, мол, наших! Солидные посетили сюда заглядывали редко — не та была атмосфера. Солидность предпочитает и солидное времяпрепровождение, чтобы можно было спокойно посидеть, выпить хорошего вина, послушать приятную музыку и в неспешной беседе с близкими тебе по духу и образу мыслей людьми, предаться воспоминаниям давно минувших дней. Здесь же все было, как бы на бегу. Несерьезно. Полунин, остановившись перед входом в казино, долго шарил по карманам, пока не выудил из одного сторублевую купюру. После чего открыл дверь и вошел в казино. В фойе его встретила живая, но не менее прочная, чем бывшая Берлинская стена, стенка из двух добрых молодцев — косая сажень в плечах. Слева за столиком сидела девица. Обилие косметики на симпатичном лице делало её похожей на восковую фигуру или на куклю Барби, изготовленную на фабрике пластмассовых изделий в каком-нибудь далеком Минусинске или местной Криводановке. Вероятно поэтому, у этой куклы, в отличие от американчских, нмикогда не закрывались блестящие, фарфоровые цвета оливка глаза. Девица с дежурной улыбкой механически выверенным движением получала с посетителя деньги, взамен вручала пригласительный билет и, мило прощебетав: Желаю приятно отдохнуть!, застывала до следующего любителя острых ощущений. После чего стенка из двух дебилов почтительно распахивалась на подобие створок парадных дверей, но, пропустив посетителя, вновь захлопывалась, казалось, навсегда. На все это было завано смотреть. И очень. Пройдя парадные двери, Полунин очутился в довольно большом зале, где справа полстены занимал великолепный бар, по облию красочных бутылок и их ассортименту могущих поспорить с любым питейным заведением Новосибирска. За стойкой стоял дородный и красивый, как воспоминания детства, кавказец. — Здравствуй, дорогой! Что будем пить, дорогой! — радушно проговорил бармен, любовно глядя на Полунина и белозубо улыбаясь. Владимир Ильич для приличия пошарил по карманам, заранее зная, что ничего утешительного для себя там не найдет, затем, сокрушенно вздохнув, развел руками. С полдюжины девич, сидящих на высоких табуретах с стойки презрительно выркнули и отвернулись. — Вах, вах, дорогой! Бумажник на мандолина оставил, да? — пошутил кавказец и первым звонко рассмеялся. Он быстро и ловко сделал винный коктефйль, придвинул стакан к Полунинину. — Я угощаю, дорогой, да. — Спасибо! — поблагодарил Владимир Ильич, беря стакан. — На здоровье кушал! Душа горит. Я вижу. Как не помочь. Да? Сегодня ты мой кунак. Завтра я твой кунак. Все люди кунаки на этой земля. Так Аллах говорил. Он знает. Полунин выпил коктейль, поставил стакан на стойку и ещё раз поблагодарив бармена, поспешил в игровой зал к своей незабвенной рулетке, так её перетак. В это время к стойке подошел Тонков. — Зравствуй, дорогой! Что будем пить, дорогой?! — обрадовался бармен новому посетителю. — Здравствуйте! Бокал шампанского, пожалуйста. — Какое предпочитаете, дорогой? — Абрау-Дюрсо. — Холодное или не очень? — Холодное. — Момент. — Бармен открыл холодильный шкаф, достал из него бутылку шампанского. Бутылка разом запотела. Открыл. Наполнил бокал. — На здоровье кушал! Тонков залпом выпил шампанское. После позднего и плотного ужина его мучила жажда. Придвинул пустой бокал к бармену. — Еще, пожалуйста. Теперь он пил игристое вино маленькими глотками, смакуя. Сел на табурет, огляделся. У противоположной стены в два ряда стояло дестка два фуршетных столиков, за которыми стояли редкие парочки и пили коктейль. Десятка три парней и девушек вихлялись друг перед другом в центре зала под ритмичную музыку, изображая танцующих. Причем, девушки с трудом отрывали от пола толстенные подошвы туфель. Допив шампанское и расплатившись, Тонков направился в игровой зал. Полунина он увидел в неплотной кольце любопытных, окружавших рулетку. Лицо его было мрачным. Душа азартного игрока страдала сейчас от нехватки денег, как алкоголик в дни запоя страдает от нехватки спиртного. Тонков пробрался к нему поближе и стал наблюдать за игрой, не отпуская из под контроля и клиента. Игра шла вяло, неинтересно. Игроки осторожничали, делая небольшие ставки и на разные числа. По всему, основная игра ещё впереди. И тут боковым зрением увидел, как к Полунину подошел полный мужчина лет пятидесяти в белой тенниске. У него было неприятное, обезображенное оспой лицо с большим вислым носом и маленькими колючими глазками. Тонков понял, что сейчас должно что-то произойти, достал зажигалку и нажатием потайной кнопки включил вмонтированный в зажикалку магнитофон. — Здравствуй, Володя! — услышал Павел Владимирович низкий прокуренный голос мужчины. — Добрый вечер, Сергей Сергеевич! — ответил Полунин. — Чего не играешь? — Да не хочется что-то. — А то я думал, что бабок нет. — Мужичина хрипло рассмеялся. — И это тоже, — признался Владимир Ильич. — С тобой можно поговорить? — Говори. — Ну, не здесь же. Пойдем в туалет. Покурим, а заодно и поговорим. — Пойдем, — согласился Полунин. Майор с Сергеем Сергеевичем, выбравшись из толпы, направились в туалет. Тонков, чтобы не вызвать подозрений, подождал секунд тридцать, и быстрым шагом пошел следом. Он нашел их в просторной курительной комнате, облицованной розовым кафелем, стоящими слева у стены и прикуривающими. Значит, разговор ещё не начался. Павел Владимирович встал у противоположной, достал сигареты, зажигалку. Закурил. О чем беседовал Полунин со своим приятелем, или как там его, он не слышал, но сверхчувствительный микрофон направленного действия улавливал каждое их слово и добросовестно передавал на магнитофон. Тонков был доволен. Все идет, как надо. Об одном лишь жалел, что не захватил с собой фотоаппарат…

Полунин недоумевал — для чего он понадобился этому Сергею Сергеевичу. С ним он познакомился здесь, в казино, около года назад. Обоих объединяла одна страсть — рулетка. Кроме имени и отчества Владимир Ильич о нем ничего не знал, нигде работает, и работает ли фообще, кто он такой, холостой ил семейный — ничего. И в разговорах они никогда не касались тем, не связанных с рулеткой. Иногда Сергей Сергеевич занимал Полунину небольшие суммы, но тот долг всегда возвращал. Вот и сейчас, идя следом за Сергеем Сергеевичем, Полунин подумал: Может быть он хочет занять мне денег? Хорошо бы, если это так. Можно было бы сделать пару ставок, чтобы успокоить душу, А вдруг?! Это — а вдруг?!, для азартного игрока имеет магическое значение. Манящая впереди удача делает его навсегда своим рабом, толкает, порой, на самые необдуманные поступки. Владимир Ильич подозревал, что кто-то из его дальних предков был джентльменом удачи и через века передал ему эту пагубную страсть. В туалете они закурили. Сергей Сергеевич спросил: — Вы ведь, Володя, в ментовке работаете? Полунин насторожился. Разговор принимал неожиданный оборот. — Нет. А в чем дело? — Ну, не в ментовке… А как это… В ФСБ? — Ну и что? — Осведомленность Сергея Сергеевича здорово напугала Полунина. Ведь они никогда прежде не говорили о его работе? Он это хорошо помнит. — Да, в общем-то, ничего особенного. Ко мне на работу один тип просится, а до меня дошли слухи, будто он на ментовку или на вас работает. Мужики посоветовали обратиться к тебе. Не поможешь? — Что ещё за мужики? — совсем запаниковал майор. Огляделся. У противоположной стены курил какой-то хмурый тип лет тридцати да человек пять молодняка. Ничего подозрительного. — Да какая разница, — уклонился Сергей Сергеевич от ответа. — Сказывали, что ты уже не раз оказывал подобные услуги. — Глупости! У вас неверная информация, — сухо проговорил Полунин. — Ты, Володя, не думай, я заплачу. — Он достал из кармана небольшую пачку пятисотрублевок. — Здесь четыре тысячи. Но ты не думай, это только аванс. Если поможешь, ещё столько же будет. Помоги. Понимаешь, я этому типу кое-чем обязан. Поэтому не брать его в дело у меня нет оснований. А если выяснится, что он… Тогда совсем другое дело. Полунин завораженно смотрел на деньги. Четыре тысячи! На такие деньги можно себе позволить. Очень даже можно. Душа азартного игрока воспламенилась, руки затряслись. Сегодня ему должно повезти. Не может не повезти. Сколько можно… А вдруг, это провокация. Да нет, не должно быть. Кому он нужен, чтобы ему провокации устраивать? И потом, отчего не оказать мелкую услугу давнему знакомому? Подумаешь — преступление! И потом, можно ведь сказать, что они сведениями не рассполагают. Как он проверит? Он выхватил из рук Сергея Сергеевича пачку и быстро сунул в боковой карман. Спросил: — Как его фамилия? — Сметанин. Игорь Сергеевич Сметанин. — Хорошо. Я попробую. Обещать ничего не обещаю, но попробую. — Спасибо, Володя! Век буду обязан. И они довольные друг другом вернулись в игорный зал. Игра сегодня обещала быть интересной.

Глава пятая: Говоров. Необходимы пояснения.

Лектори бэнэволе салютэм (привет благосклонному читателю)! Да, да, это я, Андрей Говоров. Вы не ошиблись. Как сказал бы в моем случае известный литературный герой: Слухи о моей смерти были сильно преувеличены. Понимаю, что вы пережили не лучшие минуты в своей жизни, когда читали: Андрей Говоров был убит выстрелом в голову у своего подъезда поздно вечером, когда вернулся из командировки. Бр-р! У меня самого буквально стынет кровь. Крутые мужики в этом месте наверняка сжимают кулаки и, заиграв желваками и глядя куда-то в волнующую даль, говорят: Душно, мать твою! А девушки сентиментального склада ума орошают бумагу соленою влагой и ещё долго-долго не могут успокоить свои скорбящие сердца. Но, услышав мой бодрый и, не побоюсь этого слова, жизнеутверждающий голос, предвижу, что многие читатели испытали что-то вроде шока, будто их обманули в лучших чувствах, а кое-кто из них уже взялся за авторучку, чтобы высказать автору свое возмущение. И вовсе не потому, что они не рады моему воскрешению. Нет. Малый я довольно симпатичный и многим, не лишенным чувства юмора, нравился, А некоторые, не очень взыскательные девушки, так те вообще в меня были влюблены. Но всему же есть пределы! — скажут они. Зачем же издеваться над читателями и выставлять их дураками?! Вот здесь я вынужден заступиться за автора. Повествуя о моей смерти и моих похоронах, он делал это совершенно искренне, будучи уверенным, что описывает подлинные события, вместе со всеми скорбел о безвременной смерти ему самому полюбившегося героя. Ему даже было труднее, чем остальным, ибо кви скрибит, бис легит (кто пишет, тот читает дважды). Правду знал лишь крайне ограниченный круг лиц. Даже полковник Рокотов и прокурор области узнали её лишь накануне похорон. Вероятно требуется объяснить, как же все произошло? Объясняю. Но придется начать издалека. Так что запаситесь терпением. Однажды, когда я ещё только начинал работать в газете и отвечал за раздел культуры, ко мне по почте пришел очень скандальный материал о методах работы бывшего управления КГБ по Новосибирской области и его правоприемника — управления Федеральной службы безопасности, с указанием достоверных фактов и фамилий конкретных сотрудников. До сих пор не знаю, кто был тем шутником, устроившим мне эту пордлянку. Но тогда я был уверен, что мне привалило счастье. Есть возможность в полный голос заявить о себе и прославиться. Обработав материал, я тиснул в нашей газете довольно солидную статью, убедив редактора, что сведения получены из достоверных источников. А уже на следующее утро после опубликования статьи ко мне пришли два добрых молодца, представились офицерами ФСБ и поинтересовались — откуда мной получен материал, положенный в основу моей статьи. Кстати, одним из них был капитан Дронов. Я здорово струхнул и тут же выложил все, как на духу. Они лишь скептически усмехнулись, как бы давая понять, что не верят ни единому моему слову. А приятель Дронова, более молодой и более наглый, сказал: — Кончай базар, писака. Ты, видно, не понял с кем имеешь дело. Говори, — от кого получил задание опорочить наши органы? От подобного развития событий я стал походить на мокрую курицу — до того был жалок и ничтожен мой вид, даже ощутил в груди какое-то клокотание, отдаленно напоминающее квохтанье. Взгляд у Дронова был добрым и сочувственным. Похоже, он мне верил. Поэтому я обратился к нему и со слезой в голосе попросил: — Извините меня, ребята! А?! По неопытности это я. Бес попутал. Я больше не буду. Честное слово! — Если бы дело касалось нас лично, то мы были бы не против. Но вы, извините, оболгали всю нашу службу. И мы вынуждены передать дело в суд. — Я сегодня же дам опровержение в газете, — пролепетал я в полуобморочном состоянии. — Это само-собой, — ответил Дронов. — Это вы обязаны сделать. И все же отвечать в суде придется. Я попробовал подключить своего тестя банкира. После встречи с офицерами он лишь развел руками и удивленно проговорил: — Ничего не понимаю! Оказывается, они не берут взяток. Представляешь?! — Это обстоятельство его настолько поразило, что, по моему, он до сих пор ходит удивленный, все разводит руками и, обращаясь неизвестно к кому, все спрашивает: Но ведь этого же не может быть? В конце-концов Дронов сказал, что они могут закрыть на это дело глаза, но лишь при моем согласии с ними сотрудничать. Мне тогда казалось, что у меня нет выбора. И я подписал заранее заготовленный Дроновым договор. Так я стал агентом ФСБ, платным осведомителем, а проще говоря — стукачком-с. Да-с. Квос оульт пэрдэрэ юппитэр, дэмэнтат приус (кого Юпитер хочет погубить, того он прежде лишает разума) — это как раз обо мне. Как говорится — долг платежом красен. И я потихоньку стал фискалить на своих собратьев по перу. Прекрасно понимаю, что сей факт в моей биографии, не очень меня украшает. Предвижу даже, что многие читатели, которым уже успели замусорить мозги байками о Павлике Морозове и прочей фигне, от меня с возмущением, граничащим с патологической ненавистью, отвернуться. Но, как говориться, лучше эссэ квам видэри (быть, а не казаться). Я вовсе не хочу, чтобы меня принимали ни за того, кто я есть на самом деле. Эррарэ хуманум эст (человеку свойственно ошибаться). Поначалу стучать на своих коллег было невыносимо стыдно, и я мучился угрызением совести, будто застарелой грыжей при смене погоды. Но со временем открыл для себя, что среди пишущей братии так много откровенных сволочей, что сдавая их, я не совершаю ничего предосудительного. Кто, снедаемый желчью и неутоленными амбициями, занимался злопыхательством и откровенно клеветал на людей по собственному почину, а кто — выполнял заказ, чтобы улучшить материальное положение. Последних было больше. В конце-концов я убедил себя, что выполняю нужное и полезное для общества дело. Помог мне в этом Юрий Дронов, с которым мы очень подружились. Когда же я перешел на работу в прокуратуру, то попросил его исключить меня из агентов. И он это сделал. Во всяком случае, он так мне сказал. А я ему верил и верю. Он один из самых порядочных людей, с кем мне довелось встречаться в жизни. Дня за три до моей командировки в Бийск Дронов позвонил мне по телефону и сказал, что необходимо встретиться. Втречались мы на конспиративной квартире на улице Гоголя. При встрече он мне рассказал, что московские контрразведчики задержали двух представителей мафии, ехавших в наш город для организации службы безопасности нового теневого правительства во главе с Кудрявцевым. — А откуда ФСБ стало об этом известно? — Раскололся один из них — некто Архангельский, зять крупного московского бизнесмена Танина, являющегося членом Высшего экономического совета. — Это что ещё за Совет? — Создан недавно такой в Москве, нелегально конечно. Кстати, Кудрявцев также является членом этого Совета. — И зачем ты мне все это говоришь? Для поднятия настроения? Но только, извини, подобным сообщением ты напрочь убил то, что было. Юрий усмехнулся. — Нет, не для этого. Второй представитель — большой авторитет в криминальном мире вор в законе Ступа Афанасий Ефимович по кличке Туча. У центра появилась идея через него внедриться в ядро мафии. Но для этого им нужен умный, толковый и шустрый малый, желательно не связанный со спецслужбами. Я уже ничинал понимать для чего Дронов меня пригласил, но сделав упрямое лицо последней бестоличи, спросил: — А при чем тут я? — Они обратились к нам за помощью и я сразу вспомнил о тебе. — Ваде ин паце (иди с миром), глубокоуважаемый Юрий Валентинович. И не просто иди, а иди ты… Нашел умного и толкового. Обхохочешься. Если я делаю умный вид и сорю латынью, будто невежда шелухой семечек на галерке драмтеатра, — это вовсе не говорит о значительности моего ума, а уж тем более, толковости. Вот то, что я шустрый, здесь ты прав, здесь я могу с тобой согласится. А зачем им нужен именно такой малый, о каком ты говоришь? — Дело в том, что Туча не равнодушен именно к таким молодым людям. — Не понял! У него что, не все в порядке с половой ориентацией? — Да нет, здесь как раз все в порядке. Возможно, под старость лет проснулись отцовские чувства, но только это так. — Допустим я соглашусь… Юрий Валентинович, только не делайте стойку, будто дело уже решенное. Я ведь говорю — допустим. Допустим, я соглашаюсь. И что я тогда должен буду делать? — Тебе делают соответствующую биографию, садят в лагерь, где отбывает наказание Ступа. Ты с ним сближаешься, входишь в доверие, а затем устраиваешь ему побег. После чего он берет тебя к себе подручным и тем самым вводит в центр заговора. Вот примерно так выглядит сама идея. Можно попробовать. Игра стоит свеч. У меня личные отношения с Кудрявцевым. По его вине я едва не сыграл в ящик. Ну как, согласен? — Надо подумать. Такие судьбоносные решения с кондачка не принимаются. И долго придется сидеть в лагере? — В зависимости от обстоятельств. Но где-то около полугода, не меньше. — А если соглашусь? — Тогда, по согласованию с твоим руководством, ты будешь командирован в Москву на неопределенный срок. Но последующие за этим события внесли свои коррективы в этот план. Когда я возвращался из Бийска, то в дверях моего купе неожиданно возник Дронов. Кивнул, дав понять, следовать за ним. В соседнем вагоне он открыл дверь четвертого купе, сказал: — Входи. Теряясь в догадках, я вошел в купе и увидел там сидящего представительного мужчину лет сорока. — Знакомьтесь, Андрей Петрович, — несколько официально проговорил Дронов. — Полковник Павел Петрович Слуцкий. Мужчина привстал и, пробормотав: Очень приятно!, пожал мне руку, указал на полку напротив. — Присаживайтесь, Андрей Петрович! Ничего не понимая в происходящем, сел и стал ждать дальнейшего развития событий. Похоже, что ФСБ подготовило мне какой-то убойный сюрприз. Иначе, для чего эта торжественность на лицах, эта многозначительность? Слуцкий рассматривал меня с повышенным интересом. Словно коня покупает, — невольно подумал. Да, но у коней прежде всего смотрят зубы. Решив предвосхитить действия полковника, улыбнулся на все тридцать два зуба. Улыбка эта являла собой смесь взрослого идиотизма и детской непосредственности. Не знаю, понравилась ли она Слуцкому, но Дронов от неё явно занервничал. — Слушаю вас, Павел Петрович, — проговорил я, продолжая улыбаться, как это делают ведушие и дикторы телевидения. Их этому специально обучают. Меня же этому никто не обучал. Получилось спонтанно, так сказать, экспромтом и довольно удачно. До того удачно, что Слуцкий не выдержал и рассмеялся. Сказал весело: — Ваньку валяете, Андрей Петрович. — Нет, жду пояснений, — ответил, принимая свой обычный едко-насмешливый вид. — Ты, Андрей Петрович, оказался прав — за всем стоит Добрецов, вместо Слуцкого ответил Дронов. — Вчера это подтвердил руководитель его спецгруппы Капустин Максим Валерьевич. — Вы что, его взяли? — Нет. Сам пришел. И знаешь — почему? — Ну это же ясно, Чтобы засвидетельствовать вам свое почтение, поведать, как он дорожит своей репутацией. — Не совсем, — усмехнулся Дронов. — Он сказал, что в руках у Добрецова известный московский киллер Кацобаев, и что этот киллер получил задание убить тебя. Новость была столь неожиданной, что я подскочил и вскричал: — Кого?! — Получилось ну очень несолидно. Будто молодой петушок, напуганный свалившейся на его бедную голову страшной вестью, не ко времени закукарекал, раздосадовав и насмешив добрых людей. И старшие офицеры ФСБ не заставили себя ждать — дружно и весело рассмеялись. — А-а! Так это вы так специфически пошутили, — понимающе улыбнулся, пытаясь сгладить впечатление от своего кукареканья. — Это у вас юмор такой — впору вешаться. Понятно? Следующий раз, когда возникнет желание снова пошутить, заранее предупредите. — Нет. — замотал Дронов головой. — Я говорю совершенно серьезно. В связи с этим мы и здесь. Мы решили, что будет гораздо лучше, если ты умрешь. — Спасибо! Утешил называется! — Нет. Серьезно. Твоя длительная командировка может вызвать кое у кого ненужные вопросы: зачем? почему? А твоя гибель от руки киллера устраняет все проблемы. — А вы уверены, что после этого я смогу вот так же с вами общаться? — Больше чем. Все продумано до мелочей и подготовлено. За операцию отвечает Капустин. В пистолете киллера будет всего один патрон. Это указание самого Добрецова. Зная класс Кацобаева, он считает, что больше ему не нужно. Прежде чем вручить киллеру оружие, Капустил заменит боевой патрон на холостой. Тебе лишь останеться вскрикнуть, упасть и притвориться мертвым, предварительно выдавив из имеющегося балона побольше крови. Через десять минут мы с Павлом Петровичем приедем и заберем твой красивый труп. Акт о твоем вскрытии уже готов. Твоим именем окрестим какого-нибудь безвестного бомжа и благополучно похороним. Только и всего. — А этот Капустин — он надежный мужик? Никогда прежде не страдал приступами амнезии? Нет? Он точно не забудет заменить патрон? От моих слов Дронов и Слуцкий вновь покатились со смеху. Смешно им, видите ли. И хоть бы говорил что смешное. Человек беспокоится за свою жизнь. а им весело. Странные люди. — Все будет нормально, Андрей, — успокоил меня Дронов. — Да, но на похоронах сразу же все обнаружится. Неужели же вы расчитываете, что мои друзья и родные примут бомжа за меня?! Плохо же вы о них думаете. — А же говорил, что все продумано до деталей. Оказывается, киллер стрелял разрывной пулей и от твоего лица практически ничего не осталось. Это зафиксировано в акте. Поэтому хоронить тебя будут в закрытом гробу. Понял? — Вот теперь понял. Значит, это случиться уже сегодня? — Да, — кивнул Дронов. — А нельзя ли перенести на завтра? Я ещё к этому морально не готов… По вашим лицам вижу, что нельзя. А хоть выпить-то перед смертью у вас дозволяется? — Это пожалуйста, — Дронов достал дипломат и извлек из него бутылку коньяка. Все получилось так, как и планировало ФБР. Но только можете себе предствить, каково мне было притворяться мертвым, когда в обнаженную мою икру впилось сразу несколько этих кровососущих паразитов? Я думал, что там скончаюсь, но уже взаправду. Но слава Богу, все обошлось! После чего мы со Слуцким той же ночью улетели в Москву, где я прошел курс молодого, но опытного зека и через пару меяцев объявился в лагере под именем, как вы уже догадались, Виктора Потапова по кличке Аббат, очень шустрого малого, весельчака и балагура, умеющего не только ботать по фене, но и шпрехать по латыни. Слуцкий решил, что подобный пижон должен будет понравиться Туче. И не ошибся.

Глава шестая: Колесов. Убийство в казино.

Сообщение Димы о том, что пропала Светлана, было будто гром среди ясного неба. Представляю, что он пережил. Я очень за него волновался. Хотя, порой, он и бывает совершенно несносным, как в кабинете Рокотова, но дороже и ближе друга, чем он, у меня нет и никогда не будет. А эти его постоянные подначки… Я к ним уже давно привык. Делает он все это не по злобе, а из-за вредности характера. Таким уродился, с отметиной. Бывает. Я проводил его на самолет. Мы обнялись на прощание. Зная его, как облупленного, попросил: — Дима, будь поосторожней. Не лезь на рожон. — Не буду, Сережа, — ответил он смеясь. — Честное слово! Разве я, Сережа, похож на героя? Где ты видел героев с таким носом? Это же анекдот. Обхохочешься. И потом, я по природе трус. Нет уж, пусть другие на амбразуру, а я иначе как-нибудь… — Ну, замолол, — проворчал я. — Сережа, ты почему позволяешь себе перебивать старого товарища? Откуда такое непочтение к моей скромной персоне? Где ты только воспитывался. То, что не в салоне мадам Трататуевой, — это очевидно. — Боже, какой трепач. И как только я тебя терплю столько лет. — А это все оттого, что мы с тобой друзья, Сережа. А друг — это звучит гордо. Это почетная обязанность нести сей тяжкий крест до конца дней своих. Определенно. Или я не прав? — Прав, прав, — охотно подтвердил я. — А если серьзно, Сережа, то спасибо тебе за ласку и за заботу. Я очень постараюсь, чтобы мой вояж на Кавказ закончился благополучно. Передавай привет Лене. И не мучь её больше необоснованной ревностью. Она этого не заслуживает. — Он помахал мне рукой и скрылся в накопителе. Уже пять дней прошло, а о Диме ни слуха. ни духа. Сердце ныло от нехорошего предчувствия. Честно признаться, его Светлана мне не то что не нравилась, а так… Женщина она, конечно, интересная и все такое. Но эта их быстротечная любовь мне не понравилась с самого начала. Светлана совсем не была похожа на безрассудную и импульсивную женщину. От своего забубенного друга я мог такое ожидать, но не от нее. Кроме того, я её даже немного побаивался. Правда. Было у глубине её красивых глаз что-то настораживающее, какая-то боль. Это теперь я знаю, что её беспокоило. А тогда не понимал и был озадачен. Но почему он до сих пор молчит?! Неужели… Нет-нет, у Димы все будет хорошо. Должно быть хорошо. Телефонный звонок прервал мои размышления. Звонил шеф. — Здравствуй, Сергей Петрович! Еще в постеле? — Да нет, товарищ полковник, уже встал. — Казино Черный кот на Советской знаешь? — Да. — Езжай срочно туда. — А что случилось? — Сообщили, что убийство. Разберешься на месте. Нужна будет помощь, звони, не стесняйся. Машина нужна? — Спасибо, я на своей. — Тогда счастливо. Потом проинформируешь, что там такое. — Хорошо, товарищ полковник. Через полчаса я уже был на месте. У входа в казино увидел милицейский микроавтобус. Значит, дежурная бригада уже на месте. В холле находился лишь седенький старик в ливрее, должно быть, швейцар. Я предъявил удостоверение, представился. Он неожиданно заорал благим матом: — Здравия желаю, гражданин начальник! Смею доложить — сторож я местный, Семен Иванович Иволгин. Несу службу на вверенном мне объекте. — А что кричите, Семен Иванович? — А? — Что кричите, спрашиваю? — повысил голос. — Говорите погромче, гражданин начальник. А то я малость того, не слышу. Ничего себе, сторож! У него под носом стадо бизонов пробежит — не услышит. — Где у вас тут труп? — прокричал ему на ухо. — А это туда, туда, — показал он рукой. — По коридору налево первая дверь. Это была курительная комната. Слева у стены в луже крови ничком лежал труп пожилого грузного мужчины. Справа метрах в трех от трупа на полу лежал пистолет ТТ с глушителем. Рядом в кресле, вероятно принесенном из зала, сидел следователь прокуратуры в форме юриста первого класса и, положив на колени дипломат, составлял протокол осмотра. Около трупа хлопотал судмедэксперт. В это время в курительную комнату зашел старший следователь облпрокуратуры Валерий Истомин, с которым я был очень хорошо знаком. — Здравствуй, Сергей Петрович, — приветствовал он меня. — Давно здесь? — Привет, Валера! Только-что приехал. А ты? — Уже минут двадцать. Беседовал с замдиректора казино. Это он сообщил об убийстве. — Ты что, дежуришь по городу? — Шеф позвонил, сказал, что надо съездить. — Кто он такой? — кивнул на труп. — Замдиректора говорит, что это Мартынов Сергей Сергеевич. — Как ты сказал? — Мартынов Сергей Сергеевич. Местный завсегдатай. — Мартынов Сергей Сергеевич, кличка Крот, трижды судим, является одним из паханов Закаменской преступной группировки, — проверил я свой компьютер. — Неужели ты все это держишь в памяти?! — удивился Валерий. — Само как-то держится. Кто здесь старший? Ты? — Наверное. Я ещё как-то не определился. А что? — Надо как-то определиться — кому что делать. — А что определяться. Все заняты делом. Остались лишь мы с тобой. Говорят, что последним Мартынова видел бармен. Вот ты с ним и побеседуй. Если скажет, что-то стоящее, допроси в качестве свидетеля. У тебя есть бланк протокола допроса свидетеля? — Нет. Не захватил. Истомин раскрыл дипломат, достал несколько бланков, протянул мне. — Держи. А пока допрошу крупье и других лиц, находившихся в игорном зале. Встречаемся через час в холле. Бармена я нашел за стойкой. Он сидел в глубоком кресле и спал. Я поздоровался, но он никак на это не отреагировал. Я подошел ближе, наклонился к самому его уху и громко сказал: — Здравствуйте! Он открыл глаза. Какое-то мгновение они выражали недоумение. Затем, лицо расплылось в радушной улыбке и он заучено проговорил: — Здравствуй, дорогой! Что будем пить, дорогой? Я невольно рассмеялся. Он окончательно проснулся. Смутился. — Извини, дорогой. Привычка. — Да я понимаю. — Достал удостоверение, протянул ему. Он внимательно с ним ознакомился. Вернул. Проговорил уважительно: — Большой человек! Большая честь! — Я хотел бы с вами побеседовать. — Это конечно, дор… начальник. Я весь внимательный. — Говорят, что вы последним видели потерпевшего. Это так? — Кого? — Убитого? — Ах, убитого. Сергея Сергеевича? — все же решил уточнить бармен. — Сергея Сергеевича. — Да, я его видел. Да. Слушай, такой здоровый мужчина. Кто бы мог подумать, да? — Когда это было? — Уже никого не было. Наш сторож уже пришел. Я ему коктейль наливал. Он любит. В тут как раз Сергей Сергеевич с Володей шел. Шибко убеждал его. — Кто этот Володя? — Часто к нам ходит. Рулетку любит. Говорят, тоже большой начальник. Только работает. В ФСБ работает. — Как он выглядит? — Нормально выглядит. Такой же молодой, как начальник. Только выше немного. Да. И плечи вот немного делает. — Бармен опустил плечи, ссутулился. — Немного сутулится? — Вот-вот, немного сутулится, — закивал бармен. — Блондин и нос такой… Мяса много. — Мясистый? — Вот-вот, мясистый, — вновь закивал он. — У вас телефон есть? — А как же без телефона? Есть телефон. Конечно. — Он достал с одной их нижних полок стойки сотовый телефон. — Держи, начальник. Я позвонил Юрию Дронову домой, но жена сказала, что он минут как двадцать уехал на работу. Рабочий телефон Дронова ответил сразу. — Юра, привет! Это Колесов. У вас есть такой офицер по имени Володя? — Я обрисовал его приметы. — Да. Это майор Владимир Ильич Полунин. А в чем дело? Почему он тебя заинтересовал? — Потом объясню. Пока. — Кажется, дело принимало серьезный оборот. Вернул телефон бармену. — И в чем же Сергей Сергеевич убеждал этого Володю? — Убеждал? Кто говорил — убеждал? — Вы недавно сказали, что Сергей Сергеевич в чем-то убеждал Володю. — Не убеждал. Нет. Утешал. Да. — В чем же он его утешал? — Вот и я спросил. Что, спросил, случилось? А Сергей Сергеевич мне говорил. Володя, говорил, крупную сумму в рулетку проиграл, сильно переживает. Я очень удивлялся. Откуда у Володи крупная сумма, когда он вина не мог купить. Я угощал. — Может быть, он не хотел разменивать крупные купюры? — высказал я предположение. Это почему-то очень возмутило бармена. — Зачем не веришь?! Сам видел, как он все карманы шарил. Не было у него там ничего. Я ещё шутил: Бумажник на мандолина оставил, дорогой. Потом сделал ему коктейль. Он выпил, сказал: Спасибо! и ушел к своей рулетке. — Когда они вышли в холл, там кто-нибудь был? — Я же говорил, что сторож здесь был, коктейль пил. Он любит. Нет, никого не было. — Может вы что-то слышали, какой-нибудь шум или что-то еще? — Сторож глухой. Плохо слышит. Я хорошо слышу. Но шума не слышал. Я записал его показания в протокол. По национальности он оказался лезгином. Надо же! Никогда о такой не слышал. Истомин уже ждал меня в холле. Спросил: — Бармен сказал что-то интересное? Я рассказал. Вид у него был озадаченным. — Никак не предполагал, что в этом убийстве замешен офицер ФСБ, — раздумчиво проговорил Валерий. — И где? В казино! Газетчики узнают — на куски нас порвут. — Это точно, — согласился я. — А что сказал крупье? — Ничего особенного. Сказал, что Сергей Сергеевич делал незначительные ставки, был вялым, инфантильным. А вот его приятель Володя играл азартно, по крупному. Поначалу ему везло. Но к утру проигрался и был очень расстроен. Из зала они ушли вместе. — Будешь принимать дело к своему производству? — Хочешь, не хочешь, а надо. Будем вместе работать? Я пожал плечами. — Я не против, но я сам не решаю. Это как начальство решит. — Пойдем. Там, наверное, уже закончили осмотр.

Через сорок минут я был уже в кабинете Рокотова. Выслушав мой доклад, он озадаченно покачал головой. — Час от часу не легче… Что-то странное и непонятное происходит в соседнем департаменте. Уж слишком часто они стали мелькать в наших оперативных сводках. — Мне работать по этому делу, товарищ полковник? — Нет. Я тебя обещал Иванову. А это дело мы поручим Сидельникову. Введешь его в курс… Впрочем, постой. — Рокотов снял трубку телефона, набрал номер. — Здравствуй. Сережа… Передо мной Колесов. Он только-что вернулся из казино Черный кот, где сегодня утром выстрелами а грудь и голову был убит воровской авторитет Мартынов Сергей Сергеевич, являющийся одним из руководителей Закаменской группировки… Закаменской… Да… Пистолет ТТ с глушителем… Не знаю. Сейчас спрошу. — Рокотов отнял трубку от уха, спросил меня: — На пистолете найдены отпечатки пальцев? — Да, — кивнул я. — Сережа, ты слушаешь?… Да, есть отпечатки… Хорошо, передам… Насколько я понял, дело взял к своему производству твой лучший ученик Валерий Спартакович Истомин… Хорошо. До свидания! Полковник положил трубку, долго смотрел на меня невидящим взглядом. По его лицу всегда трудно что-либо прочесть, но я понял, что он чем-то озабочен, даже встревожен. — Иванов считает, что против нас кто-то начинает крупную игру, — медленно, внешне спокойно проговорил Рокотов. — Против нас? — Ну, не против нас конкретно. А против ФСБ, прокуратуры, в том числе и против нас. Готовится какая-то провокация. Возможно даже, что она уже состоялась. Поэтому действовать надо крайне осторожно. Понял? — Понял. — А теперь слушай задание. Срочно свяжись с Истоминым и Дроновым… О нападении на майора ФСБ из Москвы у станции метро Речной вокзал слышал? — Слышал, что там кого-то убили. Беркутов выезжал на место. Но то, что напали на майора ФСБ — не знал. — Так вот. При осмотре там обнаружена гильза от ТТ. Надо срочно проверить её на причастность к пистолету, обнаруженному в казино. Кроме того, необходимо побывать в кабинете Полунина, снять отпечатки с телефонной трубки, стола, папок и сличить их с отпечатками, обнаруженными на пистолете. О результатах тут же информировать Сергея Ивановича и меня. Все ясно? — Так точно, товарищ полковник. — Тогда действуйте.

Глава седьмая: Дронов. Еще ничего неясно.

Полунин утром на работе не объявился. Не было на месте и Тонкова. Я терялся в догадках. Не на шутку встревожился. Чувствовал, что что-то произошло. И весьма значительное. Звонок Сережи Колесова меня насторожил. Не зря он интересовался Полуниным. Нет, не зря. Тревога нарастала. Я буквально не находил себе места, все валилось из рук. Что же все-таки случилось?! Второй его звонок был, как гром среди ясного неба. Неужели это Полунин? Вполне возможно. Почувствовал опасность и предпринял меры. Да, но за ним вызвался следить Тонков? Следовательно, он тоже должен был быть в казино? А что если Полунин обнаружил слежку и захватил его в заложники?! Такое возможно? А почему бы и нет? Может быть этим как раз и объясняется отсутствие Тонкова? Я позвонил на конспиративную квартиру, где он жил, но телефон не отвечал. Надо поставить в известность генерала. Обязательно. Владимир Яковлевич выглядел хмурым и озабоченным. — Ты не знаешь где Тонков? — встретил меня вопросом. — Понятия не имею, товарищ генерал. Что-нибудь случилось? — Краморенко звонил, просил позвать его к телефону. А я его не смог найти. Я рассказал Матвееву все, что узнал от Колесова. Поделился своим соображениями. — Да, обрадовал ты меня, так обрадовал! — сокрушенно вздохнул генерал. — Если все это подтвердится, представляешь, что будет? — Представляю, — кивнул. — Я мне кажется, что плохо представляешь.Чтобы все представлять в полном объеме, надо быть, как минимум, на моем месте? — Да, вам не позавидуешь! — посочувствовал я. Это почему-то здорово разозлило Матвеева. Он неожиданно закричал: — Что ты тут мне вздохи, понимаешь! Где ты был полтора года назад? Уже тогда надо было этого пакостника как следует проверить. А теперь он мне вздохи! — Но мог ли я тогда предполагать, что… — А-а! — перебил меня генерал, раздраженно махнув рукой. — Помалкивай уж! В это время дверь открылась и кабинет вошел Тонков. Мы смотрели на него, как на Христа Спасителя. Худшие мои предположения, слава Богу, не подтвердились. — Извините за опаздание. Проспал, — сказал он извиняющемся тоном. Внимательно взглянул на наши возбужденные лица. — Что-нибудь случилось? — Вы вчера были в казино Черный кот? — спросил его генерал. — Да, — очень удивился Тонков. Реакция была очень естественной. — А откуда вам об этом известно? Но Матвеев не обратил внимания на его вопрос. — И что же вы там видели? — Имел удовольствие наблюдать за нашим общим другом Полуниным. Даже записал один очень, надеюсь, любопытный его разговор со старым знакомым. Видел, как тот передал майору крупную взятку. Об одном сожалел, что не захватил фотоаппарат, чтобы запечатлеть столь немаловажный факт. — А что это был за знакомый? Как он выглядел? — Грузный, пожилой. Полунин называл его Сергеем Сергеевичем. Мы с генералом переглянулись. Это не прошло незамеченным Тонковым. — Да объясните же, наконеч, что произошло? Но Матвеев и на этот раз никак не отреагировал на его вопрос. — Когда вы ушли из казино. — Где-то около трех часов. — Что в это время делал Полунин? — Играл в рулетку, разумеется. В такой раж вошел, что неприятно было смотреть. Я понял, что уже ничего интересного не увижу и не услышу. Потому, ушел. — И очень поспешили, Павел Владимирович, — сказал генерал. — В казино что-то случилось? — Да. Выстрелами из пистолета ТТ в грудь и в голову убит этот самый Сергей Сергеевич. Полунин же изчез. — Дела-а! — протянул пораженный Тонков. — Выходит, что я действительно, поспешил. И кто же его? — Пока ещё неясно, но вполне возможно, что Полунин. — Неужели он почувствовал опасность? — высказал предположение Тонков, созвучное с тем, что уже возникало у меня. — Поживем-увидим, — сказал генерал. — Вы, кажется, говорили о какой-то записи? — Ах, да, — спохватился Тонков, доставая из кармана зажигалку с вмонторованным в неё микродиктофоном. Протянул её мне. — Юрий Валентинович, передайте специалистам, пусть перепишут запись на обычный магнитофон. — Хорошо. — Я встал и отправился в технический отдел. У своего кабинета я увидел Истомина, Колесова и эксперта ОТО. Я попросил их подождать три минуты и бегом отправился к технарям. Возвратившись. открыл свой кабинет. — Входите. Надо позвонить генералу. — Позвонил Матвееву по прямому телефону. — Товарищ генерал, здесь пришел следователь из облпрокуратуры и технический эксперт. — Хорошо. Действуйте. — Но мне нужен ключ от кабинета Полунина. — Возьмите второй экземпляр в секретариате. Я распоряжусь. Через полчаса, когда отпечетки пальцев из кабинета Полунина перекочевали на дактилопленку, я забрал в техотделе готовую пленку. Однако, после её прослушивания, все ещё больше запутывалось. Из записи было ясно, что Полунина и Мартынова до этого ничего, кроме игры в рулетку, не связывало. Тогда к чему (если убийца все же Полунин) нужно было убивать Мартынова? И вообще, ничего прямо не указывает, что майор являлся агентом мафии. Много в этом деле странного и непонятного.

Что за всем этим кроется?

Глава восьмая: Беркутов. Вождь племени негодяев.

Я потерял счет времени. Похоже, обо мне прочно забыли. Определенно. Поначалу у меня было хоть какое-то занятие — охотился за огромными тараканами, нагло и в больших количествах разгуливавшими по стенам. Но очень скоро они поняли, что от меня исходит опасность, и попрятались. И я остался без работы. Лежал на полу своей душегубки, смотрел на тусклую лампочку под потолком и думал невеселые думы. Тело мое, мало сказать, ныло, оно буквально вопило от боли и просило о помощи. Но чем мог ему помочь я, жалкий, забитый и несчастный Буратино, когда впору самому волком выть от безысходности своего хилого положения, если не сказать больше. Хотя, больше тут и не скажешь. За что терплю муки адовы, за что мучусь?! Светлана! Любовь моя! Где ты? Откликнись! Увидеть бы тебя ещё раз хоть одним глазком, можно было бы и умереть спокойно. А если её здесь вообще нет? Вот посмеемся! Но это все в будущем. А пока мне было явно не до смеха. И в кого я такой везучий? Родители были вроде нормальные люди, да и дедушка с бабушкой обходились без мордобоя. А меня же бьют все, кому не лень. И что самое обидное — приличные люди не трогают, а бьют одни сволочи. Обидно до слез. Судьба видно у меня такая — вечно носить на физиономии и теле яркие свидетельства мировой дисгармонии. Словом — козел отпущения! И этим все сказано. Этот сукин сын Бахметов меня принимает за сотрудника ФСБ. Интересно, можно ли из этого извлечь выгоду? Вряд ли. Если что и можно извлечь, то лишь новые неприятности. Хочу ли я этого? Нет, определенно не хочу. Я ещё от старых не отдышался. Поэтому нужно попытаться их в этом разуверить. Вот только как это сделать — ума не приложу. И дернуло же меня назвать эту Прагу. Надо что-то придумать, а то совсем кисло придется. Знает ли обо мне Татиев? Если он здесь, то конечно знает. Но, по всему, его здесь нет. Иначе бы уже давно пожелал со мной побеседовать. И все же они вряд ли поверят, что я не из контрразведки. Они будут бить и требовать признания. Затем, снова бить и снова требовать. Чем этот процесс может закончиться — нетрудно догадаться. Прельщает ли меня подобная перспектива? Нет, я от неё не в восторге. Значит надо колоться. И чем быстрее, тем лучше. В этом случае есть шанс не только сохранить жизнь, но и поправить пошатнувшееся здоровье. Надо такое им наплести, чтобы: во-первых, поверили, во-вторых, проверяли мою информацию до морковкиного заговенья. Необходимо выиграть время. А там что-нибудь придумаю. Недаром же я считаюсь сообразительным и даже по большому счету где-то умным парнем. И я стал думать на своей легендой. И чем больше думал, тем красивее она вытанцовывалась. Для большей убедительности необходимо будет назвать известных политиков и государственных деятелей. Это должны быть те, кто часто бывает на Кавказе. А Прага? Прага будет местом конспиративных встреч этих политиков с братьями Татиевыми? Впрочем, это недалеко от истины. Братья действительно с кем-то там встречаются. Иначе бы они так не переполошились. Это вполне могут быть и политики. Главное — врать надо нагло и вдохновенно, — тогда поверят. В конце-концов я был просто влюблен в свою легенду. Я от неё определенно балдел. Но кажется я уже отработал весь кислород в воздухе. Становилось все труднее и труднее дышать. Хватал воздух, будто рыба, открытым ртом, но обнаружив в нем сплошной углекислый газ, тут же выплевывал. Фу, гадость! Вот, блин! Так и загнуться недолго. От нехватки необходимого продукта, у меня стала кружиться голова. Вскочил и принялся что было мочи молотить в дверь, не обращая внимания на боль. Какая там, к черту, боль, когда речь шла о драгоценной жизни. — Козлы! Сатрапы! Сволочи! Откройте! Задыхаюсь! — заорал благим матом и потерял сознание. Пришел в себя в прежнем кабинете, сидящим на прежнем стуле и увидел перед собой породистую бородатую и сочувственно улыбающуюся рожу все того же Бахметова. Что и говорить, в определенные моменты жизни и физиономии боевиков могут выглядеть, как картины экспрессионистов — ярко и запоминающе. — Привет, земеля! — воскликнул. — Чего лыбишься? Рад видеть, что ли? — Да не то, чтобы, а так как-то, — ответил он, продолжая улыбаться. Вот козел! Шпарит моими же фразами. Обезьяна! И тут я увидел в углу, развалившемся в кресле самого великого вождя великого племени негодяев. Красавец, нечего сказать. Темно-русые волнистые волосы, удлиненное смуглое лицо, голубые открытые умные глаза, тонкий с едва заметной горбинкой нос, полные губы. И довершала все это великолепие симпатичная ямочка на подбородке. Этакий восточный принц или шах. Так и хочется дать или, на худой конец, плюнуть в морду! От этой великолепной мысли у меня даже кулаки зачесались. — Как вы себя чувствуете, милейший? — услышал голос Бахметова. — Да не то, чтобы, а так как-то, — отплатил ему тем же, чем его окончательно рассмешил. Вдоволь насмеявшись, сказал: — А мне сказывали, будто вы только-что стучали в дверь камеры и орали благим матом о спасении. — Врут! — попытался его убедить. — Я так и подумал, — тут же согласился он. Повернулся к Татиеву. — Как он тебе нравится? — Смешной клоун, — серьезно, без тени улыбки, ответил тот и презрительно скривал губы, отчего сразу стал походить на болотную квакшу. — Сами вы клоун, Руслан Мансурович, — также серьезно проговорил я, глядя на него в упор. — А вернее, заводная обезьяна. Уже давно пляшите под чужую дудку. — Так вы что, действительно, знакомы?! — удивленно спросил Бахметов своего босса. — Не видишь, — картину гонит, — ответил тот нехотя. — А ведь ты, приятель, утверждал, что хорошо знаком с братьями Татиевыми и прибыл сюда исключительно по их приглашению? — Я?! — очень я удивился его словам. Но тут же решил не переигрывать. Это может быть чревато. И очень. — Впрочем, да, припоминаю, была такая версия. — И для чего же она тебе понадобилась? — Исключительно для того, чтобы проникнуть сюда, увидеть все своими глазами, познакомиться с Русланом Татиевым и провести с ним приватный или вполне официальный, как вам будет угодно, разговор. — Ага. Это уже интересно, — удовлетворенно проговорил Бахметов. — И о чем же вы хотели с ним поговорить? Я обратился к Татиеву: — Руслан Мансурович, этому человеку можно доверять? — Сейчас я был сотрудником секретной службы, представителем власти. а потому голос мой звучал жестко и властно. От его тональности растерялся даже Татиев. Выпрямился в кресле, подтянулся, поспешно заверил меня: — Да, конечно. — Ну, смотрите, под вашу личную ответственность… — Выдержал соответствующую торжественности момента паузу. — Так вот, я прибыл сюда для того, чтобы предложить вам сотрудничество. — Но я до сих пор не знаю, с кем имею дело, — ответил Татиев. — Ах, да! — спохватился я. — Извините! Разрешите представиться — секретный агент Федеральной службы безопасности Кольцов Павел Иванович. — А отчего же вы раньше об этом молчали? — спросил Бахметов. Я снисходительно усмехнулся, будто передо мной сидел неисправимый тупой двоечник, которому приходиться объяснять азы. — Потому, что был уполномочен об этом сообщить только лично Руслану Мурадовичу. Неужели неясно? — А вы не ошиблись адресом? — спросил Татиев. — Точно пришли ко мне? — Он уже успокоился и его лицо вновь приняло лениво-барственное выражение. — Странно слышать от вас подобные вопросы, — строго взглянул я на него. — Прикажите на них отвечать? — И какие же у вас ко мне предложения? — Что ж, вы совершенно правы — пора переходить к деловой части нашего разговора. Нам доподлинно известно, что вы тесно взаимодействуете с некоторыми известными политиками, государственными деятелями, бизнесменами. — Вот как! — делано удивился Татиев. — И с кем же? — Ну, например, с крупным политиком и коммерсантом Виктором Ильичем Сосниновским, представителем президента по Северному Кавказу Мухометдиевым, заместителем министра МВД Джордаевым, членами правительства Сиротиным и Анохиным, членом Государственной думы Квашниным и другими, — врал я напропалую. Однако врал, что называется, с толком и со знанием дела. Все, мной перечисленные, были частыми гостями на Кавказе и не могли не встречаться с братьями Татиевыми. Говоря, я внимательно следил за лицом этого сукиного сына. И как бы он не владел собой, но, когда я назвал фамилию Сосновского, его глаза выразили, путь на мгновение, но растерянность. Кажется, я точно попал в цель. Это меня вдохновило. И я продолжал с ещё большей уверенностью и значимостью: — Все эти лица уже давно интересуют наше управление. — Ну и что, а при чем тут я? — с вызовом сказал Татиев. Однако, то, что он не отрицал мной сказанное, было очень хорошим признаком. Значит, есть надежда уже сегодня нам с ним о чем-то дотолковаться. Определенно. — Вы вновь удивили меня своим вопросом, Руслан Мансурович, — вежливо улыбнулся. — Я ведь вам уже кажется говорил — мы предлагаем вам сотрудничество. Вы даете нам информацию на интересующих нас лиц, а мы закрываем глаза на все это, — я кивнул на окно. — В определенных, конечно, пределах. — И до какого времени? — Голубенькие глазки его стали совсем злыми и нехорошими, а лицо разом постарело и подурнело — он понял, что попал в серьезный переплет. И это ему очень не понравилось. — Не понял? — спросил я, бодро и жизнеутверждающе улыбаясь, являя собой яркий пример оптимизма, твердости духа и самообладания. — До какого времени вы закрываете глаза? До тех пор, пока буду вам полезен? — Обижаете, уважаемый. Наша фирма работает с бессрочной гарантией. И потом, такой человек, как вы, будет нам полезен в любые времена. Татиев глубоко задумался. Несколько раз переглянулся с Бахметовым. Я видел, как тот чуть заметно кивнул головой, как бы дал понять, что нужно соглашаться с моими предложениями. Татиев встал, закурил, несколько раз прошелся взад-вперед по кабинету. — А что если я откажусь от вашего предложения? — спросил. — Не советую, — жестко проговорил. — И все же? — Если это, не дай Бог, произойдет, то вы из всеми почитаемого и одного из самых богатых и влиятельных людей Кавказа, очень быстро превратитесь в руководителя наркокартеля, преступника и убийцу, нажившего свои огромные капиталы на крови и несчастьях соотечественников. Средства массовой информации, особенно телевидение, очень хорошо научились это делать. Если вас прельщает подобная перспектива, то, как говорится у нас на Руси, вольному — воля. Татиев загасил в пепельнице окурок, вернулся в кресло, вновь переглянулся с Бахметовым. — Кто вы по званию, Павел Иванович? — спросил тот. Начинается проверка, — понял я. А с этим, по всему, лучше справляется Бахметов. — Подполковник, — ответил я. — Отчего же пришли один, без прикрытия? Я смерил его скептическим взглядом, чуть заметно усмехнулся, спросил насмешливо: — А вы считаете, что если бы я пришел в составе спецгруппы, то мог рассчитывать на более теплый прием? Бахметов невольно рассмеялся. — Вряд ли. А почему не встретились с Татиевым, к примеру, в Москве или на любой другой территории? Почему понадобилось являться именно сюда? Это был самый неприятный для меня вопрос. Но я был к нему готов. Еще находясь в камере и глядя в потолок, перебрал в памяти до десятка вариантов ответа на него, пока не остановился, как мне кажется, на наиболее правдоподобном. — Это объясняется просто. Мы были неуверены, что люди Сосновского и Джардаева не следят за Татиевым, не отслеживают каждый его шаг, не фиксируют все его контакты. А потому, решили не рисковать, посчитав, что встреча здесь самая приемлемая. Во всяком случае, не будет никакой утечки. Мой ответ, кажется, полностью удовлетворил как Бахметова, так и Татиева. Они что-то вновь посигналили друг другу глазами. Похоже, они, как собаки, научились понимать друг друга без слов. Определенно. — В каком отделе вы работаете? — возобновил допрос Бахметов. — Если я вам даже скажу, то это ничего вам не даст. Нашего отдела нет в штатом расписании ФСБ. В черных глазах Бахметова вспыхнуло недоверие. — Как же так? — А так, — непринужденно улыбнулся я. — О политическом сыске, и других вещах, которыми мы занимаемся, не принято говорить. О нашем отделе знает лишь очень ограниченный круг людей, однако, возможности у нас, смею заверить, неограниченные. Руководит им генерал-лейтенант Сластена Олег Михайлович. — Это фамилия? — Да. Очевидно, какой-то дальний его родственник был неравнодушен к сладкому и наградил его такой несолидной фамилией. Генерал и, вдруг, — Сластена. Даже Пьяница — была бы для генерала предпочтительней. Верно? — Верно, — рассмеялся Бехметов и посмотрел на Татиева. — Чтобы принять или отвергнуть ваше предложение, нам нужно время, — сказал тот. — Я понимаю, — согласился я. — Такое важное решение не принимается с кондачка. Однако, торопитесь, Руслан Мурадович. Если через неделю я не сообщу о вашем решении своему рукодству, то вас ждут ба-а-альшие неприятности. — Хорошо, — сказал он, вставая. — Через неделю вы получите ответ. — Замечательно! — разулыбался я и тоже встал. — А не найдется ли у вас чем отметить это дело? Заодно, я бы не отказался от парочки приличных бутербродов. — Тагир, организуй, — распорядился Татиев. А через пять минут мы уже сидели за столом в небольшой уютной комнате на втором этаже. На столе было много овощей, фруктов и зелени. Стояла бутылка армянского коньяка. А перед каждым из нас на длинных-предлинных шампурах лежало по две огромных порции шашлыка, источавшего такой запах, от которого закружилась голова и случились голодные спазмы желудка. — А где же вы меня определите на постой? — спросил я. — Не волнуйтесь, Павел Иванович, — ответил Бахметов. — Вы останитесь вполне довольны. Но мы обязаны принять определенные меры безопасности. Извините! — Ну, что вы, какие могу быть извинения, — добродушно улыбнулся в ответ. — Я понимаю. Бахметов наполнил рюмки коньяком. Я взял свою и торжественно провозгласил: — За будущее сотрудничество! Они вновь переглянулись и пожали плечами, как бы говоря: Если все будет в порядке, то мы не против. Нам все равно какому богу служить, лишь бы бабки хорошие были. Но я-то точно знал, что до того самого порядка ещё очень далеко. Я им столько наплел, что им никак не проверить мою информацию за неделю. А через неделю, либо они согласяться с моим предложением на свой страх и риск, либо меня смоет из жизни все возрастающая волна преступности. Бум надеяться на лучшее. Бум! Мы соединили рюмки. Раздался мелодичный хрустальный звон. Бокалов хрустальных звон, глушит музыка минуета, — всплыли в сознании где-то услышанные или прочитанные строчки. Для полного счастья лишь музыки не хватает. Определенно. Хотя, если честно, то я бы с большим удовольствием плюнул в мерзкую харю этого вождя племени негодяев. И все же, лелеял себя надеждой, что это когда-нибудь произойдет, и даже вполне возможно, что ещё при жизни нынешнего поколения. А надежда, если верить авторитетным источникам, умирает последней. Вот именно.

Глава девятая: Иванов. Совещание.

Возвращаясь от Рокотова в коридоре нос к носу столнулся со Светланой Козициной. — Зравствуйте, Сергей Иванович, — сказала она и, опустив голову, обошла меня и пошла дальше. А я стоял и никак не мог сообразить — что же произошло. Только-что со мной поздоровалась прекрасная девушка, ради которой (если бы она конечно попросила) я мог записаться в общество любителей гамбургеров, отправиться в Африку охотиться на слонов, объехать не велосипеде Земной шар, стать аборигеном острова Мадагаскар, наконец. Так отчего, вместо того, чтобы все это ей сказать, я стою, как истукан, немея от ужаса прослыть в её глазах последним кретином и невеждой? В конце-концов сообразил, что надо было лишь поздороваться. И все. И лишил бы себя угрызений совести, моральных мук и душевных терзаний. — Здра… — проскрипел, как несмазанное колесо, но было уже поздно — Светланы и след простыл. Представляю, как злорадствует сейчас Иванов, как потешается надо мной. И я его понимал. Очень не уважал я себя в эту минуту. Так не уважал, что готов был проглотить любую обиду, не закусывая. Ага. Даже ту, моей юности далекой, когда меня не приняли в комсомол. Сказали, что слишком несерьезный. А знаете, что я им на это ответил? Не знаете? О, это было грандиозно! После, комитет комсомола и педсовет целую неделю на ушах стояли. А потому, попрошу автора поместить эти слова с красной строки и заковычить. Честное слово, они того достойны. Я-то как раз серьезен. А здоровый юмор мне помогает выносить ваши постные физиономии. Это вы несерьезны, ибо с детского сада пыжитесь быть серьезными. От вашей серьезности на корню вянет любая свежая мысль, юноши становяться стариками, а девочки перстают мечтать. Вы невежды, девочки и мальчики, ибо выучив однажды устав комсомола, вы решили, что постигли смысл жизни и таинства бытия. Мне скучно с вами! Да, а что это я стою и сдуваю пыль со священных анналов памяти? До этого ли мне. Капитально меня коротнуло. И это в то время, когда мне, как никогда, нужны ясные и свежие мозги. Кого там! Они стали у меня что-то вроде дренажа — спокойно пропускают сквозь себя все мысли и те задерживаются у меня где-то в области подмышек. Вот отчего, когда я думаю, то здорово потею. Другие считают, что это из меня избыток влаги выходит, а я уверен — мыслительная энергия. Но что же мне делать? Как поступить? Не отменять же назначенное на завтра совещание. Что я скажу? Извините, мол. друзья, но только у меня головка бо-бо, — не справляется даже с простейшими арифметическими операциями. Так что ли? Нехватало еще, чтобы друзья от меня отвернулись. Как-нибудь выкручусь. Но к вечеру, слава Богу, все нормализовалось. Мозги заработали. Но симптон очень нехороший. Надо попробовать исключить эту самую любовь из рациона жизни, убедить, что её вовсе нет и в ближайшее время не предвидится. На том и порешим. На следующий день совешание открылось ровно по расписанию — в десять ноль ноль. В это время у человека не только отрываются глаза, взирая на обреченный мир с детской непосредственностью идиота, но и просыпаются мысли. Лишь в это время они способны создать что-либо стоящее, конструктивное. Почему-то об этом простом правиле забывают наши правители и политики. Все решения они принимают либо рано утром — когда мысли ещё спят, либо поздно вечером — когда они уже спят. Точно. Так о чем это я? Ах, да, о совещании. События последнего времени заставили поставить под ружье испытанную гвардию: Мишу Краснова, Володю Рокотова со своими архаровцами Колесовым и Сидельниковым, Валеру Истомина и Юрия Дронова. На совещании даже присутствует в качестве приглашенного Андрей Трайнин. По известным причинам нет Светланы Козициной да этого пижона Беркутова. А жаль! Он, с его авантюрным складом ума и склонностью к импровизациям, сейчас бы очень пригодился. Нет с нами нашего юного дарования Андрюши Говорова. Правда, я его не видел, но по слухам, — замечательный парень. О том, что он жив, из присутствующих знают только трое: я, Рокотов и Дронов. Слишком серьезное у него задание, чтобы посвещать в это мировую общественность. А что это у них с лицами? С такими лицами не в бой идти, а впору сдаваться. А глаза? Бог мой, что за глаза! Я точно сюда попал? Это заседание оперативного штаба по борьбе с мафией, а не собрание скорбящих вдов? Вы в этом уверены? Нет, с этим положительно надо что-то делать. Я встал и официальным голосом проговорил: — Господа, объявленное ранее заседание клуба Братьев Дивановых по независящим от администрации обстоятельствам не состоится. Тем, кто пришел сюда поймать кайф и оттянуться, просьба покинуть зал. После моей вступительной речи атмосфера резко изменилась. Ну вот, это же совсем другое дело. С такими лицами уже можно о чем-то дотолковаться. С ними можно и в бой, и в разведку. — Слушай, Сережа, когда ты в конце-концов повзрослеешь, станешь серьезным? — благодушно проворчал Миша. — Я, наверное, этого уже не дождусь. — Вот как покончим с мафией, Миша, то уже на следующий день. Клянусь! А пока терпи. С этой гидрой невозможно быть серьезным — сожрет. Однако, час потехи кончился. Настало время приниматься за дело. А оно, по всем признакам, предстоит очень нелегкое. Мафия активизировалась и пошла в решительный бой. Пока расклад сил ни на нашей стороне. Если нам в ближайшее время не удастся изменить ситуацию, то я ни себе, ни ребятам не завидую. Обвел взглядом улыбчивые лица друзей. Если эти мужики не смогут, то кто сможет? Сказал: — Как вы должно быть догадываетесь, всех нас сюда привело не праздное любопытство. Мафия после двух неудачных попыток и некоторого затишья, вновь активизировалась. Я вовсе не хочу сказать, что дела у нас с вами обстоят неважно. Нет. Они у нас с вами из рук вон. Словом, хреновые у нас с вами дела. А все почему? А потому, что мы с вами благодушествовали, считали, что враг, после недавнего разгрома, не сможет так быстро востановить силы и начать новую атаку. И здорово просчитались. Наши оппоненты учли свои прежние ошибки и теперь действуют грубо, вероломно, наверняка. На первый взгляд может показаться, что работают дилетанты — уж слишком много допускают ляпов. Вы очевидно знаете о нападении на представителя Центра майора ФСБ Тонкова у метро Речной вокзал? Кто не знает, кратко напомню. Неделю назад на Тонкова утром в час пик на глазах многочисленных свидетелей было совершено дерзкое нападение четырьмя бандитами. В завязавшейся схватке, один из бандитов выстрелил, но промахнулся. Ответным выстрелом Тонкова он был убит. Когда я изучал материалы этого дела, меня поразил не профессионализм нападавших. Во-первых, если они хотели убить Тонкова, то почему избрали столь неудобное во всех отношениях место? Они бы могли это сделать тихо и спокойно, к примеру, в том же поезде. Во-вторых, стрелявший с пяти метров бандит промахивается. Но у него было еще, как минимум, пять секунд, чтобы довершить задуманное. Но он ими не воспользовался, а ждал ответной пули Тонкова. И дождался. В-третьих, бандиты забрали с собой оружие своего убиенного братка. Это уж, извините-подвинтесь, ни в какие рамки практической логики не укладывается. У них что, большая напряженка с финансированием? Расходы на приобретение оружие не предусмотрены бюджетом на этот год? Но, насколько мы знаем, они никогда и не расчитывали на бюджетное финансирование. Скажу откровенно — я оказался в тупиковой ситуации. Если это действовала мафия, то не могла она совершить такое количество грубых ошибок и просчетов. И лишь дальнейшие события показали, что против нас действуют высококлассные профессионалы. Вчера оружие бандита — пистолет ТТ, был найден на месте происшествия в казино Черный кот. Из него убит вор в законе Мартынов по кличке Крот. Но самое удивительное то, что на нем обнаружены отпечатки пальцев майора ФСБ Полунина, получившего от Мартынова крупную взятку за несколько часов до убийства. Вот для чего нашим оппонентам понадобился пистолет. Чтобы связать единой логической цепочкой два преступления — нападение на Тонкова и убийство Мартынова. Все очень четко. Шестерка мафии Полунин узнает о прибытии в Новосибирск Тонкова со сцециальным заданием выявить его и обезвредить, и с помощью своих новых хозяев устраивает ему теплую встречу. Когда же задуманное не удается, начинает нервничать и, заметая следы, убивает Мартынова и скрывается. — Но из анализа записи разговора Полунина и Мартынова видно, что воровской авторитет впервые обратился к майору с такой просьбой. Зачем же нужно было его убивать? — возразил мне Дронов. — У вас, товарищ подполковник, анализы, а у товарища мафии — факты. Она вас этими фактами — тюк по темечку, и вы булю-буль — пойдете ко дну. А там вам свои анализы даже сдать, я извиняюсь, будет некому. Или я не прав? Все рассмеялись. Лишь Дронов да Миша Краснов, весьма неодобрительно относившийся к моим приколам, оставались серьезны. — Но зачем им все это нужно? — спросил Дронов. — На этот детский вопрос я принципиально отказываюсь отвечать, — заявил я. Повернулся к Трайнину. — Может быть у товарища генерала есть свои соображения по этому делу? Нам всем было бы небезынтересно их послушать. Андрей покачал головой, проговорил: — Михаил Дмитриевич прав — горбатого могила исправит. Давно с тобой не общался в такой обстановке. Отвык. И все же, я хотел бы поддержать товарища подполковника. Зачем мафии потребовалось городить весь этот огород? Их конечная цель? Я обвел взглядом присутствующих. — Кто-нибудь желает ответить генералу?… Что, неужели ни одного желающего? Печально. И весьма… Ты, Андрей Петрович, не думай, что они такие. Это они от скромности — не хотят высовываться. Ага. Так вот. Какова же конечная цель мафии? Разгромить наш оперативный штаб. Именно эта могучая кучка уже дважды помешала им осуществить свои планы по захвату власти. Первым объектом они избрали управление ФСБ, а конкретно Юрия Валентиновича Дронова. Именно этот, с виду скромный офицер, тогда ещё капитан (как растут люди!), встал на пути мафии и помешал воцариться на троне великому авантюристу нашего времени, аферисту мирового класса и большому прохвосту Роману Даниловичу Кудрявцеву. С точки зрения стратегии и тактики атака мафии на Дронова проведена безупречно. О приезде представителя центра в нашем управлении ФСБ знали всего два человека: генерал и подполковник. Нападение на Токова, автоматически ставит под подозрение их. Но, поскольку генералы у нас отвечают в последнюю очередь, то по замыслу организаторов всей этой компании, пострадать должен именно Дронов. Кстати, он сам им очень помог в этом, назвав Полунина, как возможного информатора мафии. — Это каким же образом он им помог? — спросил Рокотов. — Не надо забывать, что против нас играют профессионалы экстра класса. Это на первый взгляд все выглядит грубо и нелогично. На самом деле они работают — комар носа не подточит. Представим на секунду, что Дронов и есть тот самый информатор. Что он должен сделать для того, чтобы отвести от себя подозрения? Все верно. Он вместо себя должен подставить ни в чем не повинного офицера, сочинив сказочку про белого бычка, о том, что Полунин, вероятно знал, что Кудрявцев, прибывшей первый раз под видом турецкого подданного на благословенную сибирску землю, вовсе даже не умер, а жив. Жив и работает так, как никто, никогда не работал. Знал и предупреждал Дронова не вмешиваться в это дело. Напрашивается вопрос: отчего же тогда подполконик, опытный контрразведчик, прежде не рассказал об этом даже генералу? А это выглядит уже: по меньшей мере, странным. Верно, Юрий Валентинович? — Верно, — понуро ответил тот. — А вы, Владимир Дмитриевич, согласны со мной? — Не отвлекайся, Сергей Иванович, — ответил Рокотов. — С каких это пор у нас полковники стали генералами командовать, — проворчал я, вновь вызвав оживление в зале. — Однако, продолжаю. Дронов, зная, что Полунин имеет пагубную страсть к рулетке, убеждает Тонкова отправиться именно туда. Я отчего-то уверен, что Тонков именно так и скажет компетентным органам. Одновременно, всеми нами уважаемый Юрий Валентинович, дает задание Мартынову попытаться вручить Полунину крупную взятку за оказание мелкой услуги. Их разговор Тонков добросовестно записывает на магнитофон. И вы, господин подполковник совершенно правы — анализ этого разговора свидетельствует, что Полунин никогда не был информатором мафии. Им были вы, глубокоуважаемый. Да-с! Не отпирайтесь. Это вам не поможет. Единственным, известным нам человеком, кто мог бы это подтвердить, являлся как раз Сергей Сергеевич Мартынов, которого вы и убили. О том, что произошло в то роковое утро в казино мог бы конечно рассказать и Полунин. Но, думаю, и он не расскажет, так как, заметая следы, вы и его убрали. А? Что смутились?! Я попал в самую точку, да? Сознавайтесь! — Да уж! — растерянно проговорил Дронов. — Похоже, что вы правы, Сергей Иванович, — мне пора сдаваться. — Похоже, что нам всем пора сдаваться, — мрачно пошутил Рокотов. Даже толстокожего Краснова прошибло. — Мрачную ты, Сережа, нарисовал картину. Любишь ты напугать людей. — Ты, Миша, как всегда, не прав. Я не людей пугаю. Где ты здесь увидел людей? Я даю понять ассам всероссийского сыска, с кем им предстоит иметь дело. — Так ты считаешь, что Полунина убили? — спросил Трайнин. — Более чем. Уверен. — Юрий Валентинович, а что представляет собой этот Тонков? Вам о нем что-нибудь известно? — спросил Рокотов Дронова. Тот развел руками. — Ничего. Абсолютно. — Каково ваше впечатление о нем? — Трудно сказать. Мне показалось, что он сознательно шел со мной и начальником управления на конфронтацию. Я пытался понять его поведение, но так и не смог. — А сейчас понимаете? — Сейчас, в свете выдвинутой Сергеем Ивановичем версии, тем более не понимаю. Мне он показался порядочным человеком, только чем-то очень озлобленным. Возможно, он выполняет приказ руководства, сам не понимая целей и задач. — Мне прежде тоже так казалось, — сказал я. — Но сейчас я убежден, что он в курсе всего и прибыл с тем, чтобы при поддержке Москвы не только разделаться с нами, но и обеспечить третье пришествие на нашу землю Кудрявцева. В одном ты прав — с ним не все в порядке. И очень хочу верить, что ему самому не по душе то, что он делает. Надеюсь, вы догадались не знакомить его с агентурой сетью? — А что мы могли сделать? — совсем помрачнел Юрий. — Это было указание Москвы. У нас не было формальных причин отказать. — Прелестно! Прелестно! Через полгода, максимум, через год у вас вообще не останется агентов. Поздравляю! — Можно узнать об этом Токове поподробнее? — спросил Трайнин Дронова. — Я попробую поговорить с генералом, — ответил тот. — А теперь, друзья, давайте думать, как нам защищаться, — сказал я. Совешание закончилось лишь к обеду.

Глава десятая. Бехтерева. Кавказская пленница.

Наверное, можно ко всему привыкнуть. Да я и привыкла. Но как представлю, что подумал обо мне Дима, прочтя ту дурацкую записку, места себе не нахожу, сердце кровью обливается. А что я ещё могла написать, зная его характер? Правду? Да он бы всю Россию бегом оббежал, а обязательно бы нашел меня. И тогда… Даже страшно представить, что было бы тогда. Прости меня, любимый, но только я не могла поступить иначе. Господи! Ну почему я такая несчастливая! Почему однажды встретила этого Татиева?! Отчего не увидела сразу его холодного и циничного взгляда? Где у меня были глаза?! Как же я его ненавижу! Если бы не Настя… Если бы не моя славная дочурка, я давно бы покончила со всем этим. Но ради неё я обязана терпеть. Никогда прежде не думала, что красота может быть столь отвратительна. Как же земля носит Татиева? И как терпит его Господь?! Почему не пошлет кары на его голову?! И все же, я благодарна судьбе, что встретила Диму. Я была счастлива. Пусть оно было недолгим, мое счастье, но оно было. Было! Оно согревает и будет согревать душу всю оставшуюся жизнь. Другим и этого не дано. Димочка мой! Родной мой! Любимый! Как же истосковалось мое сердце от разлуки с тобой! Неужели же мы больше никогда с тобой не увидемся?! Нет-нет, я этому не верю. Мы обязательно встретимся. Обязательно! Не может такое долго продолжаться, чтобы негодяи были хозяевами жизни, издевались над порядочными людьми. Найдут и на них управу. Непременно найдут. И тогда мы встретимся, мой любимый, и будем жить долго и счастливо. Господи! сделай так, чтобы это свершилось! Что-то Насти давно не слышно. Чем она занимается? Встала с дивана. Прошла в детскую. Дочка сидела в кресле и читала какую-то книгу. Умненькая она у меня. Ей ещё нет шести, а уже все детские книжки перечитала. Молодец! Она давно сообразила, что не все ладно в Датском королевстве, все чаще стала задавать мне вопросы, на которые, порой, не знаешь, что и ответить. Как, например, ей объяснить — почему мы не можем покинуть этот особняк и почему у входа постоянно стоит дядя с автоматом? Я ей вру, что больна и что врачи мне прописали покой и горный воздух. А дядя с автоматом потому, что здесь секретный объект и посторонним людям нельзя выходить из дома. А мы с ней — посторонние. Она на какое-то время успокаивается. Но затем вопросы начинаются снова. Вот и сейчас. Оторвавшись от книжки, дочка смотрит на меня зелеными и яркими, как хвост павлина, глазами и спрашивает: — Мам, а дядя Руслан он плохой, да? — Отчего ты так решила? — А я сегодня утром пела, а он сказал: Не вякай, а то жопу надеру. Мам, а что такое не вякай? Сердце мое захлебнулось возмущением. Скотина! Бандит! Настю он ненавидит. Считает едва ли не виновной в моей холодности. Кретин! — Этим он хотел сказать, чтобы ты не шумела, не мешала ему. — А что такое жопа? — Выброси, доча, это слово из головы. Оно нехорошее. — Он плохой, — делает вывод Настя. Но не удовлетворившись этим определением, добавляет: — Злой! Вон даже дочка его раскусила, а я, дура, не могла понять, что он собой представляет, была очарована его красотой, галантным ухаживанием и все прочим. Вот теперь и расплачиваюсь за свою дурость. Близок локоть, а не укусишь. Наклоняюсь и целую дочку в нежную и теплую щеку. Она обхватывает ручонками мою голову, прижимается. — Я тебя люблю, мамочка! — И я тебя, Настюша! — Давай убежим отсюда, — неожиданно предлагает она. А глазенки смотрят просительно и выжидательно. — Как же мы убежим. Ты ведь знаешь, что мама больна. Ты потерпи, моя хорошая. Скоро мама выздоровеет и мы обязательно отсюда уедем. — К папе? — К папе, — вру я, чтобы её успокоить. Она до сих пор помнит и любит отца. В общем-то неплохой был мужик, если бы не водка. На водку променял и жену и дочь, дурак. Где он сейчас горе мыкает? Ни слуху, ни духу. Даже родители его ничего о нем не знают. Может быть уже давно в живых нет? Все может быть. У алкоголика век недолгий, особенно в такое трудное и тревожное время. Вернулась в свою комнату. Чем бы заняться? Ничего делать не хочется. Такая апатия, что руки сами-собой опускаются. Потому и время так тянется. Как же оно мучительно тянется! Жила с Димой — дни мелькали, будто вагоны поезда, не успеешь оглянуться, а уже неделя прошла. А сейчас каждый день, будто год, не дождешься, когда он кончится. Подошла к окну. Какая красота! Как же в такой-то красоте могут жить такие ужасные люди с черной злобой в груди и черными помыслами в головах?! Это противоестественно. По дороге мимо дома медленно шел мужчина в серой тенниске и джинсах в сопровождении бандита с автоматом. Тенниска показалась мне знакомой. Во мне все напряглось. Но вот мужчина поднял голову и взглянул на окно. Дима!!! Я в страхе отскочила от окна, хотя через тюлевые шторы он не мог меня видеть с улицы. Нет!! Не может этого быть! Это невозможно! Я вновь подскочила к окну. Мужчина с конвоиром уже удалялся от дома. Это был он! Он!! Мой Дима!! Господи! Как же он меня нашел?! Сумасшедший, родной мой человек! Как, каким образом ты меня разыскал?! В горах?! На краю земли?! Это немыслимо! Но это так — ты нашел меня, мой любимый! Разве есть ещё в мире человек, способеный это сделать? Нет такого человека. Ты у меня один такой! Как же я горжусь тобой, мой хороший, мой славный, мой самый замечательный на Земле человек! Мне хотелось смеяться и плакать от счастья. Но очень скоро радость моя сменилась тревогой за него. В тот краткий миг, когда я видела его лицо, успела заметить, что на нем не было живого места от побоев. Значит, его жестоко били?! Сволочи! Нелюди! Как же я их ненавидела! А этот автоматчик?! Куда он его повел?! А что если?!! Я едва устояла на ногах от этой страшной мысли. Нет, только не это! Этого я не переживу. Ну, зачем же он сюда?! Чем он может мне помочь?! Я застыла у окна, как каменное изваяние и стала ждать. Если автоматчик вернется один, то… Я ещё не придумала, что сделаю. Может быть убью Татиева. А может… Я не знала. Я стояла у окна и молила Господа, чтобы он сохранил жизнь любимому, чтобы поддержал его, рассказал, как я сильно его люблю. Я потеряла счет времени. Для меня оно застыло. И лишь частые и гулкие удары сердца говорили за то, что оно движется. А это означало, что мир живет своей обычной жизнью — умирали старики и появлялись на свет младенцы, рушились судьбы и создавались новые семьи, гремели войны и вспыхивали революции, повсеместно страдали добрые, порядочные люди и торжествовали подлецы. Тревожно, трудно и неспокойно жил мир. Но мне сейчас не было до него никакого дела. Все мое внимание сосредоточилось на дороге, ведущей к дому. Именно там для меня решалась моя судьба — быть мне счастливой или несчастной до конца дней своих, жить или умереть. И вот… Сердце мое задохнулось великой радостью. Живой!!! Слава Богу, живой!! Господи, спасибо тебе! Ты услышал мою молитву! Какое счастье! Из глаз моих брызнули слезы и двумя бурными полноводными потоками потекли по щекам. Внутри меня все клокотало и трепетало от переполнявших чувств. Я неотрывно смотрела на лицо любимого, все в садинах, синяках и захлебывалось слезами, захлебывалась радостью и счастьем, захлебывалась своей любовью в этому смелому, гордому, такому непохожему ни на кого человеку. Меня кто-то дернул за подол платья и я услышала голос Насти: — Мама, а ты почему плачешь? Я подхватила дочку на руки и принялась, как сумасшедшая, целовать её. — От счастья, дочка! От великого счастья, моя хорошая. Если б ты только знала, какая твоя мамка сейчас счастливая! Когда же я вновь взглянула в окно, Димы уже не было. Меня обуяла жажда деятельности. Заметалась по комнате, Как, у кого узнать про Диму? Может быть, пригласить часового, угостить и осторожно расспросить о новых людях, появившихся в последние дни в поселке? Нет, это опасно. А, вдруг, он передаст наш разговор этому негодяю? Татиев — хитрый лис и может заподозрить неладное. Нет-нет, этот вариант отпадает. Что же делать? Что делать? И я стала дежурить у окна. Сегодня был поистине счастливый для меня день. Правильно говорят: Удача никогда одна не ходит. Через полчаса я увидела перед домом Тимура, паренька из поселка, которому Татиев разрешает иногда заходить к нам поиграть с Настей. Да, но можно ли ему доверять? По моему, он славный и добрый, любит читать Жюля Верна и Джека Лондона. А на этих книгах дурному не научишься. Если и есть риск, то минимальный. Открыла створки окна и окликнула паренька: — Тимур! — Че? — поднял он голову. — Зайди, пожалуста. Есть разговор. — Ага. Счас, — охотно согласился он и направился к воротам. Через минуту он появился в комнате и, остановившись у порога, вежливо поздоровался: — Здравствуйте, Светлана Николаевна! — Здравствуй, Тимур! Проходи, присаживайся. Чаю хочешь? — Неа. Я дома недавно пил. — Тимур сел на диван. — Тогда ты поскучай немного. Я сейчас. — Спустилась в столовую, взяла из стенки вазу с любимыми конфетами этого негодяя — Мишка косолапый, вернулась в свою комнату. Дочка уже сидела на коленях Тимура, обхватив руками его шею и над чем-то громко смеялась. — Настя, — строго сказала, — иди в свою комнату. У нас с Тимуром серьезный разговор. Он скоро освободится и поиграет с тобой. Тимур, ты с ней поиграешь? — Конечно, — пообещал он. Настя слезла с колен Тимура и, понурившись, нехотя поплелась к себе в комнату. — Угощайся, — протянула я ему вазу. — Спасибо. Не надо. Че я маленький что ли, — засмущался он, но глаза при виде такого богатства заблестели. — А что, конфеты, по-твоему, одни маленькие едят? — Я высыпала конфеты ему на колени. — Спасибо! — Он стал рассовывать их по карманам. Я присела рядом. — Тимур, ты умеешь хранить тайны? — Конечно умею. — Тогда считай этот наш с тобой разговор очень большой тайной. Ясно. — Ясно, — кивнул он. Лицо его стало серьезным и очень ответственным. — Скажи, в последние дни кто-нибудь новый появлялся в поселке? — Да. Три сержанта. У двух вот тут, на погонах, три полоски, а у одного — две. Хозяин меня сам посылал за ними в казарму. — Бехтерев? — Ага. Он. — Это было ещё до приезда Татиева? — Ага. До приезда. — А мужчину в серой тенниске и джинсках не видел? — Это длинноносого? — Длинноносого? — озадачилась я. Никогда не замечала, что у Димы длинный нос. А, впрочем, Тимур, наверное, прав. Нос у моего любимого, действительно, немного того. — Да, длинноносого? — Видел, — ответил Тимур. — Это какой-то начальник. — Какой ещё начальник?! — удивилась я. — Ты что-то путаешь. — Ничего я не путаю, — обиделся парнишка. — Вы дом Мерзликина видели? — Какого ещё Мерзликина? — Ну, директора завода? — Нет, не видела, Ты ведь знаешь, что я не выхожу на улицу. А при чем тут дом директора завода? — А при том, — солидно ответил он. — Это самый хороший дом в поселке. Так вот, Мерзликина из него вытурили, а этого, длинносого, поселили, да ещё охрану поставили. Понятно? — Понятно, — пробормотала я, совершенно сбитая с толку. Я действительно ничего не понимала в происходящем. Почему он живет в лучшем доме, из которого к тому же выселили хозяина?! Неужели Дима ради меня пошел на сотрудничество с ними? Нет, это исключено. Зная его, как я могла только до такого додуматься. Тогда, что же? А побои на лице? Они ведь прямо свидетельствуют, что его били? Тимур считает, что его охраняют. Но это может также означать, что он под стражей. Как бы обо всем узнать? — Тимур, а ты видел на его лице синяки? — Ну. — Что — ну? — Ну, видел. — Отчего они появились? — А я почем знаю, — пожал он плечами. — Может, упал, а может, ещё че. — Хорошо. Спасибо тебе. Иди поиграй с Настей. А то она, наверное, уже заждалась тебя. Оставшись одна, я заметалась по комнате, не находя себе места. Я не знала, что происходит, но интуиция подсказывала, что Дима подвергается серьезной опасности. Как же ему помочь?! Господи, помоги, вразуми! А что если написать ему записку и передать с Тимуром? Он паренек ответственный, на него можно положиться. Пожалуй, я так и сделаю! Разыскала ручку, бумагу. Немного подумав, написала мелким, убористым почерком: Димочка, любимый мой! Сегодня видела, как ты проходил мимо дома и едва не рехнулась от счастья, и едва не умерла от страха за тебя. Прости, что тебя обманула. Но только я очень за тебя боялась. Но если ты здесь, значит, все знаешь. Как же ты меня нашел, мой хороший?! Что они собираются с тобой сделать? И что намереваешься делать ты? Напиши. Целую тысячу раз. Всегда любящая тебя Светлана. Свернула записку в маленький плотный пакетик и обернула скотчем. Позвала Тимура. — Тимур, ты смог бы передать записку тому длинноносому мужчине? — Конечно, — тут же охотно согласился он. — Но её не должна видеть ни одна живая душа. Понятно? — Да вы не волнуйтесь, Светлана Николаевна. Все сделаю, как надо, — заверил он меня. — Вот это записка, — я протянула ему пакетик. — Куда ты его положишь? Он взял его, повертел в руках, сказал: — А я спрячу его в плавках. Там никто не найдет. — Молодец! — одобрила я его решение. И лишь после того, как он ушел, подумала, что вовлекла паренька в серьезное и опасное мероприятие. И мне стало совестно и тревожно. Господи, пошли ему удачу! А ночью ко мне пришел Татиев. И пока он делал свое дело, надругаясь над моим телом, я лежала и думала о Диме. Раньше в такие минуты мне всегда хотелось убить Татиева. А сейчас я была совершенно равнодушна к происходящему. Татиев перестал для меня существовать. Наконец, он закончил свое дело. Встал, наотмашь ударил меня по лицу, сказал зло: — Сука! Ничего, дай срок, я сломаю твое упрямство. Я заставлю себя полюбить! — и вышел из комнаты. Какой жалкий и ничтожный человек, возомнивший о себе невесть что. Ему даже невдомек, что заставить полюбить невозможно. Утром я узнала, что он улетел в Москву и вздохнула с облегчением.

Глава одиннадцатая, Дронов. Телефонный разговор.

Иванов оказался прав. Владимир Полунин был убит выстрелом в затылок из его же табельного оружия. Его труп обнаружили мальчишки в березовом колке в двух километрах от поселка Пашино. Дежурная бригада, выехавшая на место происшествия, найдя в кармане пиджака служебное удостоверение, тут же сообщила генералу. Матвеев приказал мне съездить. Но, когда я приехал, то осмотр уже закончили и труп был отправлен в морг областной больницы. Я съездил туда, чтобы убедиться, что убит именно майор. Через полчаса я был в кабинете у Матвеева. — Ну, что там? — встретил он меня. — Все точно. Убит выстрелом в затылок. — Черт! Кто же это его? Я поведал генералу о том, как Иванов предсказал убийство Полунина и обо все другом. К концу моего рассказа Матвеев был чернее тучи. — Самое скверное во всем этом то, что Иванов окажется прав во всем. Умен он. Очень умен. Недаром о нем ходят легенды. Такому аналитическому уму можно только позавидовать. Да, что же нам-то с тобой делать? Ждать пока с нас начнут головы снимать? Иной перспективы для нас я не вижу. А ты как считаешь? — Сергей Иванович просил узнать более подробно о Тонкове, — напомнил я шефу. — Да-да, я помню. Но только вот как это сделать? Не будешь ведь спрашивать Крамаренко, кого вы, мол, к нам прислали, верно? — Может быть позвонить Полищуку? — Это идея. Он наверняка сам заинтересовался этим Тонковым. Сейчас мы это организуем. — Он снял трубку, набрал номер. — Андрей Григорьевич, добрый вечер! Матвеев беспокоит… Это у вас день. А у нас уже вечер. Помнишь я тебе говорил о вашем представителе майоре Тонкове?… Да-да, Павел Владимирович. Ты что-нибудь о нем узнал?… Так-так… Так он прямо оттуда переведен к вам?… Ясно… Да нет. Просто хотели знать, что он за человек. Большое спасибо за информацию. Генерал положил трубку. Закурил. После длительной паузы, сказал: — Служил он в Дальневосточном упралении. Два года назад выполнял специальное задание в Чечне. Оттуда переведен в Москву. Вот все, что удалось о нем узнать. В отделе Краморенко работает недавно. — Матвеев погасил сигарету в пепельнице. — Что собираешься делать, Юрий Валентинович? — Хочу помочь ребятам выйти на исполнителей убийств. Если в ближайшее время мы их не найдем, то мое дело труба. — Это точно, — согласился шеф. — Это ты правильно решил. В это время дверь открылась и в дверях показалась секретарь генерала Наташа. — Владимир Яковлевич, там Краморенко звонит. Что ему сказать? — Спасибо. Я возьму трубку. — Когда за секретарем закрылась дверь, Матвеев невесело усмехнулся, — Похоже. ты накаркал. Начинаются разборки. — Он снял трубку и нажал на клавишу, включив динамик, чтобы я смог слышать разговор. — Здравствуй, Дмитрий Васильевич! Рад тебя слышать! — А вот мне тебя совсем, понимаешь, слышать не хочется! — сразу заорал Крамаренко. — Все благодушествуешь! У тебя буквально под носом черт знает что творится, а ты благодушествуешь?! — Что же у меня такое произошло? — деланно удивился Матвеев. — А то ты не знаешь? — Может быть у вас более обширная информация? — Ты что, издеваешься?! Почему сразу не доложил, что у тебя убит сотрудник? Быстро работает этот Тонков, — невольно подумал я. Но как он узнал об убийстве? Впрочем, он об этом знал еше утром. — Только-что собирался. Но, похоже, меня опередили, насмешливо проговорил генерал. — Ерничаешь?! — Как я могу, Андрей Григорьевич?! Я ведь не пацан, чтобы не понимать, с кем разговариваю. — Ну-ну… Смотри, допрыгаешься, генерал, — с угрозой в голосе проговорил Краморенко. — Чтобы сегодня же подробная докладная об осбтоятельствах этого ЧП лежала у меня на столе. Понятно? — Хорошо. — Завтра к вам вылетает комиссия, чтобы разобраться на месте. Кстати, кто кроме тебя знал о приезде Тонкова? — Я же вам докладывал. Пополковник Дронов. — Он должен был и контактировать с ним? — Да. — Этого Дронова до окончания заседания комиссии от должности отстранить. — Не могу, Андрей Григорьевич. — Это ещё почему?! Опять своевольничаешь, мать твою! — Потому, что он с сегодняшнего дня находится в отпуске. — Генерал весело мне подмигнул. — Ну-ну… С огнем играешь, Володя. Смотри, как бы потом жалеть не пришлось. — Это как тебя понимать прикажешь? Ты что, угрожаешь мне? — Скорее — предупреждаю… Тонкову предоставить полный карт-бланш, оказывать всяческое содействие. Он должен знать всю оперативную обстановку в вашей области не только по нашему ведомству. Понял? — Но мы не можем вмешиваться в оперативную деятельность милиции без согласия их руководства. — Такая договоренность с МВД имеется. В ваше управление милиции уже направлено письмо. Ясно? — Так точно. — мрачно проговорил Матвеев. — Вот и хорошо. До свидания! — До свидания. — Генерал положил трубку. Многозначительно посмотрел на меня. — Слышал? — Слышал. — А ты говоришь… — Долго смотрел в окно невидящим взглядом. С болью в голосе проговорил: — Ничего не понимаю! Раньше все было четко: вот они — свои, вот — чужие. А сейчас все смешалось. От каждого можно подлянки ожидать. Порой, веришь, хочется все бросить к такой матери и уйти на пенсию. Устал… Неужели они, эти краморенко, настолько сильны? Неужели на них нет никакой управы? — Против них, товарищ генерал, можно бороться имея на руках конкретные факты. А у нас их пока-что — увы. — Так добудьте эти факты. — Мы постараемся, товарищ генерал. А в отношении моего опуска вы пошутили? — Нет, совершенно серьезно. Ты хочешь, чтобы я этим… собоственными руками подарок сделал? Не дождутся! На вот, — он положил передо мной лист бумаги, — пиши заявление на отпуск с сегодняшнего дня. И чтобы я тебя в управлении не видел. Понял? — Понял, — улыбнулся я хитрости генерала. — Ты что улыбаешься. Мне кажется, что поводов для улыбок у тебя явно недостаточно. — Ничего, что-нибудь придумаем. — Вот-вот, думай, мыслитель. А у меня от этих дум уже голова расскалывается. Когда вернулся к себе в кабинет, то вспомнил, что в Дальневосточном управлении работает мой давний знакомый Борис Митяев. Мы с ним познакомились лет восемь назад на кустовом совещании и с тех пор старались не терять друг друга из виду. Он даже как-то гостил у меня. Надо расспросить его о Тонкове. Но у них уже два часа ночи. Борис наверняка спит. Надо не забыть позвонить ему завтра утром. Поскольку, мне приказано с завтрашнего дня не появляться в управлении, необходимо доделать все текущие дела, подобрать, как говориться, хвосты. Вышел я из управления, когда над городом уже сгущались сумерки. Было по летнему тепло, даже душно. Фигурально выражаясь, сумерки сейчас сгущаются не только над нашим городом, а по большому счету — над всей страной, а то и — планетой. Факт. Сможем ли мы переломить ситуацию, покажет время.

Глава двенадцатая : Важная встреча.

Весна в этом году в столице также, как и на Кавказе, выдалась холодной и слякотной. Население столицы и её многочисленные гости бродили по городу с хмурыми и озабоченными лицами. Может быть, виной тому была погода, а может быть авитаминоз, мучивший людей весной. Врочем, не все были в плохом настроении. Были люди, которые в любое время года не испытывали недостатка в витаминах. А погода… Как говорится: У природы не плохой погоды. Каждая погода — благодать. Вот именно. Хмурыми дождливыми вечерами хорошо, к примеру, посидеть у жаркого камина, выпить рюмку-другую хорошего коньяка, выкурить сигару и пофилософствовать о смысле бытия. Хорошо! А то посидеть с близкими тебе по духу и образу мыслей людьми в каком-нибудь приличном ресторане, послушать хорошую музыку, поспорить о новой постановке Хованщины в Большом, выплеснуть бродившие в душе сомнения на окружающих. Замечательно! Одним из таких людей был Виктор Ильич Сосновский — президент огромной нефтяной корпорации Юнон, совладелец ряда крупных коммерческих банков, держатель основного пакета акций телекампании, учредитель газеты Взгляд в будущее и журнала Последний шанс и прочая и прочая. Кроме того, он был одним из многочисленных советников президента страны по экономическим вопросам. По столице ходили упорные слухи, что Виктор Ильич располагает убийственным компроматом на ряд виднейших политиков. Поговаривали даже, что у него под колпаком сам президент. Имели эти слухи под собой основу или нет, автор не знает. Однако, удачливость Сосновского в делах наводила, порой, на определенные размышления. На вершину делового и политического олимпа Виктора Ильича вынесла волна, поднятая перестройкой. До этого он работал старшим научным сотрудником в одном из научных учреждений Москвы и ничем особенным похвастать не мог. Но с началом перестройки быстро понял, что пришло его время и смело ринулся осваивать дикий рынок. И уже через несколько лет стал одним из самых уважаемых граждан новой перестроившейся России. Внешность Сосновского… Вот с внешностью ему явно не повезло. Наградив Виктора Ильича большим изворотливым умом, Создатель обидел его в физическом совершенстве. И здорово, надо сказать, обидел. Рос он хилым и невзрачным. Обеспокоенная мама, пичкала сына витаминами и таскала по врачам. Посмотрите, доктор, — озабоченно спрашивала она очередного эскулапа. — Мне кажется, что у него рахит. Тот долго мял руками тщедушное тельце мальчика, простукивал, выслушивал, а потом говорил: Никакого рахита у него нет. Как — нет? Тогда отчего же он такой? Врач глубокомысленно смотрел на потолок и, прочтя там удачный ответ, заявлял: Конструкция такая. Вы что, издеваетесь! — возмущалась экспансивная мама. — Какая еще, к черту, конструкция! Он что вам — луноход?! Все старания матери Сосновского оказались напрасными. К тридцати пяти годам волос почти покинул огромный гладкий и блестящий череп Виктора Ильича и он стал совсем походить на того Сосновского, который впервые взглянул на нас с телевизионных экранов, чтобы навсегда там остаться и учить нас жить. Итак, внешность Сосновского была самая, что ни есть, зауряднейшая. Был он маленького росточка с развитым туловищем и короткими ножками. На этих ножках он научился так шустро бегать по различным кабинетам и офисам, что иной спринтер мог бы позавидовать. Огромная голова Виктора Ильича с круглыми черными, постоянно бегающими глазками, острым носом, маленьким ртом, и массивной челюстью, могла бы вызвать улыбку, но вызывала, в зависимости от политических убеждений и пристрастий людей, у кого — симпатию и уважение, у кого — ненависть и раздражение. Что не говорите, а положение в обществе многое значит. Человек же, впервые увидевший Виктора Ильича, мог принять его за метрдотеля третьеразрядного ресторана, мелкого биржевого маклера, журналиста бульварной газетенки, да к тому же, с подмоченной репутацией, за шута, злодея, убийцу, женоненавистника, сатира, наконец. Но ни у кого, даже с буйной фантазией, не возникла бы мысль, что перед ними порядочный человек. Слово порядочность внешность Виктора Ильича напрочь отторгала, как отторгает организм инородный предмет, случайно в нем оказавшийся. Телефонный звонок Руслана Татиева нашел Сосновского в офисе фирмы Юнона около часа пополудни, когда проголодавшийся служилый люд уже потянулся на обед. — Виктор Ильич, привет! — услышал Сосновский голос своего кавказского друга. — Надо срочно встретиться. Прежде все их встречи заранее оговаривались. Незапланированный приезд в Москву Татиева и, звучавшая в его голосе тревога, насторожили Виктора Ильича и обеспокоили. — Слюшай, это, дорогой! Ага. Зачем такой спешка, да? — воскликнул он с кавказским акцентом. Всегда, когда разговор принимал слишком серьезный характер, Сосновский старался перевести его в шутливое русло. Но Татиев шутки не принял, либо не понял. — Есть причины. Это не телефонный разговор, — серьезно проговорил. Виктор Ильич посмотрел на часы. — Ну, ты это… даешь. Как с цепи, ага. Ладно, кхе-кхе, в Праге, в два. Подскочу. — Нет, в Праге нельзя. — Это ты почему это?! — удивился Сосновский. — Потом объясню. Встречаемся в кафе Отдых на Нахимовском проспекте. — Что так почему? Далеко почему? — Так надо. — Где оно хоть? — Недалеко от метро Нахимовский проспект. Да, проверь, чтобы за тобой не было хвоста. — Чего?! Очумел, да? Какого ещё этого?! — не на шутку встревожился Сосновский. — Ты совсем что ли?… Перегрелся на солнце, ага, в своем этом? Какого хвоста? — Обыкновенного, — сердито ответил Татиев. — Дай задание своим шавкам, чтобы проконтролировали. — Выдумываешь, — пробормотал Виктор Ильич, совершенно сбитый с толку поведением Татиева. Голос, помимо его воли, предательски дрожал. — Ладно, буду, ага. От этого непонятного и неприятного разговора руки Сосновского настолько взволновались, что телефон никак не хотел попадать во внутренний карман. Виктор Ильич по природе своей был трусом и страшно не любил нестандартных ситуаций. А сейчас, похоже, ситуация была именно такой. Руслан Татиев был в кафе без пяти два, Сделал заказ и теперь ждал Сосновского, поглядывая на дверь, ведущую в зал. Это кафе он облюбовал двенадцать лет назад, когда ещё работал в республиканской прокуратуре и проходил в Москве обучение в Институте усовершенствования руководящих работников органов прокуратуры, расположенном неподалеку. С того времени здесь мало что изменилось. Те же столики, застланные старомодными белыми скатертями, та же негромкая задушевная музыка и те же официантки в нарядных кружевных передниках. Кстати, с одной из них он имел небольшую интрижку, закончившуюся у черта на куличках, на какой-то подмосковной даче. Интересно, работает ли она сейчас? Как же её звали? Ни то Марина. Ни то Ирина. Нет, не помнит. Наконец, в дверях увидел Сосновского и помахал ему рукой. Смотрел на приближающегося патрона с чувством брезгливости. Рождает же природа этакое чудо? Любое человеческое уродство вызывала у Руслана Мансуровича глухое раздражение. И этот вот орангутанг — однин из могущественный людей страны?! — невольно подумал он и полуприкрыл глаза, чтобы ненароком не выказать Сосновскому свои мысли. Тот подошел, поздоровался с ним за руку, сел за стол, спросил: — Ты сделал этот…заказ? — Да, — кивнул Татиев. — А что ты, того, по телефону? Шутил, или как? — Какие тут шутки, когда на полном серьезе. — А чего у тебя там.. Стряслось чего? — Да, похоже стряслось-то ни у меня — там, а у тебя — здесь, — усмехнулся Руслан Мансурович. Сосновского очень возмутили эти слова. — Ты это…того. А то совсем, понимаете ли… Ага. Кхе-кхе… Совсем…обнаглел. — Вадим Ильич и так не был оратором, а когда сильно волновался, так и совсем ничего не получалось, говорил с частыми паузами, обогащая речь междометиями и словами-паразитами. Понять его в такие моменты было очень трудно. — Сам ты обнаглел, — недобро сверкнул глазами Татиев и рассказал Сосновскому все, что произошло в поселке. Лицо у Виктора Ильича после этого рассказа заметно посерело, черные круглые глазки метались от предмета к предмету и никак не могли зацепиться за что-то конкретное. Татиев видел, что патрон здорово струсил и невольно подумал: Нет, я бы тебя, дорогой, в разведку не взял. Хреновым бы ты был напарником. Впомнил, как года четыре назад, когда патрон ещё не был тем, кем есть сейчас, они пьянствовали в гостинице. Крепко, надо сказать, тогда нагрузились. Речь зашла об известных политиках. Пьяный Сосновский воскликнул: Вот они где все у меня! — сжав маленький кулачок, он грохнул им по столу. И сейчас, наблюдая за ним, Татиев внутренне усмехнулся: Не такой уж ты и крутой, каким хочешь казаться! Вдруг, глазки Сосновского увидели перед собой Татиева и на какое-то время зацепились за него. — В каком, ты… это самое. Кхе-кхе. Ага… Он работает?… Отделе работает? — Я же говорил, в особом, занимающимся политическим сыском и прочими подобными вещами. — Ну да. Ага… А что же мои парни, это самое… Чего ж они об этом отделе ничего мне… Странно. — При чем тут твои парни? — Ну, не совсем это самое… мои. Ага… В охране у меня прежде… Кхе-кхе… А теперь в ФСБ. — Твои бывшие охранники работают в ФСБ?! — удивился Руслан Мансурович. — Ну, — кивнул Сосновский. — А они мне ничего… это самое… про этот отдел. Странно. — Откуда твои парни могут знать про этот отдел? Ведь этот подполковник ясно сказал, что отдел особый, секретный. Его даже нет в штатном расписании. Знает о нем лишь узкий круг лиц. Понятно? — Ну да… Это конечно… А как, говоришь, это…его фамилия? — Кольцов Павел Иванович. В это время официантка принесла заказ и принялась выставлять на стол рыбные ассорти, мясные салаты, люля-кебаб с картошкой фри и бутылку Сапирави. Оба собеседника были порядком голодны, а потому решили отложить на время разговор и принялись за обед. Насытившись, Виктор Ильич заметно успокоился и вероятно, вспомнив, что в школе по русскому языку и литературе имел исключительно пятерки, стал говорить более связно. — А как фамилия этого начальника, ага, отдела? — Генерал-лейтенант Сластена Олег Михайлович. — Странная, это, фамилия какая? — А то мало странных фамилий, — возразил Татиев. — Это ты тоже правильно, ага. — Сосновский на время задумался. — А может это, того, обыкновенный, ага, мент? Цену себе того? Набивает цену? — Не надейся, — усмехнулся Татиев. — Можешь мне поверить, я разбираюсь в людях, вижу кто из них чем дышит, кто есть кто. Мой заместитель Тагир Бахметов… Да ты его знаешь. — Ага, — подтвердил Сосновский. — Толковый, ага, мужик, настоящий этот… джигит. — Он сразу понял откуда этот козел к нам пришел. Стали пытать. А он ни гу-гу. Парни Тагира туго дело знают — любому язык развяжут. Чуть было не убили. А он мало того, что молчал, никакой информации до встречи со мной им не выдал, а ещё над ними же издевался. А ты говоришь — мент? Большой человек на нас вышел. Что думаешь делать? — А что тут, — пожал плечами Виктор Ильич. — Посоображать, того, надо. Вот что хорошо получалось у Сосновского, так это — соображать. Мыслил быстро и эффективно, будто компьютер. Схватывал проблему налету, раскладывал на возможные варианты, взвешивал все за и против и выдавал ответ, как правило, безошибочный. Вот и сейчас, он весь ушел в себя. От напряженного мыслительного процесса у него даже вздулись на лбу вены, а маленькие глаза его вспыхивали, как глазок компьютера. Наконец, напряжение спало с его лица. Оно смягчилось, разгладилось, на тонких губах заиграла добрая, как у сатаны, покупающего душу грешника, улыбка. Стало ясно, что он чего-то там насоображал. Приободрился и, глядя на Татиева с нежностью и любовью, спросил: — Там, это… Вино еще, того? Руслан Мансурович взял темную бутылку, встряхнул. — Есть немного. — Наливай, ага. Татиев долго небольшими порциями, боясь обидеть патрона и не обделить себя, разливал вино. Налилось по половине бокалов. — За что будем пить? — спросил он, беря свой бокал. — Так за эту… За удачу! — ответил Сосновский, улыбаясь. Выпили. Руслан Мансурович вытер салфеткой губы. Закурил. Выжидательно посмотрел на патрона. — Ну, что удумал? Рассказывай. Тот показал пальцем на табличку на стене: У нас не курят. — Это ещё осталось от старых времен, — усмехнулся Татиев. — Нам теперь везде все можно. Я слушаю. — А что они, того, кхе-кхе, знают обо мне, ага? Этот не говорил? — Не говорил. Но, думаю, немного. Иначе бы они ко мне за помощью не обратились. — Вот и я тоже того, — ещё более приободрился Виктор Ильич. — Ты все о себе, — недовольно проворчал Татиев. — Скажи, мне-то что делать? Как поступить? Сосновский хитро прищурился, смешно надул щеки. — А чего уж тут… Ничего тут не того. Соглашаться надо. Прямые брови Татиева удивленно взлетели вверх. — Не понял? Объясни. — Я говорю, ага, принимать надо предложение этих. — Но ведь им нужна информация. Где же я её возьму? — А я тебе её, того, предоставлю. — У тебя что, на каждого, который их интересует, есть компромат?! — удивился Руслан Мансурович. — Ага. На каждого, — подтвердил Сосноский. — А как же. Этих-то, которые… Политиков. Мы с удовольствием. Отработали уже. Не нужны больше, ага. Да и деловых тоже. Много слишком стало, того. Толкаются. — Ну, ты и сволочь! — восхищенно проговорил Татиев. Сосновский тонко по-бабьи захихикал, будто услышал лучшую похвалу. Смеялся долго, до слез. — А как же, Руслан. Нынче время такое: не обманишь — не проживешь. Ага. Каждый твой друг сегодня — это потенциальный враг завтра. Поэтому, дружба дружбой, а компромат только твой. Понял? — произнеся эту немыслимую для себя фразу, Вадим Ильич горделиво выпрямился, даже, казалось, подрос. Знай, мол, наших! — Но ведь они и о тебе требуют информацию? — И обо мне. А как же… — Похоже, запаса красноречия хватило у Сосновского ненадолго. — Какую-нибудь, это, мелочевку, ага. Пусть потреплют по телевизору того, этого. Лишний раз. Фамилию мою. Пусть. Я привык уже. — Мелочевку?! — рассмеялся Татиев. — Да за такую мелочевку, дорогой, в прежние времена тебя бы с привеликим удовольствием шлепнули. Уж, о ком, о ком, а о тебе мне есть что рассказать. Лицо Сосновского стало медленно наливаться красным, тугие щеки задергались, как у сторожевого пса, — вот-вот зарычит. — Ты это, того… Брось! — Он погрозил Татиеву пальчиком. — Забыл, кто из тебя человека…этого самого? Кхе-кхе… Кто на одной Чечне, ага… сколько баксов? Забыл? Оружие вагонами… Забыл? — Не надо ля-ля! А то ты на этом деле меньше меня заработал, да? Уж кто, кто, а ты ручки погрел. Факт. — Ты, Руслан, это… М-мудак! — гневно воскликнул Виктор Ильич и даже засучил кулачками от возмущения, будто хотел непременно нокаутировать Татиева за его паскудство. — Вот и делай, понимаете ли, людям… Добро людям. Делай. Ага… Ты и сейчас, того. — Ты на кого это кулаки, выпердыш?! — стал заводиться Руслан Мансурович. — Сейчас тресну по кумполу, и ноги протянешь. Сейчас, того! — смешно передразнил он Сосновского. — Да сейчас я оружие своим джигитам бесплатно раздаю. Понял? Откуда сейчас у людей деньги, чтобы за него платить? — Вот токо этого, не того… Не надо этого. Кхе-кхе. За бесплатно он, ага. Может и эту, наркоту, за бесплатно?… И, потом, того… Что это за оружие, если не того… если не стреляет, ага? — А ты хочешь, чтобы стреляло, да?! Хочешь, чтобы братья Татиевы возглавили новую бойню на Кавказе?! Чтобы свои поганые руки погреть на новом пожаре?! — Руслан Мансурович дотянулся через стол до Сосновского, схватил за грудки и принялся трясти, будто грушу. — Да я тебя, ублюдок, собственными руками! Понял?! Виктор Ильич не на шутку струхнул, побелел лицом, его черные глазки ещё более округлились и едва не выскочили из орбит от ужаса. Таким разъяренным красавца-кавказца он ещё не видел. Такой убъет и не заметит. — Руслан!.. Руслан, ты чего это, ага, в натуре, — от велнения Сосновский перешел на блатной жаргон. — Пошутил я!… Ну! Успокойся. Тот опомнился. Отпустил патрона. Откинулся на спинку стула. Что это со мной?! — удивился. Нервы стали совсем ни к черту. Отчего-то вспомнилась Светлана. Это все из-за нее. Она ему уже все нервы поистрепала. Кто же знал, что курортная интрижка, обернется такой бешенной страстью. Удивительное дело — чем холодней она была с ним, тем больше он её любил и желал. Добром это не кончится. Это точно. Это все из-за нее. Точно. Хорошо еще, что Сосновский оставил своих волкодавов на улице. А то бы от него, Татиева, сейчас одно мокрое место осталось. — Извини, патрон! — пробормотал он покаянно. — Сам не знаю, что это на меня нашло. Извини! Сосновский быстро успокоился, повеселел. Даже позволил себе пошутить: — Мы с тобой, это… Одной веревочкой того… Если что, вместе сидеть, ага. — Это точно, — согласился Татиев. — Значит, говоришь, соглашаться с предложением Кольцова? — Погоди… Кхе-кхе… Не спеши. Проверить ещё надо… Какой он срок, того? — Неделю. — Вот, через неделю и скажешь… Подумать надо, ага… Как его, того… Использовать. — Кого?! — удивился Руслан Мансурович. — Ну этого…твоего. Из ФСБ… Как его использовать. — Что значит — использовать? Может быть объяснишь? — Ну, что б польза была… Для нас польза. Понял? — И как же ты это собираешься сделать? Сосновский вновь захихикал. — А мы это… С теми, кто нужен, ага, им, сдадим, того-этого, кто не нужен нам… Кто под меня копает. — У тебя и на них есть компромат? — Сделаем, ага. — Но ведь потом липа обнаружится? — А это уже не мы… За это пусть они. Пусть ФСБ отвечает. — Ну, ты и гад! — вновь восхищенно воскликнул Татиев. — А как же! — с гордостью ответил Виктор Ильич.

Книга вторая: Лиха беда — начало.
Часть первая: Логово.

Глава первая: Говоров. В Москву, в Москву!

Итак, мы совершили побег. Все прошло без сучка и задоринки. У Тучи не возникло и тени подозрения, что перед ним крутят спектакль, не появилось ни малейшего желания пощупать пульс у плавающего в крови трупа. Недаром мы со старшим лейтенатом Виталием Поспеловым почти месяц репетировали сцену его убийства. Старый кореш Ступы Илья Найденов по кличке Сопатый был таким же мерзким и противным, как его кличка. Точно — сопатый. И до того, хмырь, подозрительный, что спасу никакого от него не стало. А кто это? А что это? А это почему? А то зачем? Заколебал! Чувствую, что начинаю уже нагреваться до температуры накала вольфрамовой дуги. Плюнь — зашиплю. Плесни ковш воды — взорвусь. Еще чуть-чуть и начну распадаться на молекулы и атомы, а тогда… Даже трудно предствить, что будет тогда. — Послушай, Гораций, сунт цэрти дэниквэ финэс! — сказал возмущенно. Сопатый разом превратился в светофор, работающий в дежурном режиме, — таращит на меня глаза, хлопает белесыми ресницами, а во взгляде сплошная безнадега. — Туча, это че это он? — обратился он за помощью к другу. — Это он по каковски? — А ты у него сам спроси, — смеется тот, любовно на меня глядя. — Ты че сказал, кент? — злобно засипел на меня хозяин. — Я сказал, что всему есть определенные границы. Ты, Сопатый, из-за своей подозрительности скоро человеческий облик потеряешь. Станешь каким-нибудь гориллой или, того хуже, — Змеем Горынычем, С Сопатым после этих слов произошла настоящая истерика. Он подпрыгнул чуть ли не до потолка, рванул ворот рубахи, раздирая её надвое, забегал по комнате, забрызгал слюной, задергался костлявым телом, завихлял тощей задницей, истошно завопил: — Туча, не верь этому Валету! Сука он! Падлой буду, — Сука! Он всех нас заложит, ментам сдаст. Не верь ему, Туча! — Ты что это мне тут концерты, козел?! — строго сказал Туча. — Забыл, как я тебя от них отучил? Могу повторить. Сопатый сразу же стал смирным и послушным. Боязливо прядя ушами, сел на краешек дивана, сложил ручки на коленях. Прямо-таки, пай-мальчик, да и только. — Валет! — хмыкнул Туча. — Этот Валет на моих глазах матерого стражника завалил, будто хряка. Ты, в сравнении с этим парнем, сам Валет, дешевка, шнырь, не более того. И если я о нем от тебя что-нибудь подобное услышу — пасть порву. Ты меня знаешь. Я просто так никому ничего не обещаю. — Обижаешь, Туча, — униженно промямлил Сопатый. — Мы ведь с тобой… — Молчать! — перебил его Туча. — Я тебе слова не давал. После этого Сопатый стал передо мной откровенно заискивать, и стал ещё противнее, чем был прежде. Все это он делал из-за боязни перед Тучей. Видно, Ступа недаром носит такую кличку. Я поинтересовался: — А как ты его отучил от подобных концертов? — Кого? — не понял Ступа, занятый своими мыслями. — Сопатого? — Ах, Сопатого… Заставил парашу выпить. Я предствил эту картину и меня стало подташнивать. — Ну ты даешь! И он выпил? — А куда бы он делся, — усмехнулся Туча. — А если бы, к примеру, отказался? — Это исключено. — Ну, а вдруг? — Тогда бы его утопили в этой самой параше. — Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. Назидательно проговорил: — Пойми, сынок, во всяком деле, а нашем — в особенности, нужны порядок и дисциплина. Иначе нельзя. Иначе не выжить. Поэтому, каждого, кто нарушает наши законы, посягает на дисциплину, нужно давить без пощады, будто гниду. Очень хорошо это запомни. А вот жена Сопатого Настя, молодая шалава, которую я вначале принял за его дочь, от меня, фигурально выражаясь, тащилась. Крепкая и ядреная, как спелое яблоко, надкуси — сок брызнет, с круглым глазастым лицом, она звонко смеялась над каждой моей глупостью и без перерыва на обед демонстрировала мне свои внушительных размеров прелести. По всему, она уже выпила все соки из пожилого мужа, а теперь мечтала разговеться молодым постояльцем. Похоже, что Сопатый меня невзлюбил именно из-за нее. Однажды, когда её муж утром ушел по делам, а Ступа ещё продолжал храпеть в соседней комнате (он раньше одиннадцати не просыпался), Настя прошмыгнула в мою комнату, игриво, но с нервной дрожью в голосе, проговорила: — А я думала, что вы уже встали?! Как же вы, мужики, любите поспать. — Это, Настя, в нашем незавидном положении единственное благо. — Ну, отчего же. Можно поискать и кое-что получше, — блудливо рассмеялась она и, покачивая крутыми бедрами, прошла к окну и задернула теневые шторы. Кроме короткой и прозрачной комбинации, под которой волновалось от недостатка мужского внимания её ядреное тело, на ней ничего больше не было. Но все это для меня было слишком большим, чтобы вызвать желание. Нет, после вынужденного более чем полугодичного поста, я бы конечно мог. Но я находился на задании. И этим все сказано. Нас, бойцов невидимого фронта, не смутили бы и прелести самой Венеры, не говоря уже о какой-то мордастой и наглой пастушке. Квидквид агис, прудэнтэр агас эт рэспице финэм (что бы ты не делал, делай разумно и не упускай из виду цели). Вот именно. На том стоим и стоять будем! Не дождавшись моего приглашения эта воинствующая Валькирия растерялась, видно, подобного в её практике ещё не было. Но она пришла сюда с твердым намерением победить и вдоволь насладиться моей молодецкой кровушкой, и просто так от задуманного отказываться не желала. Поэтому, подошла к кровати и, откинув край одеяла, дрожащим от нетерпения плоти голосом проговорила: — Замерзла что-то. Я у тебя погреюсь? — Что ж ты, Настя, как в общественный туалет — без стука и приглашения? — спросил насмешливо. — Но даже там сейчас требуется плата. Она поняла мои слова буквально. Сказала с предыханием: — Я согласна. Сколько? — А нетерпеливая её рука уже продвигалась под одеялом в нужном направлении. — У тебя, милая денег не хватит, — рассмеялся я. Но затем мой голос совсем погрустнел, стал печальным-печальным: — Только напрасно все это. Я импотент. — Врешь!! — не поверила она. Но вот рука её достигла интересующего предмета. Настя даже вздрогнула от неожиданности. Затем разом обмякла и со слезами в голосе проговорила: — Надо же горе-то какое! — Села на край кровати, сочувственно спросила: — И давно это у тебя? — С тех самых пор как Ватикан проклял, — тяжко вздохнул. — Как так?! За что? И я поведал ей байку о монашках. Она всему поверила. Долго ахала и охала. — Ты, Аббат, не горюй шибко. Говорят, что сейчас это лечат. После этого у нас сней установились дружеские доверительные отношения. Понимая, как мне больно смотреть на женскую плоть, она больше не демонстрировала свои прелести. А через месяц Туча произнес заветные слова: — Завтра, Витя, едем в Москву. Надеюсь, что там мы не будем скучать без дела. В Москву, в Москву! — возликовала моя душа. Наконец начинается настоящая работа.

Глава вторая: Беркутов. Никто не сравнится с Ма-

тильдой моей.
Теперь я жил, как кум королю и сват министру, в роскошном доме, валялся на мягкой кровати, где даже мое измочаленное и вконец истерзанное тело успокаивалось и вело себя вполне пристойно, и буквально объедался не столь калорийной, как очень белковой пищей кавказской кухни. Сторож был приставлен ко мне скорее для порядка, чем для охраны. Все равно бежать здесь некуда, да и, если разобраться, незачем. Не для того я сюда с таким трудом попадал, чтобы тикать отсюда. Сегодня прошелся мимо королевского замка. Смотрел на его окна, а бедное мое сердце гулко стучало в груди и ждало чуда: А вдруг! Вдруг, раскроются створки окна и из него выпорхнет моя любимая, прильнет к моей груди и скажет тихо: Здравствуй, мой родной! Как я счастлива, что ты меня нашел! Но створки не распахнулись, и из окна никто не выпорхнул. И меня стали мучить сомнения — здесь ли Светлана? Как бы это узнать, у кого спросить, чтобы не вызвать подозрений? Мой часовой, вероятно, получил указание со мной не общаться, поэтому, все мои попытки вступить с ним в контакт, игнорировал. В скверном настроении вернулся я с прогулки. Выпил стакан сухого вина, лег на диван и стал думать невеселые думы. Положение мое было, надо прямо сказать, незавидное, если не сказать больше. Недельная передышка, которую я с таким трудом выторговал, закончится. А что дальше? Возможные последствия трудно предугадать. Но я был отчего-то уверен, что они будут для меня безрадостными. Интересно, поверили ли мне? Если учитывать, что они уже были в плену версии, что я агент ФСБ, то должны поверить. И теперь в московских властных кабинетах идет лихорадочная работа по проверке подполковника особого отдела ФСБ Кольцова Павла Ивановича? Пусть ищут хоть до морковкиного заговенья. Найти этого подполковника им будет также легко, как блоху на бескрайних просторах Аравийской пустыни, где блохи вымерли ещё задолго до первого тысячелетия нашей эры. Но если на них работает сам начальник ФСБ (а такой вариант вполне возможен), то моя авантюра очень скоро закончится, и закончится для меня весьма плачевно. Определенно. Но будем уповать на небеса и надеятся на лучшее. Ничего другого в моем положении придумать невозможно. Визуальный осмотр местности подтвердил, что я попал в логово производителей и торговцев белой смертью — героина. Два длинных одноэтажных здания из силикатного кирпича, сравнительно недавней постройки, больше похожие на лабораторные корпуса, со своей котельной, обнесенные забором из колючей проволоки — говорили за эту версию. Для изготовления героина используется опиум сырец местного производства. Однако, не исключено, что опиум доставляется вертолетом или вертолетами из других мест. На западной окраине долины я видел большой ангар и бетонированную вертолетную площадку перед ним. Короче, дело здесь поставлено с большим размахом. Не исключено, что героин — не единственный источник дохода. Поживем — увидим. Щебеночный завод существует для прикрытия основной деятельности. К тому же, он упрощает вывоз наркотиков с территории базы. Удобно. Похоже, что используют бесплатную рабочую силу. Черную работу здесь выполняют в основном русские парни — бывшие защитники Отечества. Большинство из них донашивали солдатскую форму. Представляю, что сейчас твориться с их родителями. И все это существует почти легально. Кошмар! Власти настолько напуганы Чечней, что бояться малейшего конфликта. Вдруг, я явственно услышал какой-то странный звук. Что это такое?! Будто мышь скребется. Вскочил, огляделся и увидел в окне любопытную симпатичную физиономию паренька-кавказца лет двенадцати. Я его уже видел в поселке и потому, каким недобрым взглядом он на меня посмотрел, тут же окрестил его Хаджи Муратом. Паренек маячил мне руками, вызывая на улицу. Сердце учащенно забилось, предчувствуя приближение великой радости. Я кивнул и направился к выходу. — Я в туалет, — сказал своему стражнику. Он молча кивнул. За все время я ещё не услышал от него ни одного слова. Для видимости зашел в туалет и тут же незаметно выскользнул из него, свернул за угол дома, где увидел неожиданного гостя. Лицо его было серьезным и сосредоточенным. Оглядевшись по сторонам, как делают это все разведчики в мире, он запустил руки под ремень брюк и через мгновение вытащил небольшой бумажный пакет, прошептал, как опытный заговорщик с большим стажем конспиративной работы: — Это вам. Я уже понял, от кого это послание, и готов был расцеловать этого симпатичного мальчугана. — Спасибо тебе!… Тебя как звать? — Тимуром. — Ты книжку про Тимура читал? — Ага. Читал. — Ты очень похож на того Тимура. — Нет. Тот был русским. — Какая разница. Национальность здесь значения не имеет. — Имеет, — убеждено проговорил он. — Спасибо тебе, Тимур! Ты её видел? — Кого? — Светлану? — Светлану Николаевну? Конечно видел. А как бы у меня оказалась эта записка? — Тимур был не по годам серьезен. Из него, наверное, вырастит большой философ. У него наверняка есть родители. Жаль! Я бы с удовольствием его усыновил. — Ты подождешь, пока я напишу ответ? — Нет. Я приду завтра утром, — ответил Тимур и, с чувством исполненного долга на симпатичном лице, удалился. Заимствуя опыт паренька, сунул драгоценный пакет в плавки. Так, на всякий случай. Вдруг, этому молчуну втемяшиться в голову меня обыскать? Я не мог рисковать. Не имел права. Вернулся в дом. Стражник что-то сосредоточенно жевал и задумчиво смотрел в синеющую даль. Вероятно, обдумывал свою дальнейшую жизнь. А потому, не стал на меня отвлекаться и портить себе настроение. Плотно закрыл в зале дверь, достал пакет, долго не мог отодрать скотч — тряслись руки. Наконец, мне удалось справиться с этой нелегкой задачей. Я развернул записку. Димочка! Любимый мой!… — прочел первые слова, и сердце задохнулось от радости и любви. Дальше я уже не мог читать. Любимый мой! Что может быть прекраснее этих слов?! Сегодня был их бал, их праздник! Взявшись за руки, они вышли на сцену, такие юные и такие восхитительные! При ярком свете юпитеров, к неописуемому восторгу одного (но зато какого!) зрителя, они вдохновенно исполнили па-де-де. Любимый мо-о-ой! — пронзительно пела первая скрипка. Твой! Твой! — гулко отзывались ей кулисы. Вдоволь насладившись вступлением, дочитал записку до конца. Затем, перечитал еще, и еще. И понял, что не зря терпел все эти муки. Нет, не зря! Определенно. Свернул записку и сунул за носок. Такую великую радость грешно было бы не отметить. Достал из холодильника бутылку вина. И все же, чего-то не хватало. Долго думал — что же именно? Наконец, понял — радость настолько переполнила меня, что хотелось выплеснуть её на окружающих, поделиться ею хоть с тем же молчуном-истуканом — моим стражником. Направился к выходу. — Земеля, выпьешь со мной вина? — спросил я его. Он отрицательно замотал головой. — Обижаешь, приятель! Я ведь от чистого сердца, как кунак кунаку. — Нэт, — услышал я от него первое слово. — Моя коран. Нэльзя! — Ну, блин, ты даешь! Что за религия такая, что даже выпить не дает. Тогда давай к нам в православие. У нас с этим делом запросто. Он недобро сверкнул на меня глазами. — Нэ надо так шутил, да?! Малэнко обижался буду. — Ну, как знаешь, — проговорил я и поплелся назад. Налил полный стакан вина, поднял, торжественно произнес: — За тебя, моя любимая! Спасибо тебе за то, что ты есть! Что мне посчастливилось с тобой познакомиться! Спасибо за то, что любишь недостойного раба твоего! Будь счастлива и мной любима до скончания дней! Выпил. Но какая-то неудовлетворенность осталась. Тогда я открыл створки окна и прокричал: — Люди! Я люблю вас! Не знаю, слышали ли они меня, но очень надеялся на это. Представил, как в моем далеком родном Новосибирске вздрогнули сейчас юные прекрасные сердца и потянулись друг к другу. Я сегодня был влюбленным лириком до мозга костей, до корней волос и не переставал удивляться своим фантазиям. Приговорил бутылку и уснул с младенческой счастливой улыбкой на устах. Господи! Как же замечательно жить на земле! Вечером решил написать ответное послание любимой. Излазил едва ли весь дом в поисках бумаги, но ничего, кроме туалетной, не нашел. Что ж, сойдет и эта. Огрызком карандаша написал: Светочка! Любовь моя! Сегодня я пережил свое второе рождение, получив от тебя весточку. Я так счастлив, что нашел тебя. Мы рядом — и это главное. Меня здесь приняли за сотрудника ФСБ. Я не стал их разубеждать и предложил сотрудничество. Вот, — думают. Ничего, моя хорошая, как-нибудь выкрутимся. Нам ведь невпервой. Прошу тебя, когда я буду проходить мимо дома, покажись. Это сделает меня ещё более счастливым человеком. Крепко целую, твой раб до конца дней своих. А дочку твою я уже люблю. Утром вручил послание нашему юному, но весьма ответственному курьеру. И глядя вслед стройной фигурке, подумал, что он очень правильно начинает свою самостоятельную жизнь, если не сказать больше. В его годы уже пора становиться мужчиной. Время требует. Днем, проходя мимо замка Кащея я увидел её в окне. Она смотрела на меня и улыбалась. Боже, что в этот момент творилось в моей душе, трудно выразить словами. Я призвал на помощь всю свою волю и самообладание, чтобы тут же не заорать благим матом. Мне это удалось. И я сразу же себя зауважал. Под вечер я получил ответ. С трепетом развернул записку, стал читать: Димочка! Родной! Я так за тебя боюсь! Ты не знаешь этого негодяя так, как знаю его я. Он хитрый, коварный и с большими связями. Сейчас он в Москве. Поэтому, до его приезда тебе надо обязательно найти способ убежать отсюда. Обязательно! А за меня не беспокойся. Все будет хорошо. Поверь. Я обязательно что-нибудь придумаю и мы будем вместе. Только, пожалуйста, сохрани себя, любимый. Прошу! Без тебя мне нет жизни. Целую. Светлана. Выучив записку наизусть, спрятал её в носок, гоголем прошелся по комнате, с воодушевлением пропел бельканто: — Никто не сравниться с Матильдой моей, сияющей трам-ля прекрасных очей! Тра-ля-ля, тра-ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля! Та-ри-да, та-ра-да, та-ра-да, та-та! И, вдруг, представил себя со стороны и ужаснулся. Прыгает по комнате, будто молодой козлик, великовозрастный мужик, и с глупой улыбкой на лице распевает всякие глупости. Картина не для слабонервных! Определенно. А где же тот Дмитрий Беркутов, кондовый киржак, прямиком шлепающий по жизни, как босой придурок по жнивью? Тот Дмитрий Беркутов, который ценил в жизни лишь две вещи — дружбу и личную свободу. За друга он готов был набить морду любому недругу. Правда, при этом, почему-то больше доставалось ему. Но это неважно. А всякое посягательство на свободу он воспринимал, как личное оскорбление и покушение на сувернитет. Он менял этих самых, как перчатки, но ни одна, заметьте, ни одна из них никогда и ни при каких обстоятельствах не могла заявить: Он мой! Где он, я вас спрашиваю? Тю-тю его. Нету. Растаял в неизвестности. Растворился в безбрежном потоке жизни. А то, что от него осталось и мужиком-то назвать, язык не поворачивается. Определенно. Так, черт-те че и сбоку бантик. Этот уже ни о какой свободе и не помышляет, а при слове мой задыхается от радостного возбуждения, будто пятилетний мальчуган при виде Деда Мороза. Вот что делает с человеком эта самая… Ну, как же её, так-перетак?… Любовь! Вот. Что делает с человеком эта самая любовь. Удивительно! И что главное — он вполне доволен жизнью, можно даже сказать, счастлив. К этому новому Беркотову я ещё не совсем привык. Даже не определился, как к нему относиться. Правда. Подозреваю, что он всегда мечтал попасть в подобную зависимость. А громче других кричал о свободе там, о независимоти там — просто гнал картину, хотел казаться круче, чем был на самом деле. Не знаю, как вы, а я лично так считаю. Новый-я лежал на диване, смотрел в потолок и мечтал о том времени, когда кончаться все неприятности, разбогатеет наша Россия, а вместе с ней разбогатею я, и, наконец, смогу капитально отремонтировать своего старого испытанного товарища Мутанта. И по выходным наша большая и дружная семья: я, Светлана, Настя и два симпатичных крепких мальчугана, будет выезжать далеко за город, куда-нибудь в Сузунский район, где великопные места. Будем жить в палатке на берегу лесного озера, питаться исключително озерной рыбой и дарами тайги. Хорошо! Так будет. Обязательно и всенепременно.

Заканчивались пятые сутки отведенного мной времени для принятия Татиевым решения, а его все не было из Москвы. Со Светланой у меня установилась регулярная переписка. Она все ещё уговаривала меня бежать отсюда. Я, как мог, успокаивал её и заверял, что все будет нормально. Хотя сам, честно признаться, в это мало верил. Я продолжал наблюдать за жизнью горного поселка. На базе было два вертолета. Они постоянно куда-то летали. Возращались всегда с грузом. Иногда это были тюки, мешки, а иногда деревянные ящики. Тюки сразу же грузились на грузовики и отвозились в лабораторию. Ящики заносились в ангар. Иногда за ними приезжали на легковых машинах, иногда — на грузовых. Из этого я сделал вывод, что здесь большая база оружия. Возможно, отсюда вооружались боевики армии Дудаева, а сейчас продолжает вооружаться весь Северный Кавказ. Ни фига! Мне совсем расхотелось шутить, так как понял, какой тайны коснулся и какие силы за ней стоят. Остаться в подобной ситуации живым, становилось все более проблематичным. Может быть, права Светлана — надо драпать отсюда, пока не поздно. И оставить её здесь? Нет уж, дудки! Не дождутся! Дмитрий Беркутов никогда не бросал в беде друзей, тем более, не бросит любимую. Что-нибудь придумаем. В отсутствие Татиева всем здесь руководил Тагир Бахметов, или Хозяин, как его тут все звали. Судя по его выправке, манере отдавать приказы, — из кадровых офицеров. Острый, как у орла, умный, как у змия, и хитрый, как у лесицы взгляд свидетельствовал о незаурядности его хозяина. Я заметил, что сам Татиев относится к Бахметову с почтением, даже как бы заискивает перед ним. Вчера Хозяин заходил меня попроведывать. Прошел в комнату, сел в кресло, спросил насмешливо: — Как жизнь, Павел Иванович? — Да так как-то. Нельзя сказать, чтобы очень, но ничего, жить можно. Что-то вашего босса нигде не видно. Не заболел? — Скоро будет. — Это понятно. Все скоро будут — кто в тюрьме, кто на виселице, а кто и на свободе. — Точно, — рассмеялся Бахметов. Помотал головой. — Интересный, вы, Павел Иванович, человек — никогда не теряете чувства юмора. Это у вас что, природное? — Скорее приобретенное. Инстинкт самосохранения. Иначе невозможно выжить от общения с такими, как ваш босс. — Я давно отметил, что вы смелый человек. Неужели вы не испытывали страха, идя сюда? — Ну, отчего же. Чувство страха неведомо только полным дуракам, либо психически ненормальным. — Тогда я не понимаю, что заставило вас так рисковать? Прежде можно было бы сказать, что вы рискуете за идею. А сейчас за что? — Да бросьте, какая к черту идея! За идею рискуют лишь фанатики. К тому же, любая идея — плод фантазии людей, а потому, зачастую ошибочна. — Вот как, — задумчиво проговорил Бахметов. — Очень даже может быть. Тогда совсем непонятно, что движет вами? Я пожал плечами, ответил уклончиво: — Я как-то над этим не задумывался. — Это уход от ответа, Павел Иванович. Никогда не поверю, что вы не задавали себе этого вопроса. — А вы что, Тагир Казбекович, пришли ко мне за отпущением грехов? Так это не по адресу. У вас неверная информация. Я уже давно не практикую. — Ну-ну, — нехорошо усмехнулся Бахметов. — Значит, не желаете откровенного разговора? — Откровенного разговора?! — делано удивился я. — У вас, батенька, головка не бо-бо? Вероятно вы перегрелись на солнышке. Бывает. Но ничего страшного. Рекомендую постельный режим и холодный компрес к этой самой. Очень, знаете ли, помогает. — Ерничаете. Считаете, что между нами не может быть откровенного разговора? Я написал на лице удивление, всплеснул руками. — Ой, а как это вы догадались, сообразительный вы наш?! Удивительно! Ведь я только-что, как вы вот сейчас сказали. Ага. Знаете, однажды кошка предложила мышке дружбу. И была очень искренна в своем стремлении. А знаете почему? — И почему же? — усмехнулся Хозяин, ожидая от меня очередной импровизации. — А потому, что была сыта. Как только проголодалась, тут же схамала нового друга. — Забавно. Надо запомнить… Павел Иванович, у вас не найдется стакана вина? Пить ужасно хочется. Я принес из холодильника бутылку сухого вина, стакан, поставил их перед Бахметовым на журнальный столик. — А вы? — спросил он. — Что-то не хочется. Он наполнил стакан. Выпил. Долго смотрел в окно. Задумчиво проговорил: — Я понял вашу притчу. Ею вы хотите дать понять, что мы с вами никогда не сможем догориться. Но почему? — Вы, Тагир Казбекович, все больше меня удивляете. При нашей первой встрече, когда вы добивались от меня признания, а ваши архаровцы отрабатывали на мне приемы рукопашного боя, я вас понимал. А сейчас, простите, не понимаю. К чему эти детские почемучки? Вы сами прекрасно знаете ответ на этот вопрос? — Возможно, — согласился Бахметов. — Но ваш пример с кошкой не совсем удачен. Кошка и создана природой, чтобы поедать мышей. Вы, что же, призываете людей поголовно стать вегетарианцами? — Для начала — не жрать себе подобных. Бахметов саркастически рассмеялся. Встал. Похлопал себя по карманам, достал пачку сигарет, зажигалку, прикурил. Проговорил снисходительно: — Ну, это уже неинтересно. Я думал, что вы, Павел Иванович, будете более оригинальны. А вы такой же, как все — праведник. Жаль! — Причем, слово праведник произнесено было с таким презрением и злостью, так засверкали глаза, будто слово это было кровным врагом Хозяина на всю оставшуюся жизнь. — Вот потому-то мы и не сможем с вами никогда договориться, Тагир Казбекович. Если я вам, к примеру, скажу, что меня привел сюда долг, сострадание к людям, желание им помочь и тому подобное, вы же все равно этому не поверите, верно? — Не поверю, — согласился Бахметов. — Все это дешевая мишура, чтобы прикрыть ею свою сущность. — Все верно. Нельзя заставить дьявола стать добрым. У него другая природа. Творя свои черные дела, он уверен, что только так и следует поступать. Вот поэтому я здесь. Он измерил меня с ног до головы холодным злым взглядом, сказал презрительно: — Вам, кажется, изменил юмор, Павел Иванович. — И стремительно вышел из дома. Оставшись один я долго жалел об этом разговоре. Бахметов прав — я был слишком серьезен, а это всегда угнетает мою нервную систему. Определенно. Это было вчера. Но и сегодня горьковатый осадок от того разговора остался. Прошлым вечером пытался промыть его вином. И, надо сказать, здорово пытался, едва сам не выпал в осадок. Не помню, как уснул. А утром понял, что попытка оказалась безуспешной. Что же этому Хозяину от меня было нужно? Ведь не просто же так он ко мне пришел, верно? Возможно, ему стало что-то известно от Татиева? Возможно. А впрочем, хватит об этом. Надо сходить проветриться, а заодно и посмотреть, что творится в этом, Богом забытом, местечке, приюте бесов, чертей и прочей нечисти. Мой часовой уже был на посту. — Ну что, мой дорогой Пятница, прошвырнемся по вашему бродвею? — сказал я ему жизнерадостно. Он толго таращил на меня зенки, пытаясь врубиться в сказанное. Но видно, для этого недостаточно владел русским языком, а домыслить все самому не хватало извилин. — Шутишь, да? — спросил недоверчиво. — Нет, на полном серьезе. — Выходной сегодня, да. Воскресенье. — Это для умных воскресенье, дорогой. А для нас с тобой всегда пятница. Пойдем, чуча-мачуча. В поселке был довольно приличный магазин, где при желании можно было купить все, что угодно, были б деньги. У меня их не было, поэтому всегда проходил мимо. Около магазина стояло небольшая толпа кавказцев, которые о чем-то на повышенных тонах разговаривали, размахивая руками. Поодаль от них стоял и курил русский в камуфляжной форме. Я его уже несколько раз встречал в поселке. Лет тридцати, среднего роста, подтянутый, крепко скроенный, он чем-то отличался от других боевиков. Кажется, он заходил к Бахметову, когда его волкодавы выколачивали из меня признание. Я помню его взгляд. Он был сочувственным. Да именно этим он и отличался от остальных — у него были человеческие глаза — умные, добрые, сочувствующие. Интересно, кто он такой? По всему, из офицеров. Определенно. И если судить по возрасту, то капитан или майор. Скорее всего, капитан. Относиться к руководству. Иначе бы так запросто не вошел в кабинет к Бахметову во время моего допроса. Как бы с ним потолковать насчет картошки дров поджарить? Вот и сейчас, он курил и внимательно наблюдал за мной. Наши взгляды встретились. Но он не отвел глаза. По ним прочел, что я его очень даже интересую. И я понял, что ему тоже хочется со мной поближе познакомиться. Проходя мимо, негромко, так, чтобы слышал только он, проговорил: — Зашел бы, капитан. Разговор есть. Скосил глаза. Он чуть заметно кивнул.

Глава третья: Башутин. Воспоминания.

Мне приснилась мама, отец, брат Павел и сестра Надежда. Будто поехали мы за город. Был яркий солнечный день. Разноцветье. Щебетали птицы. Мы купались в Чуе. Загорали. И так было легко на душе, так замечательно. Чей-то крик на улице меня разбудил. Открыл глаза. В окно уже заглядывал новый день. Я знал, что он, как и все предыдущие, будет наполнен тоской, сомнением и чувством безысходности. Вновь закрыл глаза в надежде уснуть и досмотреть мой волшебный сон. А ведь все это у меня было. Было! Я часто, почти каждые выходные, ездил с семьей за город и не видел в том ничего необычного. И лишь лишившись этого, понял, что потерял. Будь проклята та странная и непонятная война, лишившая меня всего этого! Будь прокляты политики, её развязавшие! Не знаю, что они мыслили своими черными мозгами, правды у них также трудно найти, как у змеи ног, но только не во благо России. Это совершенно точно. Еще долго Чечня будет торчать у неё костью в горле. Как вспомню своих погибших парней, волком хочется выть от бессилия и злобы. Собрал бы всех этих политиков, поставил к стенке и пустил в расход без суда и следствия. Это было бы справедливо. Впрочем, нет, их надо судить показательным судом и казнить на лобном месте. А трупы их закопать так, чтобы каждый русский и каждый чеченец мог плюнуть на их могилу. База отряда Бахметова находилась в горах в пятидесяти киломтрах от Владикавказа. Когда-то это был колхоз, занимашейся овцеводством и пчеловодством. Оказавшись там, я сразу же понял, что занимаются здесь самыми прибыльными делами в криминальной России — производством и торговлей героином и торговлей оружием. Бахметов подчинялся Татиеву, а его отряд охранял базу. Уже здесь я познакомился с Ашотом Буштуевым, пришедшим в отряд, чтобы разбогатеть и вернуться в Чечню непременно на машине. В разговоре с ним выяснилось, что он вместе с остальными дудаевцами штурмовал вокзал. От него я узнал и о страшной смерти полковника Гуляева. Ашот ненавидел русских, считал личными врагами. — За каждая смэрть русский мэнэ аллах спасибо говорил. Так муфтий сказал. — Буштуев даже заскрипел зубами от сжигавших его злобы и ненависти. — Козел твой муфтий! Понял?! — тут же отреагировал на слова Ашота Первенцев, также слушавший рассказ чеченца. Тот сверкнул на Александра глазами. — Плохой ты! Зачэм так говорил, да? Я сильно обижался буду. — Да и хрен с тобой, обижайся сколько угодно. А будешь возникать, пасть порву! Это я тебе без всяких обид говорю. Понял, ты, чурка хреновый?! От этих слов Ашот вновь заскрипел зубами. Заходили желваки под смуглой кожей. Смотря куда-то в пространство мстительно проговорил: — Это ещё моя смотрел чей пасть рвал, да?! После этого разговора Первенцев и Буштуев люто возненавидели друг друга. Я чуствовал, что вражда их добром не кончится. И оказался прав — Ашота нашли за поселком с перерезанным горлом. Дернуло же Бахметова направить их вместе на задание. Кажется, понял он это лишь после убийства Буштуева. Потому и расследование провел лишь формально. Он прекрасно знал, кто убил Ашота. Но ему не хотелось терять классного бойца, каким несомненно был Первенцев. И вообще, как я заметил, Бахметов ценил Александра. Что-то их роднило. Какая-то угрюмая остраненность от мира, от людей. Оба, как отбившиеся от стаи волки, — жили сами по себе, презирая окружающих, были циничны и жестоки. Но Бахметов был умнее и хитрее, умело скрывал свои чувства под маской показной вежливости, а потому, был гораздо опаснее. Про таких говорят: Мягко стелит, да жестко спать. С Бахметовым каждый из нас заключил контракт на пять лет. Согласно этому контракту нам ежемесячно начислялось две тысячи долларов. Но вся сумма выплачивалась лишь после окончания срока договора. В случае же досрочного его расторжения, все деньги пропадали. Кто же из нас знал, что очень скоро служба эта встанет поперек горла. Одного лишь Первенцева все устраивало. Бахметов меня назначил командовать ротой, созданной в основном из наемников. В неё входили и бывшие мои подчиненные. Заместителем у меня был Рощин. Но, похоже, Хозяин не очень нам доверял, так как из расположения базы без сопровождающих — проверенных боевиков из личного своего окружения не выпускал. Через полгода с небольшой группой из восьми человек на микроавтобусе мы сопровождали грузовик с оружием. На какой-то частной автобазе мы должны были перегрузить его в грузовик заказчика и сопровождать его до границы Северной Осетии. В условленное время мы приехали на автобазу, но грузовик заказчика опаздывал. Стали ждать. Вскоре я обнаружил отсутствие Ивана Семисчастного, но не придал этому значения, считал, что он где-то поблизости. А оказалось, что он прямиком отправился в милицию и все рассказал. Нас задержали, а потом передали военным. Из оформленных на нас материалов каким-то удивительным образом исчезли все сведения о торговле оружием. Я обратил внимание на это следователя военной прокуратуры. — Это не мое дело, — ответил тот равнодушно. — Им занимается местная милиция. — Но ведь по закону его должны расследовать вы вместе с нашим дезертирством? — возразил я. — Вам, Башутин, мало того, в чем вы обвиняетесь? — насмешливо спросил следователь. Больше я вопросов не задавал. А потом нас с Семисчастным судили. Мне дали пять лет лишения свободы, ему — три. Во время этапирования нас в лагерь я бежал и вернулся на базу.

Глава четвертая: Соглашение.

Известный в преступном мире авторитет, руководитель Закаменской братвы Павел Шнурков по кличке Князь пребывал в мрачном расположении духа. Ну. Когда-то у него была естественная для его фамилии кличка Шнурок. Но это в далеком прошлом. Никто уже и не помнит этой клички. И не дай Бог вспомнит. Он давно для всех был Князь. И только. А причина его плохого настроения была всем известна, здесь, как говорится, даже к бабке ходить не надо. За пять дней он потерял двух своих людей. Буряка было не жалко. Дрянной был вор. Страшно жадный. Деньги хватал и руками, и ртом, и этой самой. Вот и нахватался. Жадность фраера сгубила. Туда ему и дорога. Поэтому, его смерть Князь вопринял спокойно. А вот дядю Сережу было до слез жалко. Такой мужик был! Сам Князь проходил у него университеты. Последнее время чудил старик — рулеткой увлекался. Но Павел закрывал на это глаза. Пусть себе. У всех есть свои страстишки. У кого — бабы, у кого — водка. Так пусть лучше — рулетка. Очень переживал Князь смерть Крота, будто потерю самого близкого человека. На кладбиже в присутствии всей братвы поклялся отомстить за его смерть. А слово — не воробей… Вот именно. Если уж дал, так сдержи. На этом авторитет держится. А как же. Сегодня в баре Валентин они с Володей Чепурным — паханом Калининской братвы назначили сходку, чтобы все как следует обмозговать. Володя был многим обязан дяде Сереже и тоже сильно переживал его смерть. У него была непонятная и смешная кличка Кряк. Но Чепурному она почему-то нравилась и он её менять не собирался. Шнурков с Чепурным уже давно намеревались объеденить группы, но никак не могли договориться — кто возглавит новую. Однако друг другу помогали. А бар этот был выбран не случайно. Есть там в полуподвале путевое помещение, будто специально предназначенно для сходок. Встреча была назначена в восемь. Шнурков и Чепурной пришли за полчаса, чтобы перетолковать до начала друг с другом, сориентироваться и все подготовить. Чепурной, длинный, как жердь, сухой, жилистый, смуглый, похожий тем самым на цыгана, был чем-то явно озабочен. Нервничал. Подошел. Поздоровался с Князем за руку, объяснил причину своей нервозности: — У меня сегодня Хвата замели. — Когда? — Я ж говорю — сегодня. Можно сказать, что только-что. Он давно пас квартиру одного нового, На ней и спалился. У того какая-то импортная сигнализация. Менты повязали. — Жаль, толковый мужик был. — Он и есть. Только не с нами. — Значит, его сегодня не будет? — Но ты, блин, Князь, даешь! Тормозишь, что ли? — Извини, я действительно сморозил, — смутился Павел. — Пойдем, посмотрим — все ли готово. Они спустились по лестнице и вошли в ярко освещенный зал, где длинный пластиковый стол был уже накрыт на десять персон. Теперь их будет девять. На столе уже стояли холодные закуски, овощи, фрукты, водка, коньяк. Они решили, что до толковища надо немного выпить. Без смазки такие разговоры обычно идут туго. — Может, накатим по маленькой? — предложил Кряк. Зло пошутил: — А то настроение хреновое, замочить кого-нибудь хочется. — Давай, — согласился Князь. У него тоже не было настроения. Он взял со стола бутылку водки Звезда Сибири, отвинтил пробку, наполнил две рюмки. — За дядю Сережу! — печально-торжественно проговорил Чепурной, поднимая рюмку. — Хорошим он был мужиком, добрым. Любому шпаненку готов был помочь. Какой же суке он помешал? — Вот это мы и должны выяснить, — ответил Князь. — Ну, давай. Пусть земля ему будет пухом! Выпили. Зажевали ломтиком помидора. Ровно в восемь все были в сборе. Расселись за столом. четверо мужиков Шнуркова, трое — Чепурного. Выпили за помин души все того же Крота. О Буряке никто даже не вспомнил. Не любили его. А ведь тот же Татарин долго с тем в подельниках ходил. Заукусили. Выпили по второй. — Кто начнет? — спросил Князь Кряка. Шнурков был на чужой территории и без разрешения хозяина не мог открыть совещание. — Начинай, — махнул рукой Чепурной. Князь обвел внимательным взглядом присутствующих. Сказал: — Все вы знаете, для чего сегодня собрались. Какая-то гнида убила всеми нами уважаемого и любимого дядю Сережу Крота. Его убийство шьют ментовке… — Службе безопасности, — поправил Чепурной. — Какая разница. Все они козлы! Всех бы… Так вот, дядю Сережу кто-то хочет повесить этой службе. Нам с вами и предстоит найти этих козлов. Мы с Кряком просили вас поспрашивать парней. Может кто что знает? С места вскочил Крученный, мужик лет сорока с серым невзрачным лицом. Когда он говорил, все его тело совершало какие-то непонятные и замысловатые движения, будто его жарили на сковородке или задницу скипидаром намазали. Точно — Крученный, в натуре. — Базлают, что к нему днем приходил какой-то чужак. Они о чем-то толковали. Чужак Кроту тугие тугрики предлагал. — Кто? — спросил Князь и, устав следить за телодвижениями Крученого, отвел взгляд. — Чего? — Кто, спрашиваю, базлает? — А. Это Чума. К нему на кладбище какой-то бомж подходил, которого Крот кое-когда отоваривал… — Не понял? — перебил Крученного Кряк. Ты че, в натуре, лопочешь? — Я хотел сказать, что иногда кой-какими харчишками снабжал. Дядя Сережа, он же чудной был. Ну. — Вы нашли этого бомжа? — спросил Князь. — Нашли. С ним сейчас Гений работает. Портрет того чужака малюет. — Это уже кое-что. — Князь обвел всех строгим взглядом. — Значица так. Портрет размножить, раздать всем парням, И чтобы из-под земли этого гада. Поняли? А бомжа накормить, приодеть, посадить на тачку и шмалять по городу то тех пор, пока он его не встретит. За это отвечаешь ты, Крученный. — Понял, — без особого воодушевления воспринял тот решение Князи. В это время дверь приоткрылась и в проеме показался один из парней, стоявших на васаре. — Там это, менты пришли, — озадаченно проговорил он. — Тебя, Князь, и тебя, Кряк, требуют. Говорят, что потолковать хотят. — Кто, мать вашу! — зорал, как полоумный Кряк, вскакивая. — Кто та сука, что сдала нас ментовке?! — Он грохнул по столу маленьким, но крепким кулаком, Засучил ногами. завизжал: — Кто, я спрашиваю?!! Пасть порву!! Это уже была самая настоящая истерика. Князь с сожалением смотрел на приятеля. Подумал: Кончается, Кряк. Нервы ни к черту. Ему лечиться, в натуре, надо. Иначе в психушке будет век доживать. Он обнял Кряка за плечи, сказал: — Успокойся, Вова. Успокойся. Они ж сказали, что пришли потолковать. Их самих в парашу головой обмакнули. Они за помощью к нам. Понял? — А кто им про нас? — спросил Кряк, заметно успокаиваясь, но все ещё кося диким взглядом на дверь. — Да какая разница. У них служба такая — все про нас знать. — А если они пришли нас брать? — Кряк уже окончательно успокоился. Ему было стыдно перед парнями за недавнюю истерику. — Кто приходит брать, тот не спрашивает разрешения войти. Верно? — Верно, — вынужден был согласится Чепурной с доводами Князя. — Валите все через черный ход, — распорядился Шнурков. — Мы с Вовой их вдвоем примем.

Сергею Колесову источник доложил, что в Закаменской групировке сами озадачены и возмушены убийствами своих людей и поклялись найти и наказать виновыных. Их поддержала Калининская братва. Руководители обеих групп Шнурков по кличке Князь и Чепурной по кличке Кряк решили собрать авторитетов сегодня в восемь вечера в баре Валентин, чтобы обсудить ситуацию. С этим баром Сергея связывали очень непрятные воспоминания. В марте прошлого года в нем банда Паленого повязала его, Диму Беркутова и Юру Дронова и повезла в карьер Мочище расстреливать. Они были на волоске от смерти. И если бы не Юра Дронов, то… То жизнь для них этим бы и кончилось. Узнав о намечавшейся встрече авторитетов в баре, Дронов усмехнулся. — Опять этот бар. Не нравится мне все это. Что думаешь делать? — Надо идти на встречу. Похоже, они не меньше нас заинтересованы найти убийц. А потому должны пойти на сотрудничество. С их связями и информированностью они могут оказать нам неоценимую помощь. — Так-то оно так, — почесал затылок Юрий. — А как ты им объяснишь, каким образом мы на них вышли? — Мы ничего объяснять не будем. Сами не маленькие. — А не подставим мы, таким образом, агента? — Нет. У него надежные тылы. Тем более, что сам будет присутствовать на встрече. — Вот как! — удивился Дронов. — Ловко! Еще раз убеждаюсь, что у вас агентура посильнее нашей. — Факт, не требующий доказательств, — самодовольно согласился Сергей. В бар они прибыли в половине девятого. У знакомой двери, ведущей в полуподвал увидели долговязую фигуру мужика лет тридцати пяти. Несмотря на то, что на нем был великолепный темно-серый пиджак, белая сорочка и модный галстук, его осанка — чуть приподнятые плечи и наклоненная вперед голова, лицо, прищур глаз, слегка выпяченная нижняя губа — выдавали в нем блатного, причем, уже ранее судимого. Колесов и Дронов подошли к нему с разных сторон. Мужика это стало нервировать. Он косил глазами, стараясь держать в поле зрения обоих. — Слушай, земеля, — обратился к нему Сергей, беспечно улыбаясь, — Нам надо перетолковать с Князем и Кряком. Не поможешь? Правая рука блатного дернулась было к брючному поясу, где у него очевидно находилась пушка. Но в то же мгновение в спину ему уперся пистолет Дронова, раздался его спокойный голос: — Не дергайся, приятель. Без кипеша. Мы пришли с мирными намерениями. Понял? — Кто вы? — сипло проговорил стражник. От волнения у него пересохло в горле. — Менты. — Сергей усмехнулся. — Я подполковник Колесов. А это, — он указал на Юрия, — подполковник Дронов. Как видишь, нас только двое и намерения у нас самые благородные — оказать вам посильную помощь в поиске убийц ваших товарищей. Усек? — Усек, — кивнул длинный, с трудом веря в происходящее. Чтобы менты просто так пришли на воровское толковище? Чудеса да и только! — А если усек, то передай Князу и Кряку, что мы хотим с ними перетолковать. — Ага, — вновь кивнул длинный и, открыв дверь, позвал: — Чирик! — Что тебе? — отозвался снизу юношеский голос. — Ходи сюда. Секунд через двадцать в дверях показался здоровенный парнина с веснушчатым и дебильным лицом. Несмотря на жару на нем была кожаная куртка. Вероятно, он считал, что в ней он выглядит более солидно. — Зачем звал? — обратился он к приятелю, подозрительно косясь на Колесова с Дроновым. — Передай Князю и Кряку, что с ними хотят перетолковать менты. — Каво?! — вылупил на длинного глаза Чирик. — Ты что охринел, да? — Я что, должен повторять? — строго сказал длинный и нехорошо посмотрел на приятеля. От этого взгляда тот смутился. Пожал плечами. — Да ладно. Мне то что. Это эти? — он кивнул на офицеров. — Эти, — подтвердил длинный. Чирик ушел. Ждать пришлось минут пять, пока он вновь появился. Проговорил почтительно: — Проходите! Офицеры спустились по лестнице, вошли в зал. За накрытым на десять персон столом сидели Князь и Кряк и выжидетельно смотрели на вошедших. Холодные закуски и салаты были едва тронуты. Кажется, мы им всю обедню испортили, — подумал Колесов. С Князем он уже встречался. Как-то задерживал его за вооруженный грабеж, но пришлось отпустить, так как потерпевшие — пожилые супруги, его не опознали. Кряка же видел впервые и тот ему откровенно не понравился. Взгляд неприязненный, щека дергается. Нервный какой-то. И злой. Поэтому решил говорить с Князем. Глядя на него, кивнул на стол. — Привет, ребята! Это для нас такой шикарный стол? Не стоило беспокоиться. Мы люди скромные. Но Шнурков лишь криво усмехнулся, ничего не ответив. Колесов почувствовал себя неуютно и не знал, что делать, чтобы растопить лет недоверия этих паханов. Сюда бы сейчас Диму Беркутова. Он бы их быстро раскрутил. — Отчего такие негостеприимные, мужики? — решил взять инициативу в свои руки Дронов. — Мы пришли к вам с приветом, рассказать, что солнце село. Выкурить трубку мира и потолковать за жизнь. А создается такое впечатление, что вы вот-вот зарычите. — А где ты, мент, видел, чтобы в законе с ментами целовался? — хмуро проговорил Князь. — Ты лучше спроси своего приятеля, как он мне горбатого лепил. — Во-первых, Князь, не горбатого, а разбой, который ты совершил, — возразил Колесов. — Во-вторых, я тебя через трое суток, как и положено по закону, освободил. — И ты считаешь, что я должен был едва ли не рыдать от счастья и благодарить тебя? Так что ли? А сколько ты загубил моих нервных клеток? Нет, мы волки из разных стай и дружбы у нас не получится. — А мы на неё и не напрашиваемя, — ответил Дронов. — Речь идет лишь о деловом сотрудничестве. — Ну вы, блин, даете, — впервые улыбнулся Князь. — Впервые вижу, чтобы собака кошке предлагала дружбу. Хорошо, мы вас слушаем. Что вы хотите? — Объеденить наши усилия в поиске убийц ваших мужиков. Наш альянс может дать неплохие результаты. — Не верь этим фараонам, Князь! — прохирипел Кряк, все ещё опасливо косясь на дверь. — Повяжут они нас. Всех повяжут! — Успокойся, Вова, — Шнурков слегка сжал плечо приятеля. — Все нормально, все путем. Они дело говорят. — Обратился снова к Дронову: — Допустим, мы согласимся. И что тогда. — А что тогда, — пожал тот плечами. — Мы находим убийц, арестовываем. — Нет, так не пойдет. Мы их сами должны наказать. — Ну и будете дураками, — сказал Колесов. — Ответите за мокруху. Вам это нужно? Но Князь даже не удостоил его взглядом. Вновь обратился к Дронову: — А если мы не соглашаемся? — Тогда я вам не завидую, — ответил тот. Сергей вновь не выдержал, сказал: — Тогда мы все силы милиции бросаем на вашу группировку. И очень скоро от ней останутся рожки да ножки. Князь глубоко задумался. Видно, нарисованная Колесовым перспектива не очень ему понравилась. — Хорошо. Я согласен, — кивнул. И повернувшись к двери, прокричал: — Чирик? В тот же момент в дверях появился молодой дебил в кожанной кортке. — Слушаю. — Дуй к Крученому. Там Гений должен портрет сделать. Притартаешь его сюда. Понял? — Каво? — захлопал белесыми ресницами Чирик. — Портрет, дубина, — Понял. — Дверь закрылась. Повернувшись к офицерам, Князь объяснил: — К Чуме на кладбище какой-то бомж подходил и говорил, что видел, как в тот день к дяде Сереже… — Мартынову? — уточнил Колесов. — Да, к Мартынову. К нему во дворе дома подходил какой-то пожилой хмырь, о чем-то просил и давал приличную пачку денег. Мы нашли этого бомжа и сейчас Гений уже должен нарисовать портрет хмыря. Колесов с Дроновым переглянулись. Это была удача. И ещё какая удача! Но ни один из них даже предположить не мог какой страшной силы удар ждет их впереди. На этот раз мафия подготовилась основательно. Были задействованы её лучшие аналитические умы — специалисты по шантажу и провокациям. Чирик появился лишь через полтора часа. На портрете был изображен полноватый мужчина лет сорока пяти. Круглое несколько одутловатое лицо с двойным подбородком, редкие темные волосы, большие залысины, кустистые брови, маленькие хитроватые глазки, крупный нос картошкой. Колесов поймал себя на мысли, что ещё где-то видел этого человека. Постарался вспомнить — где и при каких обстоятельствах, но вспомнить не смог. На улице их ждал мелкий и теплый дождь. Улицы были безлюдны. Они бегом добежали до стоянки, где их ожидали Жигули Дронова, Юрий открыл дверцу водителя, включил свет в салоне и, наклонившись, внимательно посмотрел на пол. — Что ты там потерял? Уж не свои ли погоны? — неудачно пошутил Колесов. Дронов выпрямился, насмешливо взглянул на друга. — Не знаю, Сережа, как насчет погон, а вот головы мы бы наверняка потеряли. — Гонишь? — озадаченно проговорил Колесов. — В наше отсутствие в машине кто-то побывал. — Как ты это узнал? — Когда начинаются эти опасные игры, я, наученный горьким опытом, предпринимаю определенные меры предосторошности. — Юрий достал из бокового кармана пластмассовую солонку от дешевого столового набора. Протянул её другу. — Что это? Тот взял её повертел в руках, пожал плечами. — Обыкновенная солонка. Ну и что? — Почти угадал. Перечница. Только вместо перца в не цемент. Уходя из машины я слегка припорошил им пол. Внешне это не видно, но цементная пыль хорошо фиксирует следы. — Ни фига себе! — удивился Сергей. — Так ты считаешь?! — Можешь сам убедиться. Колесов наклонился и вномательно осмотрел пол у сидения водителя. На нем были видны многочисленные следы. — Вот это номер! Ты молоток, Юра! Можно сказать, ты второй раз спас мне жизнь. — Не забывай, что я ещё и себе её сохранил. Позвони Рокотову. Пусть организует нам специалистов. Приехавшие через сорок минут взрывники обнаружили под капотом самодельную пластиковую мину, которая была соединена с ключем зажигания. После разминирования, по салону ещё почти час лазил технический эесперт в поисках следов преступников. Лишь после этого Колесов и Дронов сели в машину. — Выходит, что они за нами следили? — сказал Сергей. — Или наверняка знали, где мы находимся. — Ничего не понимаю, зачем им прибегать к таким методам? Ведь они и так тебя отстранили? — Во-первых, Сережа, ты забыл о себе. А они о тебе всегда помнили. Во-вторых, устраненный противник, всегда предпочтительней отстраненного. — Тоже верно, — согласился Колесов. — Как думаешь, за всем этим стоит Тонков? — Почти уверен. — Ты о нем что-нибудь узнал? — Я звонил в Дальневосточное управление своему приятелю. Тот сказал, что Тонков был вполне нормальным, надежным парнем. Несколько горячным и импульсивным, а в остальном — ничего особенного. — Дима не звонил? — Нет. А тебе? — Если бы. Я уже начинаю за него беспокоится. Как бы не вляпался в очередную историю. Ты ведь знаешь — ему на них везет. — Это точно. Завтра надо позвонить Анзору. Может быть он в курсе.

Глава пятая: Что посеешь, ага.

Как мы уже отмечали, мыслил Виктор Ильич Сосновский исключительно. Любые проблемы щелкал, как эти… семечки. Ага. И до того быстро это делал, что мысли не успевали как следует оформиться в словарные символы, а уже мчались аллюром дальше, дальше, дальше. По этой причине он совершенно игрнорировал всякие там знаки препинания. Некогда ему было их там того. Отчасти ему их заменяли междометия и слова-паразиты, коих в умной голове Виктора Ильича гнездилось великое множество. Рассказ Татиева поначалу меня здорово того это уж потом сообразил выгоду из этого ага этот абрек как он меня за грудки думал убьет бандит с кем ага приходится того никому веры никакой ничего он ещё пожалеет дурак думает можно вот так за грудки он ещё кровью своей ага я можно сказать из него человека того а он за грудки акалхетинец ни на кого положиться каждый подножку того-этого но ничего это ничего все они у меня вот где ага каждому свое время этот жеребец свое того получит руки слишком длинные а мы их покороче ха-ха-ха покороче сделаем чтобы не дотянулся а то привыкли кто руки а кто языки в этих в газетах как только меня но ничего это пусть всем ага укоротим чем больше обо мне тем лучше они думают мне все это с неба само дармоеды сами ничего не хотят дай дай дай сколько можно того ага самим вкалывать этого. Вот здесь Сосновский был прав — просителей было хоть отбавляй, вереницей шли. И не только за деньгами, но и, зная о его связях, за поддержкой, а кто и с идеями. Будто нужны ему эти идеи, как же. У него самого этих идей — хоть пруд пруди. Ага. Но, честно признаться, Виктору Ильичу нравилось все это. Известность там, чтобы на улицах пальцами на него, чтобы писаки, журналисты, как шафки за ним, интервью, пресс-конференции эти, когда полный зал народа, вскакивают, друг друга перебивают, смешно, нравилось. Мерседессы там с сиреной, телохранители и когда постовые на вытяжку и честь. Очень нравилось. Это была его атмосфера. Он здесь был, как рыба в воде. Ага. Сосновский с детства мечтал об известности. Чтобы узнавали, как артиста какого. Но с его внешностью только злодеев играть в детских страшилках. Какая ж это известность? Так, насмешка одна. А ему хотелось уважения и почета. Поэтому он мечтал сделать карьеру. А в бывшей совдепии не шибко-то разбежишься. Беспартийным о карьере и мечтать того, было нечего. Попробовал вступить в партию. Но сказали, что ему по квоте не положено. Это для рабочих был зеленый свет в партию, а для служащих была квота. Вот с того самого времени Виктор Ильич невзлюбил партию. Если б была его воля, он бы всех коммунистов к стенке, и… Вот так он их не любил. Но тут, слава Богу, перестройка приключилась. Предприимчивый ум Сосновского встрепенулся, почуяв, что пришло наконец-то его время. Заняв денег у многочисленной родни и продав свою квартиру, Виктор Ильич помчался на Дальний Восток, где буквально за бесценок скупил подержанные японские автомобили и приевез их в Москву. В то время иномарки были ещё в диковинку — их мигом расхватали, заплатив очень даже приличные цены. Вот с этого и начал он свою головокружительную карьеру. Иные думают, что богатство ему само в руки припрыгало. Так не бывает. Вкалывать надо. Вкалывать, не жалея сил. Что посеешь, ага. Это сейчас его на всякие там презентации, юбилеи. За честь считают. Сильные мира сего по ручке здороваются. Ага. А чего стоило ему всего этого достичь, не знают. На что только не приходилось идти. Надо было бы мать заложить — заложил бы, не задумываясь. Известность, почет и уважение сами собой не приходят. За них драться надо. Многим приходится жертвовать. Иначе нельзя. Может кто-то считает, что наверху быть просто? Как бы не так. Все время приходится быть на чеку. Чуть зазеваешься — сметут, мокрого места не останется. Да и пробовали уже. Не раз пробовали. Столько страху натерпелся, пока не принял соответствующих мер. Вот они теперь у него где. Стоило лишь послать им по копии видеопленки, как сразу заткнулись. Если с его головы хоть волос, их карьере тут же конец. Ага. Газеты, да и телевидение его часто причисляют к Семье. Только ни к какой Семье он ни того. Он сам по себе. Он никому не доверяет. Из всех людей, с должной симпатией и уважением он относился лишь к одному человеку — самому себе. Остальным он не доверял и очень их не уважал. Он взял за правило — прежде чем познакомиться с человеком, необходимо собрать на него компромат. Если его нет, надо организовать. Кто-то скажет, что это порой невозможно сделать. Ерунда все это. Ибо нет на земле святых людей — все грешные. Нужно только знать слабости каждого. Виктор Ильич помнит, как был в Японии. Так там ему такая гейша массаж делала, что и у мертвого, ага. Японцы, они, конечно порядочные. А он бы лично этой гейшей половину Государственной думы того. Иначе нельзя. Кто-то считает, что он своим людям приличные бабки от щедрости. Как бы не так. Кому ж их не жалко, денег. Исключительно потому, чтобы их другие того, не перекупили. Никому нельзя доверять. Никому. Политика — дело серьезное. Пока ты их за уздцы, они на тебя. А как только, так сразу. У него и на этого красавца абрека компромат имеется. Придет время, и он ему покажет, как за грудки. Обнаглел, понимаете ли. Однако встреча с Татиевым озадачила Сосновского. Как же так получилось, что проморгал он этот отдел… Как там его? Отдел политического сыска, что ли? Кажется, так он называется. Как же он его проморгал? Как же тот выпал из его поля зрения? А это значит, что не все у него под контролем. Кто-то втихоря и под него копает. Ишь, хотят данные на него получить. Они их получат. Он им гарантирует того. Век будут помнить. И все же, появление этого подполковника не ко времения. Сейчас самое дело начинается. А он ещё тут под ногами, ага. Срок Семьи заканчивается и нельзя допустить, чтобы не её место пришли там Лужковы, Примаковы и прочие патриоты. Правильно великий Толстой сказал о патриотизме, как о последнем прибежище негодяев. В самую точку старик, ага, зрил. Этой сволочи только дай власть, сходу все того, разворуют, голым по миру пустят, а то и в каталажку. Эти могут. Потому и надо не допустить. Никаких денег не жалко. А о патриотизме его люди тоже могут, ага. Могут и громче их. К тому же это ничего не стоит. Он им так и говорит: Больше о партиотизме кричите. Ага. Народ это любит. У него все равно ничего, кроме этого, не осталось. Ха-ха! Больше меня критикуйте, Чубайса, Гайдара. Это народ тоже любит. Все должно получится. Все на карту, ага. Если не сейчас, то страшно подумать. А тут этот подполковник под ногами. А кто такой этот генерал Сластена? Фамилия какая, ага. Смешная очень. Почему о нем его парни ничего. И генеральный прокурор что-то возбудился очень. Видно, поддержку где-то того. Иначе б не поднял голову. С ним надо что-то придумать. Ага. Виктор Ильич посмотрел на часы. Две минуты шестого. Опаздывает генерал. Несмотря на то, что сам Сосновский никогда не отличался пунктуальностью, но от других требовал неукоснительно её соблюдать. А как же. Во всем порядок должен. Иначе нельзя. Иначе анархия и все такое. Наконец, в динамике раздался голос его телохранителя Димы: — Виктор Ильич, здесь пришел генерал Крамаренко. — Проводи. — Но у него табельное оружие. — А ты что, Дима, считаешь, что это я его должен того, разоружить? Я тебя правильно, ага? — Понял, Виктор Ильич. Извините. Через пару минут в кабинет в сопровождении телохранителя вошел генерал Краморенко. Вид о него был рассерженный — лицо красное, глаз сердитый. Обиделся, что того… Обиделся, что игрушку отобрали. Эти генералы, как дети, ага. У Димы вид был виноватый. А взгляд, как у шавки — прощения, ага. Боится место того. И правильно делает. Кто ему ещё больше его, Сосновского? То-то. Виктор Ильич невольно залюбовался телохранителем. Среднего роста, плечистый. Этакий… Как его? Забыл. С места, ага, не сдвинешь. Сосновиский органически не переваривал рослых. Считал, что у них все уходит в экстерьер, а голове ничего не остается. — Можешь идти, — сказал Сосновский телохранителю. — Да, приготовь нам с Дмитрием Васильевичем этот… Как его. Кофе приготовь. Вы не против, Дмитрий Васильевич? — Нет, — зло ответил генерал. — Хорошо, Виктор Ильич, — обрадовано проговорил Дима, поняв, что прощен, и пулей вылетел из кабинета. Сосновский встал, вышел из-за стола поздоровался с генералом за руку. Он впервые с ним встречался лично. Взглянув на него снизу вверх, с неудовольствием подумал: Детинушка какой вымахал ага поди дурак экстерьер один а в голове того мякина сплошь. — Что-то вы, Дмитрий Васильевич, кхе-кхе, вроде как не того… Не в духе, или как? — Я, боевой генерал, впервые подвергся подобной унизительной операции, — гневно, с пафосом проговорил Краморенко. Дурак, — сделал для себя окончательный вывод Сосновский. Благодушно рассмеялся. Но глаза мстительно сузились. И этот права того, качать. Гонору, ага, много. Но ничего… Не

время сейчас. Потом разберемся, кто здесь генерал, а кто так — дерьмо собачье. Потом каждого на свое место. Что б знали. — Это вы, кхе-кхе, из-за этой… Из-за игрушки своей?! — деланно удивился Виктор Ильич. — У нас тоже порядки. Пустишь какого-нибудь этого… Дурака какого-нибудь. А он тут вам — стрельбу. То-то. Меня ведь с этим делом к вам, в управление, тоже не того… И потом… Какой вы этот… боевой? Всю жизнь в кабинете, а туда же… Нехорошо. Слова Сосновского, кажется, привели в чувство Крамаренко. Он, наконец, осознал где находится и с кем разговаривает. Сказал покаянно: — Извините. Погорячился. Так-то вот а то гонор мне тут видали мы таких ага как же, — подумал Виктор Ильич, удовлетворенно усмехнувшись. — Ты ко мне на карачках должен того подфартило получить генерала руки должен ага без меня ты дырку от бублика дурак. — Это ничего. Бывает, — отечески похлопал его по плечу Сосновский. Указал на стул. — Присаживайтесь. Генерал сел и, сделав серьезное ответственное лицо, приготовился слушать хозяина. Теперь он костерил себя последними словами за допущенную глупость. Нашел кому права качать. Стоит только этому черту лысому лишь пальцем пошевелить, как его, Крамаренко, ветром из генеральского кресла сдует. Факт. Сосновский сел за стол и уставился на генерала своими рыбьми, ничего не выражающими глазами. Если верно то, что глаза — зеркало души, то у Виктора Ильича души не было вообще. — Я вас слушаю, Дмитрий Васильевич? — сказал он. — А о чем, собственно? — вильнул взглядом, как собака хвостом, генерал. — Удалось вам обнаружить этот таинственный отдел? Крамаренко развел руками. Сокрушенно вздохнул. — Увы, Виктор Ильич! Мои парни с ног сбились, но выйти на него не смогли. Кое-кто говорит, что такой отдел действительно существует, но не знают даже, где находится. Но мы все сделаем, чтобы его найти. Не беспокойтесь. — А этот… Как его?… Сластена? — Такой фамилии никто не слышал, Виктор Ильич. Скорее всего, фамилия вымышленная. Подозреваю, что под ней скрывается кто-то из руководства, возможно даже, что один из замов. — Это кто это? Уж не Устинович ли, ага? — Очень может быть. Подозреваю, что так оно и есть, Виктор Ильич. — Почему же на него до сих пор не того?… Может, кхе-кхе, мне самому ему гейшу в эту… Как ее… В постель? Вы на это надеятесь? — Мы, Виктор Ильич, работаем в этом направлении. Но он очень осторожный. Мы его дочь. Не волнуйтесь. — А что мне… Это вам надо… А как в остальном? Как с Кудрявцевым? — Здесь все идет по плану, Виктор Ильич. И весьма успешно. Наш человек уже практически контролирует ситуацию. — Ситуацию надо не того… А самим, ага. Что б ничего такого. Хватит уже. Там это… Осиное гнездо во главе с этим… Как его? — Вы имеете в виду Иванова? — подсказал Краморенко. — Вот-вот… Все гнездо с корнем… А то обнаглели, понимаете ли. С корнем. Что б не пахло, ага… Ему помощь нужна. — Вы имеете в виду агента? — Кого же еще. — Сегодня в Новосибирск выезжает наша комиссия по проверке убийства сотрудника службы безопасности. Вместе с ней мы направляем известного в местных криминальных кругах человека. Думаю, он сможет обеспечить безопасность Кудрявцева. — Это вы правильно этих… У них дисциплина и никакой этой… сентиментальности, ага. А то разведут эти… Смотреть противно. Приободренный похвалой хозяина, генерал с воодушевлением проговорил: — Ноу проблем, Виктор Ильич! Все будет о кей! — Вот только не надо это! — раздраженно проговорил Сосновский, недовольно поморщившись. — Русский генерал и словечки эти… Где же ваш этот… патриотизм? — Извините! — озадаченно проговорил Крамаренко. — Но вы ведь сами… — Я — другое дело. Мне образ такой… Писаки. А вы генерал такой службы, ага… Стыдно. — Извините! — ещё раз униженно проговорил Дминтрий Васильевич. Он прекрасно понимал, что этот плешивый черт гонит, так сказать, картину. Но ведь не скажешь ему об этом, верно? Нет, не скажешь. — А если что вдруг? У вас есть запасной этот… Как его?… Вариант? — Он уже задействован, Виктор Ильич. Мы работаем по пословице — Доверяй, но проверяй. — Это вы хорошо… Правильно… Осечки не того… Для нас главное сейчас — регионы. Там надо, ага. — Сосновский нажал на одну из клавиш телефона, — Дима, где твой обещанный этот? — Давно готов, Виктор Ильич, — отозвался телохранитель. — Жду вашего указания. — Так, неси.

Глава шестая: Рощин. Подполковник ФСБ.

— У нас объявился сотрудник ФСБ, — сообщил мне Первенцев. — Что значит — объявился? — не понял я. — Его выявили что-ли? — Да нет, сам притопал. Желает говорить с самим боссом. — Он что, так и сказал, что из ФСБ? — Нет. Но Бахметов в этом убежден. — Почему? — А я откуда знаю. Ты у него и спроси. — Где сейчас этот фээсбышник? — В кабинете Бахметова. Над ним трудятся волкодавы Тагира, — нехорошо рассмеялся Первенцев. Я решил сходить, посмотреть — правду ли он сказал. Действительно, в кабинете Бахметова боевики из личной охраны Хозяина избивали молодого мужчину лет тридцати — тридцати пяти. Наши взгляды встретились. Мужчина мне весело подмигнул. Я крайне удивился и понял, что человек этот обладает завидной силой воли. На следующий день на базе объявился сам Татиев и встретился с тем мужчиной. После чего его поселили в доме директора Щебеночного завода, а Татиев улетел в Москву. Я пытался выяснить у Бахметова — с какой целью прибыл мужчина и кто он такой. Но Хозяин сказал лишь, что он подполковник ФСБ, а о цели его визита умолчал. Я стал довольно часто встречать этого подполковника гуляющим по поселку в сопровождении боевика из личной охраны Бахметова Резвона Табирдиева. Надо сказать, что парни Хозяина здорово над ним поработали. Но меня удивляло не это, а его бодрость и беспечность, та насмешливость во взгляде, с которой он взирал на окружающий его мир. Именно это больше всего меня убедило, что передо мной опытный контрразведчик. Вчера я стоял около магазина и курил, когда увидел приблищающегося подполковника ФСБ со своим неизменным сопровождающим. Шел он медленно, лениво передвигая ноги, и смотрел прямо на меня. Наши взгляды встретились. Он чуть заметно подмигнул, словно поздоровался со мной, как с давним знакомым. Когда он поравнялся, то я явственно услышал его шепот: — Зашел бы, капитан. Разговор есть. От услышанного я едва не упал. Пришлось собрать всю силу волю, чтобы не выказать своего удивления. Чуть заметно кивнул на его слова. Весь остаток дня мучился вопросом — идти мне или не идти на встречу. Если я нанесу подполковнику визит, то о нем тут же будет известно Бахметову, вызовет его подозрения. Нет, этот вариант не пойдет. Попасть к Хозяину под подозрение меня никак не устраивало, это грозит мне большими неприятностями. Надо придумать что-то иное. Но что? Если подполковник хочет со мной встретиться, значит я ему нужен. Неужели ФСБ знает обо мне? Наверное. Ведь недаром же он назвал меня капитаном. Значит, он на меня рассчитывает? Что же делать? Ночью я почти не спал — думал над проблемой решения вставшей передо мной нелегкой задачи. С той самой минуты, когда впервые попал сюда и понял, что здесь происходит, я крепко пожалел, что согласился на предложение Бахметова. Меня оправдывало лишь то, что Хозяин не оставил нам права выбора. Все было предельно ясно — или мы принимаем его предложение, или… Вот именно. И все же сердце мое было неспокойно. За эти почти два года пребывания здесь я весь измучился от осознания того, в каком черном деле вынужден участвовать и от бессилия как-то изменить ситуацию. И вот, появляется этот подполковник. Может быть он — тот единственный шанс в жизни, который я не должен, не имею права упустить? Очень даже может быть. Лишь под утро в сознании вызрело решение. Конечно, я допускал, что сотрудник ФСБ мог здесь оказаться и с далеко не праведными целями. Однако, как говориться, выбирать не приходится. Надо было рисковать. И тогда я уснул. Спал крепко, без сноведений. Утром я был у магазина на прежнем месте. Подполковник не заставил себя долго ждать. Метров за пять он раскинул руки, потянулся и, обращаясь ко мне, с воодушевлением проговорил: — Хорошо тут у вас! Никогда в жизни не чувствовал себя так комфортно, как здесь, разве-что лишь однажды — у тещи под одеялом. Я невольно улыбнулся, ответил: — Да, места здесь красивые. — Достал из кармана заранее приготовленную сигарету и записку, спросил: — У вас огонька не найдется? Подполковник мгновенно все понял, достал зажигалку, протянул мне. Я прикурил и вернул зажигалку вместе с запиской. Все. Дело сделано. Теперь оставалось только ждать.

Глава седьмая: Беркутов. Добровольный помощник.

Мой молчун-стражник, кажется, шизанулся от вынужденного безделия. С раннего утра завел такую заунывную бесконечную песню, что впору на стены лезть. Определенно. Здесь и так никакого настроения, а ещё этот скулеж. Капитан вчера не пришел. Вероятно испугался. И моя надежда на его возможную помощь рухнула. Жаль! Она мне сейчас так бы пригодилась. Светлана, видя, что туалетная бумага используется мной не по прямому назначению и запасы её в любое время могут иссякнуть, прислала мне настоящей бумаги. Казалось бы, мелочь, но приятно. Боже! когда я её увижу, смогу обнять?! И смогу ли? Истосковалась моя бедная душа, напрочь испереживалась. Нет, этот вой невозможно выдержать. Пошел разобраться. — Послушай, О,ля Собинов, твои вакальные данные, конечно же, великолепны, спору нет. Но нельзя ли сменить репертуар? Спой что-нибудь веселое, бодрящее. А то воешь, как шакал. В доме даже мухи все сдохли от тоски. — Нэ могу. Душа болит, да. — А что это с ней случилось? — Мой дэвушка другой ходила, да. — Это она зря. Такие таланты на земле не валяются. Она ещё об этом пожалеет. Сама потом прибежит. Успокойся. — Нэт, — решительно замотал головой он. — Моя нэ брал. — А правильно сделаешь, — согласился я. — Мужик должен гордость иметь. Верно? — Да, — кивнул он и хотел было снова завести свою шарманку, но я предложил: — Кончай хандрить, Карузо! Пойдем лучше прошвырнемся по вашим Нью-Васюкам. — Нэ хочу, — засопротивлялся он. — Холодно, да. Дождь. Погода была, действительно, не летной. Сверху капало. Внизу хлюпало. Но это значит — не видеть своей возлюбленной?! Нет уж, дудки! Даже сорокаградусный мороз и снег по пояс меня бы не остановили. Определенно. — Ты, Лемешев, слышал такую детскую песенку: Если дождик пойдет, мы и дождику рады. Если ветер, нам легче идти? Что выпучился? Слышал или нет? — Ну. — А если слышал, то топай за мной и не размышляй над превратностями судьбы. Еще издали увидел у магазина знакомую фигуру капитана. Он явно поджидал меня. Ну, а я что говорил?! У меня глаз, что ватерпас. Я ж по походке вижу, кто фраер и дешевка, а кто свой в доску. Он попросил у меня прикурить и, возвращая зажигалку, передал записку. Контакт! Есть контакт! Проходя мимо замка Джека-потрошителя, вдоволь налюбовался светлым ликом моей возлюбленной. От его неземного сияния у меня даже защипало глаза. Вернувшись, достал записку, развернул, стал читать: Здравствуйте! Мне известно только, что вы подполковник ФСБ. Однако, не знаю, с какими целями сюда прибыли. То, что вы сотрудник контрразведки — сейчас ещё ни о чем не говорит. Но мне ничего другого не остается, как рисковать. Вы вчера назвали меня капитаном. Это случайное совпадение, или вам обо мне что-то известно? Действительно, я бывший командир роты капитан Рощин Игорь Сергеевич. Воевал в Чечне, пока не понял, что родина нас предала. Участвовать в этом свинстве больше не мог. Решил дизертировать. Под Владикавказом были окружены отрядом Бахметова, который предложил выбор — либо служить в его отряде за хорошую плату, либо умереть. Мы выбрали первое. И лишь попав сюда, я понял, что совершил ошибку. Говорить, чем здесь занимаются, не имеет смысла. Вы уже сами во всем разобрались. Если вы обратились ко мне, значит вам нужна помощь. Я готов вам помочь. Сообщите, что должен сделать. Я наблюдал за вашим домом и понял, что охрана осуществляется лишь формально. Ответ оставьте под досками за вашим туалетом. Вечером я его попытаюсь забрать. До свидания! Долго размышлял над прочитанным. Кто-то здорово подставил мужика. На той позорной войне многих крепко подставили — от высших офицеров до солдат. Сколько матерей не дождалось своих сыновей, а девушек — любимых, сколько поломано судеб. Выграли от той войны лишь те козлы, кто её развязал. У меня не хватит слов нелитературной лексики, чтобы высказать все, что о них думаю. Определенно. Но и этот капитан Рощин — тоже козел. Родина, видите ли, его предала. Дурак! При чем тут Родина?! Она, придурок, так же, как и ты страдает от своры грязных продажных политиков, алчных хапуг и негодяев всех мастей, терзающих её тело и душу. При чем тут Родина?! А еще, блин, ротой командовал, недоумок! Нет, я должен. Я обязан это ему сказать! Сел за стол и принялся за ответное послание. Игорь, привет! Извини за фамильярность. Но мне так удобнее. Звать меня Павел Иванович Кольцов. Итак, относительно капитана. Произошло это совершенно спонтанно. Было теплое солнечное утро, отменное настроение. В голове крутился легкомысленный мотивчик. Ну, этот: Капитан, капитан, улыбнитесь… А тут ты у магазина, весь такой озабоченный. Думаю: Типичный капитан. А за готовность помочь спасибо. Мне эта помощь очень может понадобиться, и очень скоро. Вашему боссу я предложил помочь нам в разработке отдельных политиков и бизнесменов в обмен на свободу. Установил недельный срок для принятия решения. Завтра этот срок заканчивается. Если Татиев не согласится, то меня ждут большие неприятности, если не сказать больше. Есть ли у тебя надежные мужики, чтобы попытаться вырваться из этого логова и существует ли сама возможность это сделать? Но даже если Татиев согласиться, то мне совсем не хочется оставлять в целости и сохранности этот гадюшник. Сделать это можно осторожно, не навлекая на себя подозрений, через оптовых поставщиков наркотиков. Для этого нам необходмо знать отповую базу или базы героина и получателей оружия. И еще. Ты написал, что решил дезертировать потому, что Родина тебя предала. Извини, но ты, Игорь, не прав! Не Родина тебя послала на ту гребанную войну, а твои начальники. А они выполняли приказ высших командиров и так далее, вплоть до продажных политиков. Родина пострадала от той войны нисколько не меньще, если не больше тебя. Но это я чисто так — в воспитательных целях. Записку кладу в обусловленное тобой место. Ответ передашь пареньку Тимуру — он мой связной. Пока! Перечитал написанное. Скромненько, но со вкусом. Вечером Татиев не появился. Завтра, как говорят военные, время Ч — или пан, или пропал. Тревога уже напрочь изглодала мое сердце. Если бы не любовь, от него уже давно бы ничего не осталось. Любовь меня спасает. Определенно. Мне, вдруг, показалось будто где-то стреляют. Прислушался. Нет, помережилось. Чуть позже вновь услышал: та-та-та. Вроде как бьет пулемет. Что это? Может быть, штабные учения? Ладно, утром узню. И чтобы прогнать в завтра мрачные мысли, стал думать исключительно о приятном. О ком бы вы думали? Ну, конечно же, о ней — своей ненаглядной и несравненной Светлане! Лег на диван и стал мечтать о том, как мы, даст Бог, встретимся. Как это будет здорово — обнять её, прижать к своему сердцу, ощутить на губах солоноватый вкус её поцелуя, заглянуть в прекрасные зеленые глаза и сказать: Как же я тебя люблю, дорогая! И как же я тосковал по тебе, любимая!, и услышать в ответ что-то подобное! Только ради этой единственной минуты стоить жить на белом свете, топтать грешную землю и драться не на жизнь, а на смерть. А потом я одену её во все белое, а сам надену все черное, возьму за белы руки и поведу в ближайший Дворец бракосочетания. Нет, сначала — в церковь. Там гораздо торжественнее. И мы будем стоять у сверкающего позолотой иконостаса, робкие и счастливые. А на амвон выйдет красивый бородатый священник в расшитой золотом ризе и хорошо поставленным голосом будет говорить нам добрые слова. А строгие Боги и святые, глядя на нас с образов, впервые за свою многовековую историю улыбнуться и пожелают нам счастья. Как же хочется, чтобы это все у меня было впереди! Каким же я был прежде остолопом и разгельяем, как беззастенчиво тратил время, силы и энергию на каких-то, прости Господи, не к ночи будут помянуты. И как все ж замечательно, что есть она на свете, эта самая… Любовь! Прав Дарвин — она даже из обязьяны может сделать человека. Определенно. Вчера Света показала мне в окошко дочку. Я её уже давно любил. Как же нам будет хорошо втроем. А потом также хорошо будет вчетвером. А ещё потом — впятером. Верю, что так и будет. Надежда не только юношей питает. Но и кондовые, крутые мужики долго бы без неё не протянули. Нет, не протянули. И до того я размечтался, что не заметил, как ночь накрыла меня с головой и приказала спать. А утром я узнал, что вернулся Татиев. Но об этом в другой главе. Простите, выдохся.

Глава восьмая: Говоров. Первые шаги.

За время вынужденного безделья Туча оброс рыжеватой с проседью окладистой бородкой, длинной шевелюрой и стал походить на старого морского волка, либо кондового старателя, но никак ни на воровского пахана, спалившего треть своей жизни в следственных изоляторах, пересылочных тюрьмах да лагерях. В довершение напялил на себя солнцезащитные очки, натянул видавший виды хиповый джинсовый костюм и стал совсем походить на русскую да, к тому же, левую копию знаменитого Чака Нориса. Взял чемодан, помахал мне ручкой и был таков, оставив меня на попечение своему корешу и его пышнотелой супруги, безуспешно пытавшейся меня совратить. Мы решили добираться до Москвы по врозь. Настя уже успела шепнуть мужу о моем несчастье и теперь Сопатый сиял будто солнечный зайчик посреди грязной лужи, ходил по квартире гоголем, смотрел на меня свысока, даже с некоторым сочувствем. Словом, был полностью доволен жизнью и счастлив, как может быть счастлив лишь человек, знающий о несчастье соседа. Моя внешность также притерпела значительные изменения. Мой бритый череп оказался нелучших образцов — был в сплошных буграх и шишках, а пижонские усики о,ля Радж Капур делали меня похожим на персонаж из бульварных комиксов. Словом, я себе положительно нравился. Видела бы сейчас мама свое ненаглядное чадо — прослезилась бы и, наверное, впервые бы усомнилась в правильности принятого ею решения двадцать шесть лет тому назад. Факт. Утром я повязал на шею легкомысленный платок, надел всю в ярких разводах рубаху, натянул серые вельветовые джинсы, напялил на голый череп ковбойскую шляпу, взял в руки чемодан, помахал ручкой Сопатому с супругой и был таков. По лежавшему у меня в заднем кармане лжинсов паспорту я теперь значился Снегиревым Максимом Казимировичем, жителем Минусинска. Говорят, что там действительно живет такой — бывший артист разговорного жанра Красноярской филармонии, а ныне — человек свободной профессии. Что было недалеко от истины. В самолете я довольно легко вошел в контакт со стюардессой Аленой. У неё была такая крутая попка, такая потрясающая, что едва не закрылся с Аленой в туалете. Но предвидя, что выброс моей энергии может оказаться столь значительным, что с ней могут не справиться реактивные турбины, не стал рисковать, с трудом, но усмерил бушевашвие во мне страсти. На прощание Алена оставила на моем блестящем черепе свое ярко-малиновое факсимиле и сказала, как бы между прочим, что будет жить в гостинице летного состава. Я пообещал это очень хорошо запомнить, поцеловал в щеку, погладил по клевой попке и весь парадный и торжественный зашагал вниз по трапу. Ну, здравствуй, Москва! Здравствуй, красавица! Встречай своего героя. В ответ мне послышался тяжкий вздох, от которого в дальних лесах и дубравах громко и встревоженно закаркало и поднялось в небо несметное воронье. И понял я, как тяжело приходится сейчас нашей Белокаменной без меня. В Москве стояла холодная да к тому же сырая погода и я в своем наряде выглядел этаким техасским придурком. На площади перед зданием аэропорта шныряли, будто шпики, таксисты, шаря по толпе опытными взглядами. Я хлопнул одного из них по плечу и, радостно улыбаясь, сообщил: — О, кей! Ка-ра-шо! Тот, узрев во мне богатого западного чудика, сделал стойку, по лакейски осклабился, цепко схватил за локоть и поволок к такси. Видя, что я не оказываю ему должного сопротивления, совсем обнаглел, — открыл дверцу и попытался силой втолкнуть меня в машину. — Ноу! Ноу! — вскричал я, буквально выдираясь из его лап. — Моя нэ прывык… Моя прывык… — И я на пальцах показал, как передвигаюсь по родной планете. Наконец, вспомнил нужное русское слово. — Печком. Моя печком. Таксист ещё продолжал по инерции улыбаться, но его глаза уже медленно выкатывались из орбит и наполнялись таким удивлением, что казалось ещё чуть-чуть и оно выплеснется через край и затопит к шутам площадь. Он даже предположить не мог, что иностранцы умеют шутить. И был недалек от истины. Потому, как я изображал не просто иностранного придурка, а придурка из Техасса. А там люди все сплошь деловые и серьезные. А если и шутят, то шутки у них находятся в области той самой ватерлинии, о которой я уже однажды поведал зекам. — Пешком?! — сипло вырвалось из него. Он ничего не понимал. Совершенно! По информациии из достоверных источников все американцы сплошняком ездят на машинах. Может быть, он этого чудика не так понял? — Я, я, — подтвердил я теперь уже по немецки. — Печком. Не знаю, чем бы закончился этот разговор, но уверен таксисту он ничего хорошего не сулил, но в это время я увидел приближаюшегося старателя по кличке Туча. Впрочем, на старателя он теперь мало походил. Постриженный в лучших московских салонах, в импортных очках в золотой оправе, прекрасного покроя сером костюме, белоснежной сорочке с модным галстуком, он походил на преуспевающего бизнесмена. Да, чуть не забыл, на ногах у него были шикарные серые туфли из мягкой шагреневой кожи. Ступа улыбался так, будто мы не виделись, по меньшей мере, лет десять. Обнял, прижал. — Рад тебя видеть, Витя! Извини, что не подал машину к трапу. Промашка вышла. Из постоянного общения со мной воровской авторитет стал все чаще шутить. Правда, шутки его были скорее несмешными и, как правило, неоригинальными, но все равно — налицо явный прогресс. И вообще, если бы Туча не стал воровать с детсадовского возраста, имел бы под рукой путевых родителей и мудрых наставников, он мог бы прожить вполне приличную жизнь. Он любил детей — я яркое тому свидетельство. Любил женщин ( я сам видел, как он рэмис вэлисквэ (изо всех сил) старался это доказать жене своего кореша Насте). После безуспешной попытки совратить меня, она переключилась на Тучу. Он не стал возражать. Словом, он мог бы стать хорошим семьянином. — Глядя на вас, Афанасий Ефимович, я ещё раз убеждаюсь — тэмпора мутантур эт нос мутамур ин иллис! (Времена меняются, и мы меняемся с ними). С какой обложки журнала вы сошли. сэр? — Хватит трепаться. Пойдем. я тебя познакомлю с шефом. — Он взял меня под руку и потащил к стоянке частных машин. — Боже! Что за язык! А вы ведь, сэр, давеча уверяли меня, что родились в Кэмбридже? Наврали, небось. Туча не успел ответить, так как мы оказались перед сверкающим лаком и всем прочим великолепием шестисотым мерседессом. Ступа открыл заднюю дверцу и сказал: — Садись. И я оказался в довольно просторном салоне, где увидел упитанного господина лет сорока пяти — пятидесяти. Умным и насмешливым взглядом он заинтересовано меня рассматривал, как обычно рассматривают в зоопарке гориллу или павиана, мучась вопросом: Почему у него такое красное и такое мозолистое седалище? В глазах господина я разглядел почти тот же вопрос: Почему у этого болвана такой идиотский вид? И это меня не то, что обидело, но где-то возмутило и даже раззадорило. — Здравствуйте, молодой человек! — с приятной улыбкой проговорил господин. — Разрешите представиться. Танин Валентин Иванович. — Здравствуйте, Валентин Иванович, — ответил ему не менее выразительной улыбкой. — А меня можете называть Пашей или Витей. Что вам больше нравится. А то и запросто, без панибратства, сэром Гаррисоном. Это мне как-то ближе и родней. — А вы оригинальны, Виктор э-э… — Петрович, — подсказал, сидящий на переднем сидении рядом с шофером воровской авторитет. На правах родителя он ревностно следил, какое впечатление произведет его ребенок на шефа. — А вы оригинальны, Виктор Петрович. — Танин нажал на какую-то кнопку впереди себя. В тот же момент толстое тонированное стекло быстро и почти бесшумно перекрыло пассажирский салон от водительского. Танин снисходительно усмехнулся, как бы говоря, — лезут тут всякие! — Афанасий Ефимович много о вас рассказывал. — Странно, — удивился я — А мне о вас он и словом не обмолвился. Вы, очевидно, персона грата всероссийской малины. Угадал? Слова мои пришлись Танину явно не по вкусу. Его холеное лицо выразило неудовольствие, даже раздражение. Этим я ему отомстил за снисходительный и насмешливый взгляд при знакомстве. Не встречай, дядя, людей по одежке. По внутреннему содержанию ты, может быть, им в подметки не годишься. А то сел в шикарную импортную тачку и думаешь, что пуп земли? Это мы ещё посмотрим, — кто есть кто? Поразмыслив немного, Танин решил проглотить обиду, чтобы не мешала нашей беседе. Проглотил, подвигал челюстями, вероятно, чем-то закусил. Покачал головой и добродушно сказал: — Н-да. К вам надобно привыкнуть. — Бесполезно, — огорчил я его. — Ко мне привыкнуть невозможно. Я — дитя природы. А природа неожиданна в любых своих проявлениях. От мощного потока необычной информации, вялый мозг коммерсанта стал перегреваться. И, чтобы его остудить, дать возможность адаптироваться к такому необычному явлению, как я. Танин открыл какую-то дверцу, достал огромную и толстенную сигару, предложил мне: — Не желаете, Виктор Петрович? Настоящие. Гаванские. Нет, я торчу от этих новых в буквальном смысле этого слова. Уверен, что ещё совсем недавно этот благополучный господин одалживал до получки рублики у сослуживцев и подбирал в институтском туалете чинарики, чтобы утолить никотиновый голод. А теперь, подражая бывшими акулам империализма, а ныне своим старшим американским братьям и наставникам каким-нибудь рокфеллерам или дюпонам, разъезжает в роскошных меседессах и ролс ройсах и курит только гаванские сигары. Обезьяна! — Нет, спасибо! Я свои. — Достал пачку волгоградских сигарет по названием Прима Экстра, закурил. Танин вновь лишь покачал головой на мой демарш, усмехнулся. Щелкунул зажигалкой, раскурил сигару. По салону поплыл вкусный сигарный дым. Он опять нажал на какую-то кнопку. Послышался приглушенный шум кондиционера. Фу ты, ну ты! Конечно, в разговоре с Таниным я рисковал, не скрою. Этот дядя мог меня и послать куда подальше. И, вместе с тем, риск мой был оправдан. Не мог бы я снискать у него уважения и запомниться, тем, что лакейски заглядывал бы ему в рот да старался бы угадать, что выражают его хитроватые глазки под тонированными стеклами очков. — А вы мне положительно нравитесь, Виктор Петрович! — наконец услышал я то, что хотел услышать. А вы мне — нет, — хотел было сказать, но вовремя сдержался. В карточной игре это называется перебором. Поэтому ответил: — Рад это слышать. Ваши слова столь приятны, что вызвали во мне ответное чувство. — Афанасий Ефимович говорил, что вы знаете латынь. Это так? — Знаю — пожалуй, слишком сильно сказано. Но парой фраз в разговоре могу кое-кому запудрить мозги. Это точно. Омина прэкляра рара ( все прекрасное редко). — Да, вы правы, — согласился Танин. — А где, простите за любопытство, вы изучали латынь? Начинается! — подумал, мысленно усмехнувшись. Здесь я был спокоен. Легенда моя была сработана прочно и защищена от возможных проверок. Я изображал реального героя наших дней, загорающего сейчас под ласковыми лучами полярного солнца в одним из северных лагерей. А потому, мог поимпровизировать, не опасаясь возможных последствий. — Впервые я прикоснулся к этому прекрасному языку в Бостонском университете, но мало, что в нем понял. Там давали весьма поверхностные знания. По настоящему насладиться его звучанием мне удалось лишь в Римкой духовной академии, но, увы, недолго. Меня оттуда вскоре выперли. — И за что же? — улыбнулся Танин. — О это совершенно кошмарная история. Ректор академии, его светейшество, этот божий одуванчик пытался меня совратить. Представляете! Ну я, естественно, не выдержал подобного надругательства на личностью и дал ему по мордам. — Печально, — сочувственно вздохнул коммерсант. — А если серьезно? — Если серьезно, то в Волгоградском университете. Но с четвертого курса меня сняли менты. Сказали, что совершил вооруженный разбой. Я сильно не возражал. Вот так закончились мои университеты. — Ясно. Ступа рассказал о вашем героическом поступке. Общаясь с вами, мне даже не верится, что вы на такое способны. Неужели вам не жалко? — Кого, простите? — Людей. Ведь вы отнимаете у них самое драгоценное — жизнь. — Ах, вы об этих… Когда-то, Валентин Иванович, можете себе представить, но я тоже верил классику, что человек, он звучит, того, пока в Омской пересылочной тюрьме опера мне на практике не доказали, что он наполовину состоит из дерьма, а наполовину из соплей. Простите великодушно за подобный натурализм, но он продиктован реалиями бытия. — И все равно, убивать людей жестоко, — убежденно проговорил Танин. — Вы, Валентин Иванович, не из попечительского совета ревнителей нравственности? Нет? Но как сказал римский поэт-сатирик Ювенал ещё на заре новой эры: Пробитас ляудатур эт альгэт (Доббродетель хвалят, но она мерзнет). — Оригинально! — рассмеялся Танин. — Как вы говорите? Добродетель хвалят, но она… Замечательно! Это надо запомнить. — И он взглянул на меня так, как глядел мой приемный отец, сидящий сейчас по ту строну бронированной перегородки. — Это сказал не я, — напомнил. — Да-да, — закивал он головой. — Но все равно замечательно! Мне сейчас как раз нужен такой человек, как вы. Как вы посмотрите на то, Вмктор Петрович, чтобы вместе поработать? — И в какой, позвольте полюбопытствовать, ипостаси? — Что?… Ах, да. Ну, скажем, в должности помощника по особым поручениям. Я едва не подпрыгнул от радостного возбуждения. Но сдержался. Со скептической ухмылком проговорил: — Звучит весьма туманно, но попробовать можно. И на каких условиях? — В смысле? — Вы смысле зарплаты и всего прочего? — Не беспокойтесь. Обижены не будете. — И все же хотелось бы знать. Я не привык покупать кота в мешке. — Для начала, скажем, пять тысяч. — Рублей? — Долларов, естественно. Живут же люди! — подумал, но вслух сказал: — Семь. — По рукам, — тут же согласился мой новый шеф. В это время мерседесс остановился напротив трехэтажного особняка, при виде которого у дачи бывшего партийного вождя от смущения наверняка осыпалась бы штукатурка. Что ж, первые шаги по московской земле я сделал в нужном направлении. С чем себя тут же и поздравил.

Глава девятая: Башутин. Воспоминания.

Однажды, а было это полгода назад, Бахметов сообщил, что со мной желает поговорить сам босс. С Татиевым я общался всего несколько раз, к тому же, встречи наши носили мимолетный характер. Все вопросы мы решали с Бахметовым, или как его тут называли, — Хозяином. Теряясь в догадках, для чего я понадобился Татиеву, отправился к нему в особняк, одиноко стоявший на пригорке. У входа был разоружен его личной охраной и препровожден на второй этаж в кабинет. Татиев сидел в дальнем углу просторного кабинета к глубоком кожаном кресле, курил. Внимательно, заинтересовано взглянул на меня. Я поздоровался. Он ответил коротким кивком и указал рукой на кресло рядом. — Присаживайтесь, Виктор Михайлович. Честно признаюсь, подобное его поведение удивило и озадачило одновременно. Прежде он вел себя со мной, как патриций со своим вассалом — надменно-барственно, и ни разу не предложил стул. Татиев был статен и очень красив. При первой нашей встрече меня поразили его русые волосы и голубые глаза, такие редкие для Кавказа. Позже я от кого-то слышал, что в давние времена среди грузин и осетин преобладали русые и голубоглазые, по постепенно они ассимилировались. Я сел в кресло и выжидательно взглянул на Татиева. — Выпить не жалаете? — спросил он, чем ещё больше меня удивил. Я пожал плечами, ничего не ответил, как бы давая понять, что решение остается за ним. Он прошел к кабинетной стенке, открыл дверцу одного из отделений, достал початую бутылку коньяка, коньячные бокалы, налил в них коньяк, один протянул мне. Сказал: — Хороший коньяк я предпочитаю не закусывать. А вы? — Мне все равно, — ответил. — Вы не очень-то многословны, Виктор Михайлович, — усмехнулся Татиев. — Вам здесь нравится? — Нет. — Отчего же?! — делано удивился он. — Вам действительно интересно мое мнение? — Я в упор взглянул на него. Бахметов, отчего-то мне симпатизировавший, зная характер босса, предупредил, чтобы в разговоре с ним я был крайне осторожен. Иначе меня могут ждать печальные последствия. Но я решил пренебречь этим предупреждением. — Да-да, конечно, — кивнул Татиев, но по его лицу было видно, что он насторожился. — Во-первых, мне не нравится, чем мы все здесь занимаемся. — И чем же мы занимаемся? — насмешливо спросил босс. Но я решил проигнорировать его слова. Продолжал: — Во-вторых, мне не нравится, что вы молодых, здоровых парней превращаете в наркоманов и своих рабов. Глаза Татиева сделались холодными и колючими. В их глубине уже начинал вызревать взрыв, о котором меня предупреждал Бахметов. — А вы смелый человек, Виктор Михайлович. Если вам все здесь не нравится, то отчего после побега вновь к нам явились? — У меня не было иного выхода. Татиев снисходительно усмехнулся. Глаза потухли. — Этак может каждый сказать… Эта фраза, можно сказать, — универсальная формула для оправдания всего, что творится на земле. Очень, знаете ли, удобно — у меня не было иного выхода. И баста, С меня все взятки гладки. Выход, Виктор Михайлович, есть всегда. В конце-концов, пуля в лоб — чем не выход. Помню, как меня тогда удивили и поразили его слова. В них была правда. Горькая, нелицеприятная, но правда. Странным было слышать эти слова именно от Татиева. И я ему сказал об этом. Он рассмеялся, ответил: — Я — другое дело, так как принимаю мир таким, каков он есть. Да, он несовершенен. И это прекрасно. Меня это вполне устраивает. Я вовсе не хочу, чтобы меня привели в общее стадо и сказали: Делай, как все. А я не желаю, как все. Я желаю — как я. Вам же этого мало. Вы непременно хотите переделать мир. Переделывать мир — участь негодяев и мученников. Первые, используя и возбуждая стадное чувство людей, становятся их вождями. К чему эти вожди нас привели, мы уже знаем. Мученники же, к которым несомненно принадлежите и вы, всю жизнь пытаются евангельскими заповедями примерить Бога и дьявола, не понимая, что это невозможно — у них разная природа. Что хорошо для одного, смертельно для другого. Мир таким сотворен и не в силах человека его изменить. Не скрою — из двух ипостасей я, лично, предпочитаю дьявола. Он мне более симпатичен. Он освобождает меня от догм и моральных заповедей. За ним будущее. — Вы в этом уверены? — Не только уверен — я в этом убежден. Он более сильный, арессивный, для него не существует никаких запретов. Он давно правит миром. Неужели вы в этом ещё не убедились на собственной, так сказать, шкуре? Человеку не дано изменить положение вещей. — Значит, мир обречен. — Отчего же? — Потому, что жизнь основана на противоборстве. Когда дьяволу не с кем будет бороться, он уничтожит самого себя. — Что ж, значит так тому и быть. Все это не нами придумано. Я предпочитаю не заглядывать в будущее. Я живу исключительно настоящим, и так, как мне нравится. Человек не может даже ничего изменить в сегодняшнем дне — все уже давным давно предопределено. — Что ж, наверное вы правы. К сожалению, возразить мне нечего, — сказал я устало. И это были не просто слова. Тогда я был убежден в его правоте. Понимал, что от меня ровным счетом ничего не зависит. Ничего. — Я рад, что вы наконец это поняли, — добродушно рассмеялся Татиев. — Но я вас не для этого пригласил. У нас к вам есть очень интересное предложение. Завтра мы с вами летим в Москву.

Глава десятая: Беркутов. Поверили!

На пороге вырос мой стражник и, переминаясь с ноги на ногу, проговорил: — Там эта… — Долго соображал: где это — там и кто такая — эта? — Ну, давай, Лукреций соображай, — поторопил я его. — Рожай идею, Пифагор ты занюханный. — Там это. Там Босс. Говорил: Ходы к нэму, да. — Где ж ты его видел? Он достал из внутреннего кармана сотовый телефон, показал мне. — Нэ, нэ видел. Тэлэфон говорил. Понятно? — Так тебя уже научили и с телефоном обращаться? Чудеса! — Нэ надо шутил. Да? Обижался буду! — хмуро проговорил он с серьезным намерением на лице. Я, кажется, действительно того. Опять занесло. Так и схлопотать недолго. — Извини, Коперник, за глупую шутку, — покаяно проговорил. — Ты подожди немного, я наведу марафет. Но слово марафет мой верный страж понимал однозначно. — Нэ надо марафет, — замахал руками. — Нэ надо. Босс не лубит марафет. Мэня наказал будэт. Я рассмеялся. — Ну, ты даешь, Макиавелли! Марафет — не в смысле уколоться и забыться, а в смысле привести себя в божеский вид, принять ванну, выпить чашечку кофе. Понял, Платон недоделанный? Но он так ничего и не понял, и принялся внимательно и строго следить, чтобы я действительно не употребил этот самый марафет. Придурок! Когда мы протопали мимо штаба негодяев и прямиком направились к родовому замку Синей бороды, я понял, что Татиев, по всему, готов принять мое предложение и решил дать прием в честь действительного и полномочного передставителя контрразведки. Сердце мое взволновалось. С одной стороны, приятно было осозновать, что одурачил не только местный, но и московский генералитет мафии. Определенно приятно, если не сказать больше. С другой стороны, мог лицом к лицу столкнуться с моей ненаглядной и выдать себя с головой. Чем это может для меня кончиться — нетрудно догадаться. Допустим, что с помощью всевозможных ухищрений — концентрацией воли там, выдержки там и самообладания, мне все же удастся его обмануть, то существует иная опасность — она может себя выдать. Господи, помоги! Не часто я к тебе обращаюсь. Но на этот раз мне очень нужна твоя помощь и поддержка. Хозяин дома, этот блистательный горный козел Татиев, встречал меня на парадном крыльце с улыбкой швейцара ресторана для интуристов на породистом лице. Так и хотелось ему сказать: Я сегодня не при деньгах, милейший. Подам в следующий раз. Но усилием воли сдержался. — Здравствуйте, Павел Иванович! — радушно проговорил он, протягивая мне руку. Ответил крепким рукопожатием, на корню подавив возникшее было желание плюнуть ему в рожу. — Здравствуйте, Руслан Мансурович! — нарисовал я на лице одну из самых приятных улыбок в своей жизни. — С приездом! — Спасибо! — Простите, но я нынче без переводчика. Заболел, подлец. Слег. Подхватил у местных оборигенов так здесь распространенную болезнь. Даже не знаю чем лечить? Татиев усмехнулся и после небольшой паузы, решил поддержать мой треп: — И что же за болезнь? — Козлизм, — вздохнул. — А здесь самая опасная её разновидность — горный козлизм. Босс натянуто рассмеялся. — Вы, как всегда, оригинальничаете, Павел Иванович. Но сегодня, я думаю, мы обойдемся без переводчика. — Вы думаете? — спросил с великим сомнением в голосе. — Уверен, — устало улыбнулся он. Кажется, я стал его уже утомлять. — Что ж, будем надеятся, — глубокомысленно, с философским подтекстом проговорил. Татиев жестом руки прогнал от крыльца мыслителя-абрека, распахнул передо мной дверь. Ну, прям точь в точь, как швейцар в Праге. — Прошу, Павел Иванович. И мы оказались в холле, который я не смог как следует рассмотреть — хозяин потащил меня в гостиную. Помню лишь мягкие ковры под ногами да обилие картин на стенах, будто в музее изящных искусств. Первое, что увидел в гостиной — стол, накрытый на три персоны, и мне стало не по себе. Сразу расхотелось описывать интерьер комнаты, великолепие стола, хотя и, можете мне поверить на слово, описывать было что. Я понял, что третий прибор предназначен для моей любимой. То, чего я так боялся, идя сюда, теперь надвигалось на меня с роковой неизбежностью. Здесь запсихуешь! Определенно. — Я не предполагал, что наш разговор состоится при свидетелях, — как можно беспечнее проговорил, кивнув на стол. — Не волнуйтесь, Павел Иванович, наш официальный разговор мы проведем в кабинете. Но я решил, что прежде чем его начать, нам не дурно было бы подкрепиться. С нами выразила желание позавтракать моя жена. Вы не против? — Вы что же, рассказали ей обо мне? — Да, — кивнул он и рассмеялся. — Я настолько красочно вас живописал, что она захотела с вами познакомиться. У меня отлегло от сердца. Значит, она подготовлена к нашей встрече. Слава Богу! Постойте, он сказал — жена? Он что, выдает желаемое за действительное, или это на самом деле так? Тогда, отчего она об этом мне ничего не написала? Да, врет он все! Врет нагло и беспардонно. Жена! Как же! А вот этого вот не видел?! Чтобы моя Светлана вышла замуж за такого ублюдка?! Нет уж, извини-подвинься! Не дождешься! — Ну, знаете ли! — решил на всякий случай возмутиться и показать, что настоящий контрразведчик не нуждается в рекламе, а совсем наоборот, не желает, чтобы его имя трепали языками какие-то там бабы, даже если они и жены таких больших козлов. — Не волнуйтесь, Павел Иванович. Моя жена никуда не выходит и ни с кем из местных женщин не общается, — успокоил он меня. Жестом указал на стул. — Присаживайтесь, пожалуйста! Мы сели друг против друга, торжественные и парадные, как фуги Баха. — Светлана! — позвал Татиев. Внутри меня все звенело от напряжения. Буду смотреть на нее, как на Мадонну с младенцем, робко и восхищенно, будто последний придурок, — решил я. Так легче будет скрыть то, что я ей хотел сказать при встрече. И вот на пороге появилась она, моя Светлана, моя возлюбленная, ради которой я и сунул голову в пасть этого, сидящего напротив, крокодила. На ней было красивое, небесного цвета платье. И сама она была такая небесная и неземная, что мне тут же захотелось умереть от любви к ней, что б воскреснуть где-нибудь за тридевять земель от этой бандитской малины, оказаться вместе с моей ненаглядной в тридесятом царстве. — Доброе утро! — проговорила она, улыбаясь, и зашуршала ко мне складками платья. Как это там у Блока: Шурша… Шурша… Вот, блин! Чем жа там она у него шуршала?! Сейчас я очень пожалел, что когда-то пренебрегал любовной лирикой. Наконец Светлана достигла меня и протянула руку. — Светлана Николаевна! Очень приятно с вами познакомиться! Я вскочил, едва не опрокинув стол, судорожно сцапал её руку и неуклюже поцеловал. Как же я ненавидел себя в эту минуту! Так ненавидел и презирал, что готов был сам себе набить морду. Ненависть эта отрезвила и успокоила. И я с вежливой улыбкой проговорил: — Кольцов Павел Иванович. Очень рад. Я был наслышан, что Руслан Мансурович, скрывает в своем замке этакое чудо, но никак не предполагал, что чудо может быть столь восхитительным! — Посмотрел на Татиева — не слишком ли все это прозвучало пошло и слащаво? Ничуть не бывало. Он самодовольно улыбался, как отъявленный собственник, радуясь тому, что крутой контрразведчик при появлении его жены ведет себя, будто желторотый пацан, впервые увидевший красочную обложку Плэй боя. И я вновь обратил взор на любимою. — Вы мне льстите, — сказала она, а её зеленые прекрасные глаза прокричали: Люблю! Люблю! Люблю! Хорошо, что их сейчас не видит её самозваный мужинек, а то не был бы так благодушен. — Я ещё никогда в жизни не был столь искренен, — ответил и упал на стул, как подрубленный. Ноги уже не в состоянии были выносить тяжесть тела, до краев наполненного любовью и любовными переживаниями. Светлана села за стол. Татиев подскочил, схватил бутылку и налил в бокалы темно-вишневое вино. Поднял свой бокал, торжественно провозгласил: — У нас в горах с далеких лет известен Прекрасный способ возраст сохранить: Мы не относим к возрасту те дни, Которые прошли с гостями вместе. Поэтому, мой добрый гость, за вас, За вашу щедрость я сегодня пью. Побыв со мной, — на миг или на час Вы так легко продлите жизнь мою! — Превосходно! — по достоинству оценил я тост. — Вы, горцы, непревзойденные мастера говорить гостям приятные вещи. С мелодичным звоном соеденились наши бокалы. Выпили. Я ухватил шампур с шашлыком (гулять так гулять!) и принялся его осваивать. Светлана ела персик и с удовольствем наблюдала за мной. Спросила: — Павел Иванович, а вы к нам по работе или на отдых? Проглотил большуший кусок баранины, едва не застрявший в горле, запил Сапирави. — Немного того, немного другого. Решил, так сказать, совместить полезное с приятным. — Простите за любопытство, но что случилось с вашим лицом? — её глаза откровенно надо мной смеялись. И я впервые увидел перед собой прежнюю Светлану, не упускающую случая меня подколоть. И сердце мое зашлось от восторга и радости. — А это, Светлана Николаевна, из-за моей излишней самонадеянности. Увидел горы и решил неприменно из покорить. Итог, так сказать, у меня на лице. Ваш супруг говорит, что я ещё хорошо отделалася, что горы и не такое могут. — Да, с горами шутить опасно, — глубокомысленно заключила Светлана. — Да, — вынужен был согласиться я. Татиев вновь встал, наполнил бокалы, сказал старомодно: — Имею произнести тост. — Мы вас слушаем, Руслан Мансурович, — поддержал я. Татиев многозначительно глядя на меня, с выражением проговорил: — У нас говорят, если в горы идти Собрался — запомни, что лучше Простой деревянный посох в пути, Чем вероломный попутчик. Окажешься вдруг на сколькой тропе, Посувствуешь страх или робость — Посох опорой будет тебе, Попутчик столкнет тебя в пропасть. Татиев сделал глубокомысленную паузу и закончил: — Так выпьем за надежных попутчиков! — Уж эти кавказские тосты! — рассмеялся я. — Их так же трудно запомнить, как, порой, и понять. Выпили. Светлана встала. Проговорила: — Не буду вам мешать. Вскочил, схватил её руку, вновь поцеловал. — Очень надеюсь ещё вас увидеть, Светлана Николаевна! — Это всецело зависит от Руслана Мансуровича, — ответила она и многозначительно посмотрела на Татиева. — Предлагаю послезавтра организовать пикник в горах, — с воодушевлением предложил тот. Вот там мы со Светланой тебя и замочим, — отчего-то подумал я и кровожадно ухмыльнулся. А затем, с помощью капитана Рощина водружусь на трон и дам вольную все своим подданным. Мечты были столь сладкими, что я долго не мог от них отказаться. Пока их обсасывал, не расслышал вопроса Татиева. Лишь по выражению его лица, понял, что он ждет от меня ответа. — Простите, вы о чем-то спросили? — Вы согласны с моим предложением? — О, да! Я в восторге. — Вот и чудесно! — сказала Светлана и окруженная с головы до ног небесным сиянием поплыла к двери. И вот, сияние исчезло и мир сразу стал серым, однообразным и до тошноты скучным. А на сидящего передо мной горного козла так вообще смотреть не хотелось. В гробу бы я его видел. Определенно. Дожевал свой шашлык, запил вином, отодвинул тарелку от себя, дав тем самым понять, что готов к подвигу. — Может быть, Павел Иванович, перейдем в кабинет? — сказал Татиев. — Как вам будет угодно, — ответил сухо и встал из-за стола. В кабинете, затянутом в светло-коричневую кожу, мы сели в глубокие кресла. Татиев предложил мне сигару, но я отказался, предпочтя сигарету. Гостеприимные хозяева через своего молчуна-абрека снабжали меня довольно приличными сигаретами. — Так как называется отдел, в котором вы служите? — спросил Татиев, раскуривая сигару. Ну, началось! — с тоской подумал я. — Особый отдел, занимающейся борьбой с политическим экстремизмом, — ответил. — Вы прежде говорили, что отдел занимается политическим сыском? Я снисходительно усмехнулся. — А разве это не одно и то же? В народе в таких случаях говорят: Что в лоб, что по лбу — одинаково больно и одинаково неприятно. — Ну да, ну да, — закивал Татиев. — А руководит им? — Вы что, проверяете меня, Руслан Мансурович? — спросил строго. Настала пора показать этому зарвавшемуся сыну гор кто есть кто. Если кто и заслуживает здесь недоверия, то только не подполковник ФСБ Павел Иванович Кольцов. Определенно. — Ну, отчего же, — вильнул взглядом горный баран. — Просто, запамятовал фамилию. — Тогда запишите, — великодушно разрешил я. — Генерал-лейтенант Сластена Олег Михайлович. И на этом, давайте прекратим глупые вопросы. Я пришел сюда разговаривать по существу, а не… Извините. Татиев долго мучался сомнениями, будто грыжей, наконец спросил: — А где гарантия, что в случае принятия мной предложения, вы не обманите? — Я уже вам говорил — слово офицера контрразведки. Думаю, других гарантий не требуется. Босс натянуто рассмеялся. — Ах, бросьте, Павел Иванович! — вяло отмахнулся он от меня. — О чем вы говорите, когда даже словам самого президента уже никто не верит. — Я пока-что не президент, а офицер ФСБ. Вот когда стану президентом, тогда и поговорим. И потом, у вас нет выбора. Или соглашайтесь с нашими предложениями, или… Или я вам не завидую. Его красивые серые глаза вспыхнули гневом. — Вы мне угрожаете?! — спросил с вызовом. — Ни в коем случае. Просто напоминаю, что у вас нет иной альтернативы. Только и всего. После долгого молчания, Татиев сказал: — Хорошо, я принимаю ваши предложения. — Вот это уже слова не мальчика, но мужа, — улыбнулся я. — Вам удалось, что-то раздобыть по названным мной политикам? Вопрос это я задал скорее для очистки совести, никак не надеясь на результаты. Но к моему великому удивлению, Татиев выдвинул ящик стола, достал из него пару стандартных листов писчей бумаги, протянул мне. — Вот, пожалуйста. Стоило мне взглянуть на предоставленную информацию завербованного мною агента, как едва не обалдел. Ни фига! Здесь подробнейшим образом были расписаны все детали, мягко говоря, незаконной деятельности помошника Президента Мухометдиева и заместителя министра экономики Сиротина. Их счета в европейских банках, недвижимость за границей, суммы взяток, полученных от конкретных фирм и предпринимателей, их участие в игорном и ином бизнесе столицы. Кошмар! Мамочка, держи меня! Призвал на помощь всю свою выдержку и самообладание, чтобы ни словом, ни взглядом не выдать обуревавших меня чувств. — Этим сведениям можно верить? — спросил строго. — Да, — кивнул Татиев. — Могу поручиться головой. — Хорошо. А на остальных? — Будут в ближайшее время. — Нас очень интересует Сосновский? — Я понимаю. Но пока какими-либо доказательствами мы на него не располагаем, все пока на уровне слухов. — Слухи нас тоже интересуют. — Хорошо. Такую информацию я представлю в ближайшее время. — Договорились. — Я пытливо вглянул на Татиева. Может быть попробовать сказать про Светлану? Нет, рано. Можно только все испортить. Необходимо вырваться из этого каменного мешка, а уж тогда будет видно. Когда информация о сданных им политиках уйдет по назначению, он будет намного сговорчивее. Определенно. — Руслан Мансурович, если вы не забыли, завтра я должен сообщить руководству о нашей с вами договоренности. А поэтому, мне необходимо быть во Владикавказе. — Вы могли бы поговорить и отсюда. Конфиденциальность разговора я могу гарантировать. Я весело рассмеялся. — Не говорите чепухи, милейший! У вас что, есть телефон ЗАС с кодом нашего отдела? Или хотите, чтобы меня завтра же разжаловали в рядовые? — Хорошо, — после некоторых раздумий, согласился Татиев. — Завтра наши люди вас проводят. — Никаких ваших людей, — категорически проговорил. — Более того, если я замечу за собой слежку, то у вас будут большие неприятности. Никаких охранников, никаких хвостов. Будем строить наши отношения на доверии и взаимопонимании. Завтра утром мне будет нужна только машина. — Согласен, — скрипя сердце, сказал Татиев. — Можете взять мою. — У вас какая? — Вольво. — А нельзя что-нибудь попроще? — Попроще? Могу предложить Жигули. — Сойдет. — Куда и во сколько её подать? — Завтра в девять к моему дому. — Договорились. Я встал и раскланялся. Не знаю, как он мной, а я им положительно остался доволен. Покидая дом, вдруг вспомнил, что совсем недавно не только видел, разговаривал, дышал одной атмосферой с любимой, но и целовал её руку. И ощутил такой прилив жизненных сил, такой заряд энергии, что мне даже стало страшно за бандитов. Наверное в такие вот минуты какой-то шутник однажды воскликнул: Дайте мне рычаг и я переверну мир. Сейчас я бы мог это сделать без всякого рычага. Определенно. Но представив возможные последствия, тут же отказался от этой идеи. На улице была путевая погода. Сияло солнце, чирикали птицы, дул легкий ласковый ветерок, а в долине волновалось розовое море опиумного мака, такое красивое с виду, и такое убийственное по своей сути. Мой молчун-стражник ждал меня, переминаясь с ноги на ногу от вынужденного долгого стояния. — Что, акалхетинец, застаялся? Иди побегай, порезвись на вольной ниве. Я тебя отпускаю, — сказал я. — Нэ надо шутил, да? — хмуро ответил он. — Какие могут быть шутки, Спиноза. Я больше не нуждаюсь в охране и даю тебе вольную. Понял? — Нэт. Началнык скажет. Тогда. — А что ты опять такой хмурый, Диоген? Все ещё переживаешь измену девушки? — Нэт дэвушка, — мрачно ответил он. — Я его убивал буду. — Ну и дурак! Ты ж мыслитель. Смотри на жизнь философски — если невеста уходит к другому, то неизвестно, кому повезло. Понял? — Все равно, убивал малэнко буду, да, — упрямо повторил он. — Экий ты, братец, собственник. Это все оттого, что слишком мрачно смотришь на мир. Ты хоть раз в жизни улыбался? — Был, — кивнул он. — Анекдот был. Смэялся. — В таком случае, ты не безнадежен. Пойдем, Гегель, я тебе по дороге анекдот расскажу. На площади перед штабом бандитов боевики сколачивали какой-то деревянный помост. Его назначение было непонятным. Что же они тут затевают? Решил уточнить у своего стражника: — К вам что, артисты приезжают? — указал рукой на помост. — Нэт. Сэкир башка будэт. — Для большей убедительности он провел ребром ладони по горлу. Я остановился от неожиданности, будто через меня только-что прошла шаровая молния. — Уж не хочешь ли ты сказать, что здесь готовится казнь?! — Да, хочу, — кивнул он. — Ни фига! И кого же будут казнить? — Гяур бежал. Ловил. Секир башка будет, — очень доходчиво объяснил он. — Ну, блин, и порядочки тут у вас! — Я решительно направился к штабу. Значит, вчера вечером мне не показалось, будто стреляли. Бахметова я нашел в кабинете чем-то сильно озабоченным. Даже мое появление не вывело его из этого состояния. — А, Павел Иванович. Здравствуйте. Как прошел прием? — вяло проговорил он. — Вы что здесь ещё придумали?! — возмутился я, решив сразу взять быка за рога. — Ах, вы об этом? — махнул он рукой в сторону окна. — Нормальная превентивная мера. Казним одного дурака, чтобы другим не повадно было. А что вас смущает, Павел Иванович? Любой режим держится на силе и подавлении. — Ну, надо же! — удивился я. — У вас тут, что не сукин сын, то мыслитель. Определенно. Только у тебя, приятель, что-то с головкой того, — произошел сдвиг во времени. Посмотри, как настойчиво стучится в окно третье тысячелетие от рожества Христова. Времена средневековой инквизиции давно канули в лету. Проснись и немедленно отмени казнь. Однако, мои слова не только не обидели Бахметова, но и не причинили никакого урона его самолбию, отскакивали от него, что от стенки — горох. Он долго без всякого выражения смотрел на меня. Вздохнул. Развел руками. Грустно улыбнулся. — Я бы с удовольствием, Павел Иванович. Тем более, что этот дурак мне симпатичен. Но не могу. Машина уже запущена, казнь объявлена. Всякая отмена решения сильно бьет по престижу власти, свидетельствует о её слабости. Мы этого допустить никак не можем. — В таком случае можете передать Татиеву, что наш с ним договор не состоялся, — решительно проговорил. Говоря это, я понимал, что здорово рискую. Но и не попытаться остановить казнь парня, и, по всему, очень неплохого парня, я не мог. — Вот даже как, — усмехнулся Бахметов. — Я смотрю, вы уже диктуете нам условия? — Нет. Просто хочу предостеречь от опрометчивого шага. Только и всего. — Ну-ну… Что ж, спасибо за заботу. Обещаю обязательно рассмотреть ваше предложение. — Поторопитесь. И позвольте напомнить, что вы это должны сделать до казни, и никак не после нее. Бахметов рассмеялся. — Благодарю за совет. Мы обязательно им воспользуемся. — Очень на это надеюсь. Да, вот ещё что. Убери от меня этого придурка. Я более не нуждаюсь в его услугах. — Ноу проблем, Павел Иванович. — Бахметов встал из-за стола, прошел к двери, открыл и сказал что-то на своем языке. Выйдя на улицу, я увидел маячившую далеко впереди фигуру Рощина и заспешил к нему. Наконец, мы сможем переговорить с ним с глазу на глаз и обсудить все, волновавшие нас проблемы. Мир рисовался теперь в исключительно розовом свете. А если на нем ещё были пятна, то они казались лишь временным явлением. Определенно.

Часть вторая: Все только начинается.

Глава первая: Иванов. Печальное известие.

Позвонил Володя Дронов и так шарахнул по голове новостью, что я ещё долго не мог успокоиться. О сне и говорить нечего. Его, будто собака языком слизнула. Ага. Лежал, уставившись в потолок, как чурка с глазами, а мысли в голову лезли одна чернее другой. После того, что случилось с Юрием Дронов, я никак не предполагал, что наши оппоненты опустятся до традиционного, но неоднократно испытанного на практике, метода — нет противника, нет проблем. — Из дому без охраны ни шагу, — распорядился Рокотов после своего сенсационного сообщения. — Понял? — Эта охрана, что мертвому — припарка. Меня в Москве и с охраной сняли прямо в лет, как куропатку. — Разговорчики в строю! — Слушаюсь, мой командир! — То-то же. Завтра утром у тебя будет наряд. Где дочка? — В интернате. Ты же знаешь. — А если знаю я, могут знать и противники. — Я был о вас лучшего мнения, господин подполковник. — Завтра же дочку и Лену с сыном отправим за город в надежное место. — За все время разговора это у тебя единственная разумная мысль. Вот так я поговорил со своим другом. А Дронов какой молодец. Если бы не его бдительность, то сейчас бы их души летали где-то в околоземном пространстве. Молодец! Как он придумал с цементом, а?! Нравился он мне. Немногословный. Вдумчивый. Толковый. Ни то, что некоторые. И вообще, хорошая у нас команда подобралась. Потому-то её и бояться оппоненты. Факт. Потому и нервничают. А то, что нервничают — это даже неплохо. Значит, допустят где-то ошибку. А нам лишь где-нибудь за что-нибудь ухватиться, а там пиши — пропало. Пока не за что. Но это пока. Не все же им будет так везти. Будет и на нашей улице праздник. Итак, мафия перешла к активным действиям и пошла в лобовую атаку. Что ж, у нас ничего другого не остается, как принять вызов. В лобовую, так в лобовую. Нам один хрен. Посмотрим, у кого нервы крепче и лбы прочнее. То, что они у вас медные, — это ещё ровным счетом ничего не значит. Не заметил, как уснул. Мне вновь приснилась Катя. Будто я сидел в комнате на диване. Она подошла неслышно. Села рядом. Погладила меня рукой по голове. И до того мне была приятна эта ласка, что я, будто кот, выгнул спину и замурлыкал. — Как ты, Сережа? — спросила. — Да так вроде бы ничего, только по тебе, Катя, сильно скучаю. — Мне очень приятно это слышать. А как Верочка? — Верочку я вынужден был отдать в интернат. Ты же знаешь, какая у меня работа. Беру на субботу и воскресенье, да и то не всегда. Лена хотела забрать её к себе, но я не решился взваливать на неё ещё и это. — Нет, Лене не надо. А вот Светлане я бы её доверила. — Но при чем тут Светлана? Прости, Катя, но я что-то тебя не совсем понимаю. — Не надо, Сережа, — укоризненно покачала она головой. — Я знаю о тебе даже то, о чем ты пока ещё не догадываешься. Светлана славная девушка. Думаю, что она может сделать тебя счатливым. — Так ты считаешь. что… — хотел я её спросить, но Кати уже не было. Утром, завтракая, включил радио. Передавали как раз последние известия. И, вдруг, услышал: Вчера президентом подписан указ об отстранении от должности генерального прокурора… Мать честная! От неожиданности у меня застрял в горле кусок. Едва не подавился. Мне стало явно не по себе, даже мороз пошел по коже. Никак не предполагал, что мафия предпримет столь маштабное наступление. Ни фига себе, заявочки! Может быть самое время тушить фонари и сушить сухари? Если уж генеральный не удержался, то что говорить о простых смертных. Расклад сил явно не в нашу пользу. За нашими оппонентами стоит Семья, которой подчиняется не только многочисленная армия боевиков мафии, но почти вся государственная машина. Небольшие островки сопротивления, вроде нашего, почти не видны на бекрайних просторях бушующего криминального моря. И все же я не прав. Если мы уйдем, то не останется накакой надежды, что когда-нибудь ситуация изменится. Тогда жизнь потеряет всякий смысл. Не только наша, а вообще, — вся. Ведь недаром же все это так долго создавалось, чтобы мы в одночасие профукали. А вот этого не видели, господа мафиози, грязные политики, продажные журналисты, различного рода педики и прочий, несимпатичный мне народ! Рано вы, миляги, празднуете победу! Рано! Еще ничего неясно. Все только начинается. Ага. И потом, кто вам сказал, что на вашей стороне сила? Кто? Иванов? Нашли, блин, кого слушать. Он же с детства головкой мается. Это вам каждый скажет, кто с ним хоть мало-мальски знаком. Вава у него с головкой, говорю. Понятно? За нами огромная армия порядочных людей, которые ни чета вашим педикам. И пусть они могут пока нам оказать лишь моральную поддержку, но это тоже немало. Она, эта поддержка, витает в пространстве и удесятеряет наши силы. Так-что, сотрите в ваших лощенных харь мерзкие улыбки. Скоро вам будет не до них. Это я вам клятвенно обещаю. В дверь постучали. Предупрежденный Рокотовым, прежде чем открыть дверь, спросил: — Кто там? — Сергей Иванович, я командир наряда вашего охранения прапорщик Кливитин. Открыл дверь. За ней стоял крепкий парень с широкоскулым и бронзовым от загара лицом. Когда это он успел загореть? Впрочем, ничего странного. Нынче такая весна, что тем, кому нечего делать, можно не только загореть, но обуглиться на фиг. — Здравия желаю, Сергей Иванович! — отдал мне честь прапощик. — Кливитин. Прибыл в ваше распоряжение. — Здравствуйте! А как вас звать? — Сергеем. — Значит, тезки? Проходи, Сережа. Я только переоденусь. Кофе хочешь? — Нет, спасибо. Я его не пью. — А что так? — Говорят, что оно вредное для здоровья. — Кофе, Сережа, мужского рода. — Как так?! — искренне удивился прапорщик. — Кофе — и, вдруг, мужского рода? Он мне положительно нравился своей наивностью. И главное — он прав. Почему, ради одного этого черного принца мы пренебрегли правилами русской грамматики? Непонятно. У подъезда нас поджидал уазик на заднем сидении которого сидели такие два крепыша, что я с трудом втиснулся между ними. В прокуратуре в холле пятого этажа я увидел Володю Рокотова, Колесова, Дронова и Истомина. Лица их были встревожены. Узнали про генерального, — подумал. Но оказался не прав. — Привет, друзья! Похоже, что вчерашний испуг у вас ещё не прошел. Я прав? — Сергей Иванович, Дима изчез, — сказал Колесов. — Беркутов? — решил уточнить. — Да, — кивнул он. — Дела! Откуда это вам известно? Вперед выступил Юрий Дронов и, прокашлявшись, сказал: — Вчера вечером я звонил во Владикавказ своему приятелю маору ФМБ Анзору Мурадиеву, у которого Беркутов останавливался по прибытии. Анзор сказал, что неделю назад отвез Диму в горы. Тот хотел посетить какой-то колхоз не колхоз, базу не базу, считая, что там найдет Светлану. С тех пор о нем ничего неизвестно. — Дима попал в беду, Сергей Иванович! — запальчиво проговорил Колесов. — Час от часу не легче! — Я был ошарашен этой новостью не меньше их. Нравился мне этот баламут. Классно работал. А что это я о нем в прошедшем времени? Дурак! Не тот Беркутов мужик, чтобы вот так — взять и пропасть. — И что вы предлагаете? Парни огланулись на своего шефа. — Просятся на пару дней слетать во Владикавказ, — ответил Рокотов. — Ну и как ты на это смотришь? — А что — я. Ты ими командуешь, ты и решай. — Эх, как вы любите за спины других. А ещё боевой офицер! Какой вы пример своим подчиненным показываете? — По-моему, Сережа, ты выбрал не совсем удачное время для шуток. Тебе не кажется? — А ты предлагаешь сесть в кружок, рвать не себе волосы и стенать: Ах, негодяи, Полунина убили! Ах, Дима Беркутов пропал! Ах, генерального прокурора сняли! Ах! Ах! Ах! Боженька! Сделай так, чтобы все были живы и здоровы, и вернулись на прежние места! Так, что ли? Это был бы лучший подарок нашим оппонентам. — Прекрати паясничать! — строго сказал Рокотов. — Ты дело говори. — А ты мной не командуй! — неожиданно даже для себя сорвался я и уже не мог остановиться, — понес по кочкам: — Командир выискался! Видали мы таких командиров, знаешь где?! Вот-вот, ты привильно понял. Именно там. Ходят тут всякие командиры. Развелось, как собак нерезанных. Куда не плюнь — все в командира попадешь. Что ты на меня зенки вылупил, будто на иконостас? Первый раз увидел? — Что с тобой, Сережа?! — удивился Владимир. — Какая тебя муха укусила?! Ты своим криком всю прокуратуру на ноги поставишь. И только тут я пришел в себя, увидел удивленные и встревоженные лица ребят. И мне стало неловко. Действительно, что раскричался, как институтка какая. Идиот! — Извини, — пробурчал. — А с этим делом… Выручить товарища — это же святое дело. Я не возражаю. Только вот с командировочными сейчас напряженка. — Мы за свой счет, — сказал Дронов. — В таком случае, вопрос снимается. Когда летите? — В пятницу. В понедельник будем на месте. — Хорошо. Счастливо вам, ребята! — Можно мне с ними, Сергей Иванович? — неожиданно возник Истомин. — Можно, — кивнул я. — Сейчас все можно. Сейчас я добрый. — Спасибо! — поблагодарил Валерий. Странный парень. Только станет ли он когда-нибудь мужиком? Вот вопрос. И я понял, что черная злоба, терзавшая меня только-что не прошла вовсе. Сидит, собака, внутри и зреет. И до того злющая, что спасу с ней никакого нет. Вон, даже умница Валера Истомин ей не угодил, едва не покусала. Мне бы сейчас какого-нибудь матерого мафиози. Сожрал бы вместе с его дерьмом и черными мыслями и даже не поперхнулся. Ага.

Глава вторая: Рощин. Казнь.

Сон. Явь. Явь. Сон. Все смешалось в подлунном мире. И уже трудно понять что есть что, осознать где ты и что ты. Сознание заволакивает кровавый туман. И вновь грохочет канонада и с противным воем рядом ложатся мины. И перекошенные злобой и ненавистью лица. И дико орущие глотки войны: У-а! У-а! Я затыкаю уши, но крик не смолкает. Он в моем сознании. От него невозможно спрятаться. Он везде и всюду достанет. Постепенно крик переходит в плач и я уже слышу жалобное и безысходное: Ма-ма-а! Так кричал девятнадцатилетний танкист с оторванными ногами и развороченным животом. Он испуганно и растерянно смотрел на мир, поддерживая руками вывалившиеся внутренности, протяжно, жутко выл: Мама-а! Разве можно это когда-то забыть? Нет, этого забыть невозможно. Неужели же так никто и не ответит за все это?! Нет, это было бы несправедливо! В делеких сороковых, люди знали за что умирали. А за что умирали эти пацаны?! Страшно. Холодно. Зябко. И на части рвет душу этот плач: Мама! И тяжелым гнетом лежит на сердце вина, вина за случившееся. Как быть?! Как жить со всем этим?! Ма-ма-а-а! Бьет пулемет: та-та-та. Воет паскуда мина. И накрывает меня. И разносит в клочья. Из плотного кровавого тумана выступают тени. Много теней — не счеть. Они что-то бессвязно шепчут. Прислушиваюсь. И явственно слышу: Убей их! Уьей их! Очнулся в холодном поту. Знобило. Господи! Когда же все кончится?! И знаю, что не кончится никогда. С этим мне придется жить всю оставшуюся жизнь. Как хочется верить, что есть он — Божий суд, что предстанут на нем все те, кто сделал из меня нравственного калеку, и ответят за все свои мерзости. В коридоре завыла сирена: Та-ти! Та-ти! Та-ти! Сигнал боевой тревоги. Что-то случилось. Стал спешно одеваться. В мою комнату ворвался Задорожный. — Товарищ командир, тревога! — Не знаешь, что случилось? — спросил я. — А вы разве не слышали выстрелы?! — удивился он. Так вот отчего меня мучили кошмары, — подумал. — Выстрелы пробудили воспоминания. — Что же случилось? — Говорят, что предпринята попытка побега. Я оделся и мы выбежали на улицу, где нас уже поджидали машины. Но когда мы приехали к месту, уже все было кончено. На дороге стояли БТР и покореженный КАМАЗ. Неподалеку на траве лежало десять трупов рабочих и два — боевиков. Причем боевики были из личного охранения Бахметова. Значит, и у него не столь монолитная команда, как я думал прежде. Тринадцать оставшихся в живых беглецов рассадили по машинам. Трупы погрузили на грузовик и увезли. Ко мне подошел Максим Задорожный, с тревогой в голосе спросил: — Что же теперь с ними будет? — С кем? — не понял я. — С этими парнями? — кивнул он в сторону машин. — Не знаю, — пожал я плечами. — Но не думаю, что их ожидает что-нибудь хорошее. — Жаль! — вздохнул Максим. — Хорошие ребята! Я тут же отправился за ответом подполковника. Незаметно пробравшись во двор со стороны огорода, нашел записку в обусловленном месте за туалетом. Вернувшись домой, запер дверь, развернул записку, стал читать. Прочитанное удивило и озадачило, обрадовало и повергло в уныние одновременно. Относительно того, что ни Родина виновата в том, что с нами случилось, а те — кто развязал эту войну, — он совершенно прав. У меня будто пелена с глаза спала. Тысячу раз прав этот Кольцов Павел Иванович. Тысячу раз прав. Родина сама нуждается в нашей поддержке. А мы её предали и теперь добиваем, служа мафии. Все так. Все так. Это я понимаю. Не понимаю только, как можно о чем-то договариваться с Татиевым? Да возможна ли в принципе такая договоренность? С дьяволом невозможно ни о чем договориться, не продав ему душу. Вот это мне было непонятно. Или это только тактический ход? Скорее всего. Ведь недаром его интересует оптовая база наркотиков. Он пишет, что Тимур его связной. Что это может означать? Значит, он уже наладил с кем-то здесь связь? С кем? Возможно, что среди парней уже есть сотрудник ФСБ? Хорошо бы встретиться с самим Кольцовым. Чем же я могу ему помочь? Пока я могу положиться лишь на троих. Со мной четверо. Не густо. И все же уже не было чувства безысходности, как прежде. Верилось, что Кольцов что-нибудь придумает. Если он шел сюда, значит у него есть варианты на все случаи. Не может не быть. Жили мы в двухэтажном кирпичном доме со всеми удобствами. В колхозе это было малосемейным общежитием для молодых специалистов и гостиницей для приезжих. Боевики жили по три человека, а я занимал отдельный бокс — комнату с крохотной кухней, туалетом и душем. Кормили, как на убой. Из местных девчат сделали проституток, которые обслуживали всех желающих. Долго не мог уснуть. Лежал с открытыми глазами, смотрел в белеющий потолок и слушал шум ветра за окном. Он уносил мои зыбкие мысли далеко-далеко на Урал. Всплывали в ночи дорогие лица жены Веры и дочки Кристины. Как они там без меня? Трудно, наверное, им приходится? С женой в последние лет пять перед Чечней отношения не заладились. Мелочные придирки по поводу и без повода, необоснованная ревность отравляли существование. Потому я охотно уезжал в командировки, задерживался на спецзаданиях. Но чем мы меньше с Верой виделись, тем дальше отдалялись друг от друга. Я даже о направлении в Чечню ей ничего не сказал. Сообщил только, что направляют в очередную командировку. И лишь теперь, после двух лет разлуки, понял какими мы глупыми были. Ведь у нас было все, чтобы быть по настоящему счастливыми. Нужно было лишь научиться чуть-чуть уступать друг другу. Только и всего. Как часто мы не ценим того, что имеем. Если мне удастся выраваться отсюда, и если Родина меня простит, то у меня в жизни все будет иначе. Обязательно. А утром я узнал, что на вечер назначена казнь одного из беглецов. Сообщил это мне с самодовольной усмешкой Первенцев. Мне очень не понравилась его усмешка. — Ты вроде как рад этому? — спросил зло. — А что я плакать должен что ли? Все какая-никакая, а развликаловка. А то здесь от скуки подохнуть можно. — Дурак ты, Александр! Ведь человека же казнят, молодого парня. Какая же это развликаловка?! — А! Брось! — отмахнулся он от меня, как от назойливой мухи. — Слишком их много, этих человеков, чтобы за каждого переживать. Так никаких нервов не хватит. Вот ты мне лучше скажи — куда ты вчера вечером ходил? — Его подозрительные глаза ощупывали мое лицо. — Тебе отчет предоставить в письменной форме? — Можно и в устной. — В таком случае спешу сообщить, что вчера вечером я гулял, дышал перед сном свежим воздухом. — Что-то раньше я за тобой этого не замечал. — Раньше не было, а теперь есть. Будут ещё вопросы? — Вопросы будут потом, — усмехнулся многозначительно Первенцев и отошел. И я понял, что он что-то подозревает. Поэтому нам надо быть предельно осторожными. После завтрака я отправился к Бахметову. Отношения между нами были не то чтобы приятельскими, но вполне приличными. Во всяком случае, я по его глазам видел, что он мне симпатизировал. Человек он несомненно умный, должен понимать, к чему может привести казнь. Перед административным зданием уже вовсю шли приготовления к казни — боевикм сооружали деревянный помост. Бахметов сидел за столом, пил кофе и курил. — Тагир, ты с ума сошел! — прямо с порога возмущенно проговорил. — Ты что удумал?! Какая еще, к черту, казнь?! Немедленно её отмени. Он лишь усмехнулся моему возмущению. Взял чашку. Допил кофе. Развел руками. С нарочитым кавказским акцентом проговорил: — Нэ могу, дорогой! Пошто шумишь, да? Нэ мой принимал решений. Босс принимал. Ему говори. Да? — Так он вернулся? — Вернулся. Только приехал, а тут побег. Он в гневе. Хотел всех в расход пустить. Еле уговорил не делать этого, а казнить лишь организатора. — Так вы выявили организатора? — Сам пришел. — Как это? — Стали допрашивать всех подряд. Одного допросили, другого. Мои парни это умеют делать, сам знаешь. А третьим он сам вызвался. Говорит: Не надо уродовать парней. Побег я организовал. Вот так-то вот. — Бахметов долго в задумчивости смотрел в окно. Затем тихо, будто разговаривал сам с собой, проговорил: — Если у них такие парни, то плохи наши дела. — А кого — у них? — Да, это я так… Мне самому не по душе эта устрашающая операция, но ничего сделать не могу. — А я думал, что ты имеешь влияние на Татиева, что он считается с твоим мнением, — решил я сыграть на самолюбии Бахметова. Он, разгадав мою попытку, понимающе рассмеялся. — Не надо, Игорь, давить на мою больную мозоль. Я и так сделал даже слишком много. — Но ведь подобный факт трудно скрыть, он обязательно просочиться на страницы газет, а то и на телевидение? Что вы будете делать тогда? Как объясните — почему на щебеночном заводе существует инквизиция? — Все эти вопросы не ко мне. Обращайся к Татиеву. Но только это вряд ли поможет. Единственное, что он может сделать — назначить тебя главным палачом. Если тебя устраивает подобная перспектива, то давай — действуй. Когда я покидал кабинет Бахметова, то во мне все клокотало от возмущения, отчаяния и от осознания своей беспомощности спасти того замечательного парня. Что же делать? Что делать?! И тут я вспомнил о Кольцове. Если Татиев принял его предложения, то тогда подполковник как-то сможет повлиять на ситуацию? Во всяком случае, попытаться надо. И я поспешил к себе в комнату и сел за послание Кольцову, где попросил помочь отменить казнь. Затем пошел разыскивать, Тимура. Но тот, как назло, куда-то запропастился. Долго слонялся по поселку в его поисках, когда услышал за спиной: — Виктор Михайлович, вы, случайно, не меня ищите? Обернулся и увидел улыбаеющегося Кольцова. Охранника не было. А это могло означать лишь одно — Татиев принял условия ФСБ. — Здравствуйте, Павел Иванович! Я вижу, вас можно поздравить с победой? — Здравствуй, Виктор! — Руки он подать не рискнул. — До победы нам еще, как до Северного полюса, но кое-какие успехи имеются. Ты прав. Вот даже можем спокойно общаться без тюремных надзирателей. Как дела? — Вы знаете про казнь? — Знаю, — кивнул Кольцов. — Только-что заходил по этому поводу к Бахметову и рассказал ему все, что о них думаю. — А что он? Отменил казнь? — Решает не он, а Татиев. Но я сказал, чтобы он ему передал, что если этот горный козел не отменит казни, то пусть считает наш договор несостоявшимся. — Вы это серьезно?! — поразился я. — Вы действительно так сказали? — Нет, я пришел шутки с вами, понимаете ли, тут шутить! — проворчал подполковник. Сделал строгое лицо. — Запомните капитан. Я пришел дать вам волю! И я это сделаю, чего бы мне это не стоило! У меня с юмором всегда были довольно натянутые отношения. И я белой завистью завидовал остроумным людям. Поэтому, сразу же почти влюбился в Кольцова. Но его поведение меня несколько озадачило. — Но вы ведь ставите под угрозу выполнение задания руководства ФСБ? Кольцов весело и непринужденно рассмеялся. — Знаешь, Виктор, что мне больше всего нравится в жизни? — И что же? — Дурачить людей. — Не понял? — Я не могу ставить под угрозу задания ФСБ. А знаешь почему? — Почему? — А потому, мой новый друг, что никакого задания нет. — Шутите?! — не поверил я. — Не помнишь, что по этому поводу сказал небезызвестный Огурцов в небезызвестной комедии? Не помнишь? Тогда я, с твоего позволения, напомню. Он сказал: Я сам никогда в жизни не шучу, и другим не позволю. — Извините, но я что-то совсем ничего не понимаю. — А я сейчас объясню. Когда мне устроили здесь горячий прием, приняв за контрразведчика, то я понял, что рано или поздно, но они все равно вырвут у меня это признание. И вот тогда мою неглупую голову и посетила эта великолепная мысль: А почему бы не пойти навстречу пожеланиям трудящихся и не выдать себя за сотрудника ФСБ подполковника Павла Ивановича Кольцова? А подполковник контрразведки не может заявиться с пустыми руками. Верно? Он обязан с собой принести задание руководства. Вот так обстояли дела. Теперь понятно? — Да, но тогда кто же вы такой?! — спросил я, пораженный услышанным, все ещё надеясь, что он меня просто разыгрывает. — Разреши представиться. Майор милиции Беркутов Дмитрий Константинович, старший оперуполномоченный уголовного розыска. Холост. Не судим. В порочащих связах замечен был. Но уже успел реабилитироваться. — Ну вы и даете! — только и нашелся я, что ответить. — И перестань ты мне выкать, молостивсдарь! Не надо этого вот. Не надо! Я ещё сам совсем недавно был востановленным в милиции капитаном, а майора получил, как подарок судьбы. Так-что давай запросто. — Хорошо, — согласился я. — Значит, ты проник сюда по заданию милиции? — Нет, по собственной инициативе, — улыбнулся Дмитрий. — А в чем причина? — Об этом, мой любознательный друг, я тебе сообщу в следующий раз. Можно? — Ну надо же! — все ещё не переставал я удивляться. — Но все были убеждены, что ты агент ФСБ. — Вот это-то как раз и хорошо. Иначе бы Татиев мне вряд ли разрешил завтра покинуть этот благословенный край. — Так ты что, уезжаешь?! — Я был не в силах скрыть своего разочарования. — Только до вечера. Не затем я сюда с таким трудом проникал, чтобы надолго отлучаться. — Ты едешь один? — Разумеется. Татиев с сегодняшнего дня — завербованный мною агент, а потому должен вести себя соответственно. — Чудеса! — Тебе известно куда переправляются нарконтики? — Да. Вместе с гравием они поступают на завод ЖБК N 1. А уже оттуда расползаются по всей стране и странам ближнего зарубежья. Делается это по пятницам. — Ваши лаборатории работают на своем сырье? — Не только. Опиум-сырец свозится вертолетами со всего Закавказья и даже из Средней Азии. — Откуда доставляется оружие? — С оружием сложнее. Его поставки держаться в большом секрете. Покупатели приезжают за ним прямо сюда, на базу. Кто они такие, также не знаю. — Разберемся. А что будет с пленниками? Есть случаи, чтобы их отпускали? — Их сознательно садят на иглу. С наркоманом меньше всего хлопот. Но через три четыре года он до того изнашивается, что уже не в состоянии выполнить норму. Тогда его продают чеченцам обычно за пару тысяч долларов. А те, в свою очередь, связываются с его родственниками и диктуют свои условия. — Гаденыши! — в сердцах проговорил Беркутов. — Ну, бывай, капитан, и верь взойдет она — заря пленительного счастья! — У Пушкина — звезда, — поправил я его. — Это не у Пушкина, а у его цензоров. А в первоисточнике была как раз заря. — Я этого не знал. — Это не важно. Главное — верь. — Я верю. — И правильно делаешь. — И Беркутов, энергично размахивая руками, зашагал к своему дому. И, честное слово, у меня впервые в жизни появилось желание перекрестить этого мужественного, веселого, казалось, никогда не унывающего человека. Удачи тебе, Дмитрий Константинович, и доброго здоровья. Слишком много от тебя зависит в наших судьбах. А на площади работы продолжались. Значит, Татиев не отменил своего решения? Если это так, то под угрозой срыва и все остальное? Сердце мое упало. И я вновь направился к Бахметову. На этот раз он встретил меня не столь благожелательно, как первый. — Ну что опять заявился?! — спросил сердито, оторвавшись от каких-то бумаг. — Вы не отменили казнь? — А какое твое собачье дело?! Ходят тут всякие доброхоты. Заколебали! — Так отменили или нет? — Казнь уже объявлена. Поэтому состоится при любой погоде. Просто, отсечение головы заменено сорока ударами плетью. — Говоря это, Бахметов не смог скрыть своего удовлетворения. По всему, ему также не хотелось смерти парня. — Думаю, что подобная небольшая экзекуция только пойдет ему на пользу. — Спасибо! — вероятно от растерянности поблагодарил я. — Кушай на здоровье, — рассмеялся он. В восемь вечера поселок огласил вой сирены, оповещавший общий сбор. Когда я пришел на площать, то она уже была забита людьми. На помосте стояла широкая деревянная скамья, а рядом с ней лежала свитая из сыромятной кожи плеть. Да, один удар такой плетью трудно выдержать, а их сорок. И все же, это не смерть. У здания администрации лицом к помосту стояло человек двести рабочих, пленников, заключенных, рабов (как их только не называли), а впереди — небольшая шеренга из тринадцати беглецов. Первым в ней был высокий, сухощавый и несколько сутуловытый парень с некрасивым большеносым лицом. Он выглядел немного старше других. Я понял, что это и есть организатор побега. Интересно, знает он или нет о замене казни наказанием? Во всяком случае, по нему это трудно понять. Лица парней были в ссадинах и синяках. Да, досталось им. На помост взобрался первый помощник Бахметова двухметровый Тэнгиз Зарипов, поднял руку, подождал тишины и зычно прокричал: — Все вы знаете, что вчера вечером была предпринята дерзкая попытка побега. Двенадцать человек из убегавших были убиты на месте, а тринадцать стоят перед вами. Предводитель этих презренных гяуров Геннадий Субботин был приговорен к смертной казни путем отсечения головы. Но доброта нашего великого вождя, досточтимого Руслана Мансуровича, да пошлет ему Аллах и всему славному роду его здоровья и радости, не знает границ. Он повелел заменить казнь сорока ударами плетью. В шеренге возникло радостное оживление. Парни улыбались, пожимали друг другу руки. В толпе же, наоборот, многие восприняли сообщение с явным неодобрением. Зарипов вновь поднял руку, восстанавливая тишину. Затем, прокричал: — Отправлять наказание будут сами беглецы. Каждый, кто откажется это сделать, займет место Субботина. Субботин, выйти из строя. Субботин вышел, неспеша поднялся на помост, снял рубаху и лег на скамью. Делал он все это спокойно, не спеша, будто выполнял привычную для себя работу. Я невольно ему позавидовал. Был уверен, что и смерть он принял бы вот так же достойно. — Ты, — Тэнгиз указал пальцем на красивого рослого светловолосого парня. Тот легко взбежал на помост, повернулся лицом к своим товарищам и… И стал неспеша снимать гимнастерку. Толпа заволновалась, возбужденно загудела. Никто никак не ожидал подобного развития событий. И пока было неясно, чего больше в этом гуле — удивления, злобы и ненависти или одобрения. Парень подошел к скамье, поднял Субботина за плечи, поцеловал и занял его место. Даже громила Зарипов расстераялся и долго не мог сообразить, что же ему делать? Долго шарил по шеренге беглецов взглядом. Наконец, указал на хрупкого юношу, на вид — совсем мальчика, в выцветшей порванной гимнастерке. — Ты! — прорычал Зарипов. Паренек растерянно оглянулся, будто хотел убедиться, что его ни с кем не спутали. — Ты, ты, малявка! Чего башкой закрутил? В штаны что ли натрухал от страха?! — Зарипов нарочито громко рассмеялся. Но его никто не поддержал. — Ага, я сейчас, — сказал паренек и ссутулясь покорно направился к помосту. Но ещё не взойдя на него, принялся стаскивать с себя гимнастерку. Толпа загудела основательно, пораженная мужеством этих ребят. Многие женщины плакали, тихо бормоча что-то — вероятно читали молитвы. Боевики отводили глаза, прятали друг от друга лица. Как же так, те, кого они никогда не считали за людей, называли презренными гяурами, скотами, шакалами, преподавали им теперь урок истинного героизма и товарищеской взаимовыручки. Их можно по-прежнему ненавидеть, но нельзя не уважать. Последним, тринадцатым, на помост поднялся крепкий среднего роста парень. У него было оторвана мочка левого уха, а на левой щеке все ещё кровоточила глубокая рана. Он приветсовал своих товарищей поднятием руки, оглядел толпу насмешливым взглядом. И во взгляде этом светилась гордость за своих товарищей, он как бы говорил: Знай наших! Теперь большинство в толпе было на стороне этих стойких парней. Он поднял со скамьи своего товарища, обнял, поцеловал и громко проговорил: — Спасибо, друг! — Затем снял гимнастерку и лег на скамью. Зарипов сбежал с помоста и направился к пленникам, стоявшим за шеренгой беглецов, принялся долго всматриваться в их глаза. Ищет законченных наркоманов, — понял я. Эти не подвидут. Эти могут стерпеть сорок ударов плетью, но лишиться порции наркотиков — никогда. Они уже не принадлежали самим себе, а были вечными рабами этого дурмана. Из толпы пленников вышел рыжеватый парень и с глуповатой улыбкой направился к помосту, поднялся на него, взял плеть и, коротко взмахнув, с силой ударил ею лежавшего. От удара кожа вспухла темно-багровым рубцом. Но лежавший ни издал ни единого стона. — Скотина! — раздался из толпы истошный женский крик. Рыжий ухмыльнулся, облизнул толстые губы, пожал плечами, как бы говоря: А при чем тут я?, и спустился с помоста. Теперь выбор Зарипова был безошибочен и мужественный парень получил сорок ударов плетью. После сорокового удара он встал, но покачнулся — ноги плохо слушались его. Сел на скамью и принялся надевать гимнастерку. Затем вновь встал. На этот раз ноги его держали крепко. Он обвел толпу все тем же насмешливым взглядом, облизнул кровь с прокушенной губы и улыбнулся. Вокруг стояла гробовая тишина. О таких минутах говорят: Человек родился. Если кто сейчас и родился, то это будет несомненно мужественный человек. Парень сошел с помоста и направился к своим товарищам. На помост вскочил Зарипов, замахал руками, закричал: — Все, все! Расходитесь! Лиди стали молча расходиться. А я ещё долго не мог прийти в себя от увиденного. Да, с этими ребятами я бы пошел куда угодно, хоть в разведку, хоть к черту на кулички. Неподалеку я увидел Беркутова. Он смотрел на меня, улыбался и показывал большой палец. Он тоже гордился мужством этих славных ребят. А в голове моей уже формировались наметки будущего плана. Впрочем это ещё пока нельзя было назвать планом, а так неясная догадка. Но она позволяла надеятся, что наши дела не так уж плохи и со временем есть возможность их поправить.

Глава третья: Колесов. Встреча.

До пятницы мы безуспешно пытались найти человека, изображенного самодеятельным, но весьма талантливым художником Веней Селезневым по кличке Гений. Люди Князя доставили нам и вокзального бомжа, видевшего встречу незнакомца с Мартыновым. Им оказался тридцатипятилетний Семен Кучера, спившейся и опустившейся тип с дряблым небритым лицом, одетый в грязные лохмотья. На вид ему можно было дать все пятьдесят. Приличные вещи, купленные ему братвой, он тут же пропил. Кучера подтвердил свои показания, данные им воровским авторитетам. С его слов специалистами был составлен фоторобот. Он соответствовал нарисованному портрету. Парни из Центрального РУВД постоянно дежурили в казино Черный кот, надеясь, что клиент там появится, но, увы. И все же меня не покидала мысль, что я с этим человеков однажды где-то встречался. В конце-концев мы были вынуждены передать все дела Вадиму Сидельникову, а сами вылетели во Владикавказ. Главным сейчас было — найти Диму. Все остальное — ерунда на постном масле. По прилете в столицу Северной Осетии долго спорили, что нам делать прежде всего. Дронов настаивал устроиться сначала в гостинице, а уж потом ехать в управление ФСБ к его знакому. Я же был за то, чтобы ехать сначала в ФСБ, распросить все про Диму, а уж потом заниматься своим обустройством. Истомин меня поддержал. — Два один в нашу пользу, — констатировал я. — Едим в твоему приятелю. — Вынужден уступить, — ответил Дронов. — Но хочу заметить, что все безответственные решения принимались большинством. Через двадцать минут мы были уже у здания ФСБ. Дронов позвонил по внутреннему телефону. Ждать пришлось минуту, не больше. Сначала мы услышали крик: Юра!, а потом увидели рослого, статного и улыбающегося кавказца-майора. Он сграбастал Дронова в объятия и принялся тискать, приговаривая: — Вах, вах, какой сурпрыз, да! Какой подарок! Здравствуй, Юра! Какой нэжиданност, да?! — Какая же это неожиданность, Анзор? — возразил Юрий. — Ведь я тебе звонил, что должен приехать. — Почему телеграмма не дал? Я бы встрэчал. — Не хотел отрывать тебя от работы. — Э-э, зачем так говоришь, Юра? Друг приехал. Какая работа?! Ты что, смеешься, да? Дронов повернулся к нам. — Знакомьтесь, ребята. Мой друг Анзор Мурадович Мурадиев. Мурадиев стал по очереди энергично трясти наши руки. Мы представились. — Друзья моего друга — мои друзья! — сказал он многозначительно. Повернулся к Дронову. — Юра, я сэйчас покажу вам одын балшой сурпрыз, а потом ко мне поехали, да? — Какой ещё сюрприз? — не понял Юрий. — Ба-а-лшой! — загадочно рассмеялся майор. — Ходы за мной. Мы поднялись на второй этаж, прошли по длинному коридору и остановились перед дверью с номером 223. Мурадиев многозначительно поднял указательный палец вверх. — Факир был пьяный, да, но фокус удавался. — Он распахнул дверь. — Вот мой сурпрыз! Дронов шагнул за порог и в то же миг раздался его крик, нет, даже не крик, а рев: — Ди-и-имка-а! Я пулей влетел следом и увидел своего дорогого Диму в объятиях Дронова. — Ди-и-имка-а! — в свою очередь заревел и я и бросился обнимать друга. — Задушите, черти! — наконец взмолился он, отстраняясь. — Дайте, я хоть вас как следует рассмотрю. — Увидев Истомина пожал ему руку, удивился: — Вы, я смотрю, целым парадным расчетом! Что случилось?! — Выручать вас прилетели, — улыбнулся Истомин. — А у вас, Дмитрий Константинович, судя по вашему лицу, опять были большие неприятности? И только тут я обратил внимание, что лицо друга было в сплошных синяках и ссадинах. Опять ему досталось по первое число. Такое впечатление, что следы побоев на лице — его визитная карточка. Только сходят одни — он умудряется заработать другие. — Пустяки! — беспечно ответил Дима. — А вот моим оппонентам большие неприятности я гарантирую. Впредь будут более разбочивы в связях. — Как же ты тут оказался? — спросил я. — Да вот, выпросил увольнительную. — А там что, это… Увольнительные дают что ли? — И по знакомой ехидной улыбке друга, сразу понял, что опять попал впросак. — Как же, — ответил он. — У нас там все, как у людей. И увольнительную дают, и машину, и, если пожелаешь, девочку в дорогу, чтобы не скучно было. Одним словом — курорт. А какие там, Сережа, люди, если б ты знал. Душевные, обходительные. Как что не так сказал, так сразу в морду. Словом, очень хорошие люди. Все рассмеялись, но мне было не до смеха. — А если серьезно? — Какие могут быть шутки, Сережа! — делано возмутился Дима. — Вот и Анзор подтвердит. Взгляни в окно. Там на стоянке скучает кремовая девятка, домчавшая меня сюда. Мне Татиев предлагал свою Вольво, но я из-за своей природной скромности предпочел Жигули. — Ну ты и врать! — рассмеялся я. Дима сделал обиженное лицо, обратился к Мурадиеву: — Азор, ты почему позволяешь этому человеку, которого я ещё недавно считал своим лучшим другом, оскорблять меня недоверием? — Он правду говорил, — сказал тот серьезно. — А кто такой Татиев? — спросил Истомин. — Анзор, ответь товарищу прокурору. А то меня опять могут неправильно понять. — Ваш друг, — Мурадиев кивнул в сторону Димы, — называл его горный козел. Я с ним вполне согласный. Да? Толко вот такой болшой и вот с таким рогами. — Анзор показал руками, какие у Татиева огромные рога. — Ба-алшой нэгодяй! Очэн богатый. Бизнэцмен. Авторитэт. Всех здэс кулак держит. Во как. — Он сжал кулак и потряс им в воздухе. — Молодец, Анзор! — похвалил майора Дима. — Очень кратко, а главное — доходчиво. Ну, что, друзья-однополчане, товарищу майору вы, надеюсь, поверили. Это вам не какой-то там несерьезный мент, а человек солидный и весьма отвественный. — Беркутов в своем аплуа, — вздохнул Дронов. — Поверить-то мы поверили, но только как тебя угораздило попасть к этому горному козлу в друзья? — А вот с этого и надо было начинать. Но это такая история, что без бутылки здесь не обойдешься. Определенно. Анзор, у тебя найдется бутылка вина? — Нэт-нэт, — запротестовал тот. — Ко мне ехал. Началнык разрешил. Там будэм вино пил, барашка кушал. Да? — Отложим это мероприятие до следующего раза, — решительно отверг предложение Мурадиева Дима. — У меня времени в обрез, а предстоит сделать очень много. Ты вечером на моих друзьях отыграешься. Это, Анзор, мои лучшие кореша. Между прочим, вот такие вот ребята. Правда, тормозят иногда в нестандартных ситуациях. Но это у них от природы. С этим уже ничего не сделаешь. Так есть у тебя бутылка или нет? — Ест. Как нэт. — Мурадиев открыл дверцу книжного шкафа, долго шарил рукой за стопками бумаги, наконец извлек бутылку с вином. Достал с полки два стакана. — Вот толко стакана два. Да? Болше нэт. — Этого вполне достаточно, — заверил его Дима. — Наливаей мне и товарищу прокурору, а потом снова мне и всем по очереди. Я, думаю, это будет справедливо. — Нэт, — решительно проговорил Мурадиев. — Я говорил тост хочу. — И вышел из кабинета. — Заколебали меня этими восточными тостами, — пожаловался Дима. — Ты нашел Светлану? — спросил его Дронов. — А как же. Вчера даже ручки ей целовал. — Ну и врать! — не поверил Юрий. — Ну, что, блин, за недоверие такое! — возмутился Дима. — Чтобы не сказал, — все вопринимают за шутку. — И где же она? — Где ей и положено быть по сценарию — томится в мрачном замке у Кащея вместе со своей дочкой. Юрий недоуменно пожал плечами. — Ничего не пойму. А каким образом ты там оказался? — По приглашению Татиева, естественно. Пришел Анзор с тремя стаканами в руках, радостно улыбаясь, будто выиграл в лотерею немыслимую сумму. — Выдал, да?! — он победно потряс стаканами в воздухе. Затем поставил на стол, открыл бутылку, разлил вино и, подняв свой стакан торжественно проговорил: — Мой тост за самый главный клад. Я пью за дружбу, что зовется дружбой прочной! Свяжыте ниткой лапки воробю, — Он улэтит, порвав ту нытку в клочья. А эсли нытка все соедэныть В едыную — то — можно поручися, — Нэ лэв, нэ тыгр, нэ львица, нэ тыгрица Нэ смогут разорвать такую ныть. Вот в этом же и сила наша дружба. Я тост свой за такая дружба пю, В которой каждый, если это нужно, Отдаст за друга даже жызн свою. — Это о нас, — серьезно проговорил Дима. — Молодец, Анзор! Спасибо тебе! Умеют же эти аксакалы сказать. Выпили. Беркутов насмешливо оглядел нас. Теперь я пребываю в растерянности — рассказывать ли вам свою одиссею? — Рассказывай, рассказывай, не тяни душу, — сказал Дронов. — Но вы ведь все равно не поверите. Честно признаться, я сам стал сомневаться — со мной это было, или с кем-то другим? — На этот раз поверим, — пообещал Юрий. — Тогда слушайте. Дима начал свой почти фантастический рассказ. Причем, так живописал события, в лицах и с такими картинками, что мы животы надовали от смеха. Я слушал и меня прямо-таки переполняла гордость за друга. Какой он все же молодец! Как ему здорово удалось обмануть всех этих хитрых и умных негодяев! Представляю, что ему там пришлось пережить и все такое. Дима достал из внутреннего кармана куртки, сложенные вчетверо стандартные листы, протянул их Истомину. — Что это? — спросил тот, разворачивая их. — Это первый отчет моего суперагента Татиева по кличке Горный козел, — ответил Беркутов. Мы едва не попадали со стульев от нового приступа смеха. Но когда Истомин стал читать, его лицо сразу стало серьезным, вытянулось и побледнело. Закончив, он передал бумаги

Дронову, спросил Диму: — Этому можно верить? — Разумеется. Наша фирма веников не вяжет. Татиев заверил, что все это можно подтвердить документально. — Тю-у! — присвистнул Юрий. — Ни хрена себе! Помощник президента Мухометдиев, замминистра Сиротин! Ты представляешь, Дмитрий Константинович, во что ты ввязываешься? — Ага, значит, вот так? До этого были мы — единая команда и все такое. А сейчас: Ты ввязываешься? Понятно. Вот чего стоит наша контрразведка. Они — мастера пыль в глаза пускать, а как до дела, так в кусты. — Да что там у вас? — не выдержал я и вырвал бумагу из рук Дронова. От того, что я прочел, действительно, могут затрястись поджилки у любого оперативника. Даже не нашелся, что сказать. — С этим кому-то из нас надо лететь в Москву, — сказал Истомин. Но Дронов тут же отверг это предложение. — Никуда лететь не надо. После того, что произошло, у нас нет оснований доверять Москве. — Что у вас там стряслось? — спросил Дима. Юрий кратко рассказал о последних событиях в Новсибирске. — Да, ребята, вам не позавидуешь, — проговорил Дима, после рассказа Дронова. — Я-то думал, что меня одного здесь по мордам. А там у вас тишь да гладь, да Божья благодать. — Обратился к Юрию: — Кому же, в таком случае, отдать эти сведения? — Он кивнул на лежавшие на столе листы. — Сергею Ивановичу. Перед поездкой сюда я получил указания от своего непосредственного куратора — все вопросы решать на месте с Ивановым. На Москву выходить лишь в исключительных случаях. По всему, там тоже нормальным мужикам приходится несладко. — А кому сейчас вальготно и весело живется на Руси? — спросил Беркутов, и тут же сам ответил: — Одним лишь мафиози да разного рода блатоте. — Это точно, — согласился Истомин. — Надо срочно связаться с Ивановым, — сказал Дронов и, сняв телефонную трубку, принялся названивать в Новосибирск.

Глава четвертая: Иванов. Начало положено.

В пятницу вечером возвращаясь в свою унылую берлогу, обнаружил в своем почтовом ящике конверт. Странный конверт. Ни почтовых марок, ни штемпелей. Ничего. Лишь напечатано на машинке: Иванову С.И. Теряясь в догадках, поднялся в квартиру, положил конверт на кухонный стол и долго решал — что же мне с ним делать. Не исключено, что это очередная провокация мафии. Откроешь конверт, а там какой-нибудь порошок, ка-ак пыхнет. Будешь потом целую неделю, как Дед Мороз, с красным носом ходить. Заколебали! Но конверт лежал на столе, как данность, как неизбежность, и требовал принятия решения, Посмотрел его на просвет, но бумага конверта была слишком плотной, чтобы можно было разглядеть, что там внутри. А была, не была! Включил электрочайник и над паром раскрыл конверт. Почерк был мне знаком. Работая в Москве, я изучил его по резолюциям. Стал читать: Здравствуйте, Сергей Иванович! Как видите, я оказался прав. Честные и принципиальные работники сейчас ни в чести. Но не падайте духом. Это ещё не проигрыш, а лишь перегруппировка сил. Уверен — будущее будет за нами, так как нас больше, даже здесь — во властных структурах. Просто, у наших оппонентов больше возможностей, так как они не гнушаются никакими методами. Мы же этого не можем себе позволить. Но в конце-концов это и сыграет с ними злую шутку. Уверен. А теперь о главном. Ваш город и в целом весь сибирский регион стал в последнее время объектом повышенного внимания мафии. Две её предыдущие попытки воцариться у власти провалились. Сейчас готовится третья (если уже не началась). Я очень надеюсь на Вас и вашу группу. По согласованию с МВД и ФСБ вся оперативная информация аккумулироваться у Вас и Вы будете принимать по ней решения. Такое указание в ваши управления уже даны. Но будьте предельно осторожны — в правоохранительных органах много агентов мафии, в том числе и с генеральскими погонами. Моя отставка произошла с их помощью. Связь будете осуществлять со старшим помощником Васютиным Игорем Сергеевичем по каналам ФСБ (такая договоренность имеется). Но больше решайте на месте. Счастливо Вам! И знакомая подпись. Странно только, что при доставке этого письма, не воспользовались каналами ФСБ, о которых пишет Генеральный. Впрочем, письмо возможно и пришло по этим каналам. Во всяком случае, то, что оно написанно прокурором, у меня нет и тени сомнения. Черт возьми! Мафия настолько обложила нас со всех сторон, что приходится работать в конспиративных условиях. Скоро будем собираться не в своих кабинетах, а на конспиративных квартирах. Ага. И все же приятно сознавать, что Генеральный не сломлен, что и там есть люди, которые не сложили руки, а действуют. В это время раздался телефонный звонок. Звонил Дронов из Москвы. То, что он рассказал о Беркутове, было на уровне фантастики. Честное слово! Ай, да, Беркутов! Ай, да, сукин сын! Заморочить голову главным мафиози страны (решение о сотрудничестве принималось именно на этом уровне) — это надо уметь! Каков нахал! Впрочем, хватит эмоций. От меня ждут конкретных решений. Это надо обмозговать. А времени в обрез. Слышу, как Дронов нетерпеливо дышит в трубку. Итак, Светлана Беркутова… Или она ещё не Беркутова. Все равно его. Его Светлана ещё находится в пасти драковна, значит, о его возвращении не может быть и речи. В тому же, он нам более ценен там. Ну, Беркуитов! Ну, отмочил так отмочил! Захват базы? Рано. Она пока нам нужна живьем. Через неё можно выйти на самые верхи. А вот наркотики и оружие — здесь надо подумать. Но там их брать нельзя, может вызвать подозрения. — Юра, ты слушаешь? — Да, Сергей Иванович. — Слава Богу! А то я перстал слышать твое сопение, думал — не случилось ли чего. Значит, так. Документы все везите сюда. И вообще, все документы должны поступать в первую очередь к нам, а мы решим, что с ними делать. — Понятно. — Дмитрию Константиновичу передайте от меня большую благодарность и извинитесь за меня за однажды высказанную, пусть в шутку, но глупость, что он по психологии капитан. Скажите, что он тянет, по меньшей мере, на полковника. Ага. — Сергей Иванович, вы это ему сами можете сказать, без посредников. И я услышал в трубке бодрый и насмешливый голос Беркутова: — Здравия желаю, господин генерал! Юра Дронов сказал, что вы хотели меня слышать? Но я не очень-то доверяю этим контрразведчикам. У них, наверное, так мозги устроены, что какая бы информация в них не попадала, пройдя через мозговые каналы, до того искажается, что даже первоисточник её понять не может. Определенно. Подловили, черти! Одно дело сказать все то, что я сказал, Дронову. Другое дело — Беркутову. Это уже похоже на самоунижение. — Ну ты и пижон, майор! Отчебучил, так отчебучил! Герой невидимого фронта. Поздравляю! — Да ладно вам, ваше высокопревосходительство! — снова замолол Беркутов. — Чего я вам такого сделал, что вы меня постоянно подкалываете? — Я конечно много наслышан о вашей природной скромности. Но в данном случае, вы уже не принадлежите самому себе. Ваше имя навсегда будет высечено на скрижалях истории. Я лично об этом позабочусть. — Только если рядом с вашим. — Что? — Если рядом с вашим именем, господин генерал. А иначе — ни-ни, даже не уговаривайте. Иначе я не согласный. — Ладно, что-нибудь придумаем. Я, лично, не против… А если серьезно. Спасибо вам, Дмитрий Константинович! Спасибо за службу! — Служу Родине! — так же серьезно ответил Беркутов. И я услышал в трубке голос Дронова: — Слушаю, Сергей Иванович. — Этот Анзор… Как его? — Мурадиев. — Он надежный мужик? — Как мы с вами, Сергей Иванович. — А у него есть парни, которым можно доверять на все сто? — Должны быть. — Пусть они попытаются проследить каналы сбыта наркотиков и оружия. Завод ЖБК пока рано трогать. Понял? — Понял. — Когда собираетесь назад? — Прямой рейс только во вторник. Но мы постараемся вылететь завтра же через Москву. — В таком случае — до встречи! А на следующий день около одиннадцати часов в моем кабинете нарисовался Вадим Сидельников, бодрый, энергичный. Глядя на его, начищенное до ослепительного блеска лицо, понял, что он что-то раздобыл и теперь пришел поделиться со мной распиравшей его радостью. Прежде я любил с ним работать. Толковый мужик. Познакомились мы, когда уголовным розыском командовал еше Андрюша Трайнин. Но с тех пор, как у меня со Светланое. То-есть, я хотел сказать, у меня к Светлане… Ну, вы понимаете. С тех пор мне стало стыдно смотреть ему в глаза. Правда. Хоть и знаю, что ничего такого я не совершил. А чувство… Что чувство. Это уже из области чего-то ирреального, его ни потрогать руками, ни предъявить в качестве доказательства нельзя, тем более, когда ты в нем даже самому себе признаться боишься. Все это я понимал, но в глаза Вадиму все равно смотреть было неудобно. Мы поздровались за руку. После чего он интригующе заявил: — Сергей Иванович, отгадайте кого я нашел? За отгадкой не надо было далеко ходить. Она была написана на его великолепном лбу. Я прочел: — Того самого несимпатичного господина, чей портрет, молодой человек, вы носите ближе к сердцу и кто подбил дядю Сережу Мартынова по кличке Крот на неблаговидный поступок. Если я не прав — плюнь, по русскому обычаю трижды мне в лицо. — Точно, — разочарованно проговорил Сидельников. Теперь его симпатичный фас выражал разочарование, а не менее симпатичный профиль так вообще — уныние. — Вас невозможно ничем удивить. — Вот это ты зря. Я, например не перестаю удивляться твоей детской непосредственности, когда ты из любого серьезного дела готов сделать аттракцион или телешоу Угадай мелодию. И кто же он такой — этот высокий господин маленького роста? — Спиридонов Николай Николаевич, владелец комка на привокзальной площади имени Гарина-Михайловского. — А комок это что? Такая порода собак? Нет? — Да ну вас. Коммерческий киоск. Неужели неясно? — Вот теперь ясно. А то, что, думаю, за комок такой. Это недавно шел мимо двух пацанов. Один другого спрашивает: Ты кислоты купил? Тот отвечает: Купил. Тогда пойдем отравимся, — говорит первый и оба направляются в ближайший сквер. А я откровенно расстерялся — куда звонить, чтобы спасти этих дурачков? В милицию? В скорую помощь? Решив, что не успею, двинул за ними. А они зашли в сквер, сели на скамейку, достали бутылку вина и стали квасить. — Чего стали делать? — ехидно спросил Вадим. — И кто он такой? — сделал вид, что не расслышал его вопроса. — Восемь лет назад работал на станции Инская составителем поездов, но вместе с большой группой железнодорожников был осужден за кражи из вагонов. Через два года освободился. Его жена ездила за вещами в Китай и Турцию, а он ими торговал на вещевом рынке. Через три года сумели сколотить сумму для покупки киоска. Вот пока все. — О его связях что-нибудь известно? — Пока нет. Работаем по ним. А что с ним делать? Будем брать? — А что мы ему предъявим? Скажем, что какой-то весьма сомнительный господин видел, как он передавал деньги потерпевшему? А на это он нам заявить, что бомж наговаривает на него по злобе. Тот пытался у него чтото стибрить в киоске, а он его поймал за руку и как следует накостылял. Чем мы это опровергнем? Надо как следует изучить его связи. По большому счету, нас интересует не он, а те кто просили его оказать им услугу. А он от нас теперь никуда не денется. Вы работникам казино показывали его фоторобот? — Пока нет. Но теперь мы уже рассполагаем его фотографиями и можем провести опознание по всей форме. — Так действуйте. Если появится что новое, срочно сообщи. После ухода Вадима, я удовлетворенно потер руками. Кажется, начало положено — дело сдвинулось с мертвой точки. Нам бы только за ниточку ухватиться. Но в то время я никак не мог предположить, чего нам будет стоить эта самая ниточка.

Глава пятая: Дронов. Кто вы, Тонков?

Перед поездкой во Владикавказ отвез Веру с дочкой в деревню. После прошлогоднего взрыва в нашей квартире, жена перестала задавать глупые вопросы: с кем был? почему задержался?, — оняла, где работает её муж. По прибытии в Новосибирск, мы отправились в облпрокуратуру доложиться Иванову, зная, что несмотря на субботу и позднее время, найдем его именно там. Так и оказалось. Он сидел за столом и что-то писал. Увидев нас, вскочил и, раскрыв обятия, пошел навстречу. — Кого я вижу! — воскликнул. — Блудные сыны возвращаются в родные пенаты. А как возмужали! Прямо трудно узнать. Как поживает благословенный Кавказ? Все также спокоен и невозмутим? Он принялся нас обнимать и хлопать по спинам. Я невольно усмехнулся. Что пацан, честное слово! Приятно было с ним работать, весело. Есть люди, к которым нельзя подходить с обычной меркой. Их не меняет возраст, их, как бы не ломала, но не может сломить жизнь, их не портит должность, какой бы высокой она не была. Сергей Иванович из таких. На него надень хоть маршальский мундир, он все равно будет прежним. Прочтя бумаги Беркутова, он лишь развел руками. — У меня нет слов господа! Каков нахал, а! Этот пижон превзошел все ожидания. Нет, мафия явно поспешила объявлять о своей полной и безоговорочной победе. Ничего у неё не получится, когда такие люди в стране Рассейской есть. — Это точно! — подтвердил Сережа Колесов, гордый за своего друга. — Хорошо бы все это подтвердить финансовыми документами, — сказал Сергей Иванович. — Беркутов сказал, что Татиев обещал представить документы в ближайшее время, — ответил я. — Это хорошо. — Иванов задумался. После довольно продолжительной паузы, продолжал: — Меня смущает тот факт, что они так легко пошли на сотрудничество. Думаю, что они решили использовать нас в своих целях. — Как это? — озадаченно спросил Колесов. — А вот об этом мы спросим молодого коллегу, склонному к аналитическому мышлению и филосовским обощениям. Валерий Спартакович, как ты считаешь, каким образом может мафия нас попользовать? — Да ладно вам, — смутился Истомин. — Это не ответ, а уход от него. Думайте, коллега, думайте. Валерий окинул нас взглядом, покачал головой, как бы говоря, — вот привязался. Затем раздумчиво проговорил: — Ну, так трудно — сразу… Во-первых, она с нашей помощью сможет избавиться от конкурентов… — Так, очень хорошо, — подбодрил его Сергей Иванович, — И что же — во-вторых? — Во-вторых. для большей достоверности информации они могут дать компромат на ненужных уже им политиков и государственных деятелей. — Замечательно! — воскликнул Иванов. — В в-третьих будет. — Нет, не знаю. — Тогда я, с вашего позволения, попытаюсь дополнить замечальные версии Валерия Спартаковича. Не нужно знать природы мафии, чтобы не быть уверенным, что она не использует шанса расправиться со своими политическими оппонентами и не подсунет нам дезы. — А ведь верно, — озадаченно проговорил Истомин. — Я как-то об этом не подумал. — Вы и так, молодой человек, сегодня очень даже много думали и заслуживаете отдыха. — Ну вот, опять! — сокрушенно сказал Валерий, рассмешив меня и Колесова. Но Иванов, казалось, не обратил на это внимания. — В связи с этим, мне вспомнилась аварская поговорка: И кровля рухнет, коль под нею — досужий вымысел и ложь. Но наши с вами оппоненты не считают мудрых вещей. Они вообще ничего не читают. Им некогда. Это очень занятые люди — считают наворованные деньги, и думают как и кому устроить очередную подлянку. И в этом их главная ошибка, так как от простых арифметических упражнений скудеет ум, а от черных помыслов чернеет душа. С этим багажом мы их не возьмем в будущее. Как вы считаете? — Не возмем, — убежденно ответил за всех Колесов. — Вот именно. — Иванов долго смотрел куда-то поверх наших голов. — Но как нам организовать проверку документов? Вот вопрос. Ничего, что-нибудь придумаем. — Обратился ко мне: — Тебе генерал что-нибудь говорил обо мне? — Да, — кивнул я. — И о том, что я буду пользоваться вашими каналами связи? — Да, я в курсе. — Очень хорошо. Этот канал мне потребуется уже в понедельник, А теперь по домам… Да, чуть было не забыл. Наш общий друг Вадим Сидельников нашел того самого субъекта, который подбил на недостойный поступок честного вора в законе Мартынова по кличке Крот. — Здорово! — воскликнул Колесов. — Вы его взяли? — Экий вы быстрый, господин подполковник, — укоризнено покачал головой Иванов. — Нет, решили немного погодеть и попасти его. Может быть, он выведет нас на благодатную и так необходимую нам ниву. — А кто он такой? — спросил я. — Некто Спиридонов Николай Николаевич. — Ну точно! — всплеснул руками Колесов. — Спиридонов. Квартирный вор по кличке Тятя. — На этот раз твой компьютер, Сергей Петрович, тебя подвел. Это совсем другой Спиридонов, бывший железнодорожник. А воровал он не из квартир, а из вагонов. — Ну надо же! — огорчился Сергей. — Первый раз со мной такое. — Ничего, отрок, не печалуйся, и на старуху бывает проруха, иди себе с Богом, — успокоил его Иванов, осенив крестным знамением. Окинул нас насмешливым взглядом. — По расписанию у нас завтра воскресенье и мы его используем для отдохновения от трудов наших тяжких. в понедельник всем быть у меня ровно в десять. По квартирам, пацаны! В своем почтовом ящике я нашел телеграмму. Приехал юга Все хорошо Дядя Петя собрался вам гости Подробности письмом Целую Володя, — прочел. Наконец-то подал голос Говоров. Все складывается на редкость удачно. Значит, Ступу они все же рещили направить в Новосибирск? А Говоров с ним не едет. Почему? Ладно, дождемся письма. Посмотрел на дату и время приема телеграммы. Она поступила вчера вечером. Следовательно письмо может быть лишь во вторник, не раньше. Весь вечер ощущал внутри какое-то беспокойство, будто забыл сделать что-то очень важное. С тем и уснул. Но стоило лишь проснуться, как ощущение вернулось. И лишь к вечеру понял, что меня волнует Тонков. А тот ли это Тонков, который служил на Дальнем Востоке? Позвонил Колесову. — Сережа, у вас нет фотографии нашего Тонкова? — Навалом. Наши парни каждый его шаг фиксируют. — А вдруг заметит? Вони будет не только на всю губернию. — Не заметит, — уверенно ответил Сергей. — А зачем тебе понадобилась его фотография? — Хочу завтра утром направить её факсом своему приятелю во Владивосток. Пусть посмотрит — тот ли это Тонков. — Что ж, попытка, как говориться, не пытка, но только вряд ли она что даст, — пожал плечами Колесов. — Не дураки же они. — Возможно, что ты прав, — согласился я. — И все же должен проверить. В половине девятого я буду у тебя. — Хорошо. В понедельник утром позвонил Борису Митяеву и узнал номер их факса, сказал, хочу чтобы он посмотрел фотографию Тонкова. Передал фотографию по факсу. Ответ пришел довольно быстро. Он был лаконичен: Это не Тонков. От волнения у меня пересохло в горле. Никак не мог сообразить, где нахожусь, пока за спиной не услышал удивленный голос Сережи Колесова: — Вот это номер! Если вы никогда не служили в контрразведке Дальнего Востока, то тогда — кто вы, Тонков?! — подумал я.

Глава шестая: Башутин. Воспоминания.

Утром мне был выдан паспорт на имя Петрова Анатолия Ивановича и мы с Татиевым поехали в аэропорт. По прилете в Москву, на площади перед зданием аэропорта нас уже поджидала Вольво, которая отвезла прямиком в ресторан Прага, где мы с Татиевым прошли в отдельный кабинет. Там уже стоял сервированный на трех персон стол. — Садитесь, Виктор Михайлович, и чувствуйте себя, как дома, — весело сказал Татиев. Он был сегодня в хорошем настроении, бодр, энергичен. Мы сели за стол. Татиев посмотрел на часы. — Шеф, как всегда, опаздывает. — Рукой подозвал официанта. Тот подошел, поклонился. — Добрый день, господа! — Подай-ка нам меню, дружок, — сказал Татиев. — Не извольте беспокоиться, Руслан Мансурович, — ответил официант. — Все уже заказано. Из этого я понял, что Татиев здесь частый гость. — Вот даже как?! — удивился он. — Это что-то новенькое. Через пару минут в кабинет в сопровождении двух телохранителей вошел известный политик и бизнесмен Сосновский. И я сразу понял, что сегодня меня ожидает что-то очень важное, значительное. Когда я ещё был в Чечне о Сосновском ходили разные слухи. Кто считал, что за всеми событиями стоит именно он. Другие полагали, что он такая же марионетка в руках грязных политиков. Но все соглашались, что от него многое зависит. Но я его видел лишь на экранах телевизоров, а вот так, живьем — впервые. Представлял он собой довольно жалкое зрелище. Лицо сатира с резкими и неприятными чертами, круглые, беспрестанно бегающие черные глазки. Большая плешивая голова была выдвинута вперед. Создавалось впечателние, что она постоянно обгоняет туловище, На коротких ножках, он передвигался удивительно шустро. Он подскочил к нашему столу. Проговорил скороговоркой: — Привет! Прошу извинить, того. За опаздание, ага. Дела, непредвиденные. И все такое. Он сунул мне под нос руку. — Приятно, так сказать. Пожимая его маленькую, но крепкую руку, я попытался встать из-за стола, но он меня остановил: — Сидите, сидите, чего уж… Мы без этого, ага. Без церемоний, так сказать. Запросто. — Очень приятно познакомиться, — едва успел я вставить в в этот сплошной поток слов. Он сел за стол и, продолжая меня заинтересованно рассматривать, беспрерывно говорил: — Так вот вы какой. А мне Руслан все уши, ага… Что, думаю, там за герой такой. Из армии, того… Из тюрьмы, ага… Молодцом! Так где, вы говорите, кхе-кхе, прежде-то? — В спецназе. — Ах, да. Помню. Руслан говорил. Как же. И кем вы там, того этого? — Командиром роты. — А в этом… в звании? — Капитан. — Ну, конечно. Руслан, ага. В это время к столу подошли сразу трое официантов и принялись заставлять его всевозможными салатами и холодными закусками. В центре стола возникли бутылка коньяка, водки, несколько бутылок марочных вин. На почтительном расстоянии от стола стоял метрдотель и внимательно следил за каждым движением Сосновского. Когда официанты ушли, метродотель приблизился и сладко, велеречиво проговорил: — Мы несказанно счастливы приветствовать в нашем ресторане столь дорогих гостей! Позвольте засвидетельствать вам свое почтение и пожелать приятного аппетита! — Спасибо, дружок, ага! Ступай. Метрдодель, пятясь, скрылся за дверью. Сосновский огляделся и, увидев своих телохранителей, сказал: — Давайте там… Там за дверью, ага. Телохранители бесшумно вышли. Я всегда удивлялся их способности при их габаритах и весе передвигаться совершенно бесшумно, будто они всю жизнь служили в спецназе. — Ну вот, теперь можно и того… Так вы говорите, капитаном там? — Да. — А мы вас майором… Не возражаете? Ха-ха-ха! — Я вас не совсем понимаю. — А чего это мы? — спохватился Сосновский. — Сидим чего? Руслан, наливай. Татиев взял бутылку коньяка, наполнил рюмки. Сосновский поднял свою, сказал торжественно: — За это… Кхе-кхе… За знакомство! Выпили. Закусили. — Виктор Ильич, я что-то не совсем вас понял. О каком майоре вы говорили? — спросил я. — Руслан Мансурович, объясни, того… человеку, ага. — Шеф предлагает вам, Виктор Михайлович, работу в одном из отделов центрального аппарата Федеральной службы безопасности? Я буквально онимел от услышанного. Они, что, специально сюда меня везли, чтобы здесь комедию передо мной разыгрывать? Такое сказать! — Вы, вероятно, шутите? — спросил раздраженно. Этот мой вопрос очень развеселил обоих. Долго смеялись. Переведя дух, Сосновский, глядя на Татиева, укоризненно покачал головой: — Нельзя так, Руслан… Подготовить надо было, того… А то, как обухом по этой… по самой… Нехорошо! — Нет, Виктор Михайлович, никто с тобой не шутит и не собирался шутить. Дело очень серьезное. — Татиев достал из внутреннего кармана пиджака удостоверние, протянул мне: — Вот полюбуйся. Я взял удостоверение, раскрыл. По нему значилось что майор Тонков Павел Владимирович состоит на службе в органах Федеральной службы безопасности в должности старшего оперуполномоченного. Но фотография была моя. Я ничего не понимал в происходящем. Действительно, что обухом по голове. Значит прав Татиев — они уже все контролируют. Моя страна неизлечимо больна. А в больной стране не может быть здоровых людей. Факт. А потому, какая разница — кому служить. Хлеб как-то надо добывать. Верно? — Да, но я ведь в розыске, — попытался возразить. Чем вновь развеселил моих собеседников. — Забудьте об этом, Виктор Михайлович, — сказал Татиев. — Вы думаете, что в этой сумасшедшей стране есть кому-то до вас какое-то дело? Вы слишком о себе высокого мнения. — Но отчего вы меня раньше не предупредили? Ведь удостоверние было у вас? Татиев усмехнулся. — Нельзя телегу запрегать впереди лошади. Ты ещё должен был понравиться шефу. — Наливай, Руслан, — сказал Сосновский. — Ты что-то сегодня, кхе-кхе, не того… Татиев вновь наполнил рюмки. Поднял свою. — Виктор Ильич, позвольте тост? — Конечно… Чего уж там, ага. Татиев встал и хорошо поставленных голосом продекламировал: — Провозглашаю тост, чтоб те, Кто заслужили славу, Смогли б на должной высоте Отпраздновать её по праву! — Это ты, того, — взволновался Сосновский. — Молодец! Это ты правильно, ага.

А на следующий день к нам в гостиницу пришел очень большой и очень важный господин. — А это, Виктор Михайлович, твой непосредственный шеф, генерал Дмитрий Васильевич Крамаренко. Прошу любить и жаловать. С этого и начилась моя служба в органах безопасности. Но лишь через полгода я получил задание, ради которого все это и затевалось.

Глава седьмая: Иванов. Наступление.

Уж полночь близится, а Германа все нет. Что-то западывают мои верные помощники. По радио уже пропикало половина одиннадцатого, а их все нет. Подобная недисциплинированность за ними прежде не замечалась. Видно, что-то зацепили. Не иначе. Первым появился Вадим Сидельников с включенными, будто фары дальнобойного грузовика, глазами. Он влетел в кабинет с видом победителя, которому до лампочки кто перед ним сидит — генерал ли, маршал ли, или сам президент, да не наш инвалид, а сам Болшой друг Билл с берегов далекого Потомака. Ему сейчас все и вся по фигу. Ага. Он был победителем, а их, как известно… Вот именно. — Все сидите? — спросил с нагловатой ухмылкой, выписав петлю Нестерова по кабинету, — Все думаете? — ухмылка уже стала плотоядной, будто мыслители для него самая вкусная и здоровая пища и он ежедневно урабатывает на завтрак по одной штуки. Не успел я до конца насладиться выступлением одного артиста. Как в кабинет примчались ещё двое. Но эти были открыты и простодушны, как Наташа Ростова, впервые пришедшая на бал, и не стали терзать душу начальства ожиданием. — Сергей Иванович! — заорал прямо с порога Колесов. — Токов, вовсе не Тонков! — А кто он? — спросил сдержанно, хотя стул подо мной уже начинал вести себя, как необъезженный мустанг. — Мы ещё пока это не знаем, но то, что он не Тонков — точно! Мы направили факс во Владик и получили категорический ответ. — Не зная чем ещё подтвердить достоверность этой информации, Сергей обратился за помощью к другу: — Скажи, Юр? — Точно, — кивнул более сдержанный Дронов. — Очень хорошо. И кто же у вас до этого додумался? — Он, — обиженно, будто двоешник впервые выучивший урок, но спрошенный учителем по старой теме, ответил Колесов, кивнув на друга. — Поздравляю! Ваше открытие наверняка кое-кому обойдется боком. Однако, наш общий друг Вадим Сидельников собирался нас тоже порадовать какой-то необычной новостью. Слушаем вас, господин майор. Вадим достал из дипломата две фотографии следа обуви, выложил их передо мной. — Что это? — спросил, сверля меня инквизиторским взглядом. — Прежде всего, это две фотографии. Я угадал? — Угадали. А что на них изображено? К столу подошли Колесов и Дронов. Первым вопрос возмутил Сергея. — Ты что, прикалываешься или за идиотов нас принимаешь?! — закричал он на Сидельникова. — Что так не видно, что это один и тот же след обуви. — Ну надо же! — ехидно улыбнулся Вадим. — Никак не думал, что ты у нас такой сообразительный. — Ты что этим хочешь сказать?! — завозникал Колесов, подступая к Сидельникову. Тот пожал плечами. — Я сказал то, что сказал. — Нет, ты договаривай! — Сергей уж начал сжимать кулаки. Я понял, что требуется мое вмешательство. — Успокойся, Сергей Петрович. Товарищ майор хотел сказать, что вот этот след, обнаруженный рядом с трупом бывшего майора и где-то даже гражданина Полунина, — я отложил в сторону фотографию, — и вот этот снимок, сделанный совсем недавно по горячим следам все того же правого ботинка примерно сорок третьего размера, едентичны. И что этот ботинок принадлежит никому иному, как владельцу коммерческого киоска на площади Гарина-Михайловского Николаю Николаевичу Спиридонову. Если я не прав, то пусть младшие товарищи меня поправят. — Точно, — с кислой миной проговорил Сидельников, окончательно во мне разочаровавшись. — С вами неинтересно. А отходчивый Колесов полез к нему обниматься. — Ты молоток, Вадим! Ну и зададим мы им теперь жару! — повернулся ко мне. — Брать его надо, Сергей Иванович! — Согласен, — кивнул я. — Теперь у нас есть прямые доказательства того, что он был на месте убийства. А это многое значит. Разделим силы следуюшим образом. Колесов с Дроновым едут за Спиридоновым. На всякий случай возьмите с собой Шилова. Он один роты омоновцев стоит. Обыщите квартиру. Скажите Истомину, пость оформит постановление на обыск. Спиридонова доставите на допрос к Краснову. Миша непревзойденный ас, вытягивать у подследственных душу. Ты. Вадим, отдай фотографии на экспертизу, Пусть срочно дадут заключение. И отправляйся на поиски бомжа. Как его? — Семена Кучеры, — подсказал Колесов. — Вот именно. Надо провести опознание Спиридонова по всем правилам. А я, с вашего разрешения, займусь неизвестным контрразведчиком с известной фамилией Тонков. Есть возражения, предложения, вопросы? Готов их выслушать и по возможности дать пояснения. — Я оглядел парней. Таких одухотворенных и решительных лиц я давно у них не видел. И я их очень даже хорошо понимал. Отбив массированную атаку противника, мы перешли в котнаступление и, прорвав эшелонированную оборону, теперь развивали его по всем правилам военного искусства. И лишь позже понял, как далек был от истины. Эйфория от успехов могла нам дорого стоить. Ага.

Глава восьмая: Говоров. Новые знакомства.

Аут виам инвэниам аут фациам (или найду дорогу или проложу её сам), — любил повторять персонаж, которого я с присущим мне блеском играл, вызывая бешенный восторг у почтенной публики. Весть о том, что крутой банкир Танин купил по случаю говорящую по латыни обезьянку, быстро облетела московский деловой бомонд. Говорят, что отдельные зрители приходили специально на меня посмотреть. КВНовские шустрые ребята и девчата, заполонившие в последние годы телеэкраны и сценические площадки страны, уже всем порядком надоели, а их плоские шутки у взыскательной публики вызывали изжогу, а то и аллергию. А здесь было что-то новенькое, необычное. Мой новый шеф, гордый своим приобретением, таскал меня на все деловые и политические тусовки, где я не только видел, но и активно общался со многими видными людьми страны, которых прежде мог зреть лишь по телевизору. Я стал пятым, кроме его самого, супруги Аглаиды Ивановны, дебильной дочери Сюзанны и придурка зятя, членом семьи патрона. Однако, в дело он меня вводить не спешил. И вовсе не потому, что не доверял. Нет. Здесь все было в порядке. Как мы и предполагали, свидетельства очевидца воровского авторитета Тучи, красочно живописавшего, как я на его глазах замочил матерого стражника, сделали свое дело — я был вне всяких подозрений, Не вводил он меня в дело по другой причине — считал, на фиг это мне нужно, забивать молодую и талантливую голову всякими там глупостями. Я с этим был категорически несогласен. Не для того я терпел лишения и, можно сказать, рисковал жизнью, чтобы изображать перед ним и его многочисленными друзьями и знакомыми ручную говорящую макаку. Ситуацию надо было в корне менять. И скоро такой случай мне предоставился. — Да, чуть не забыл. Я проводил в родной Новосибирск своего приемного отца Ступу. Прощание наше было трогательным и печальным. В нарушении всяких там инструкций, он оставил мне адрес своего Новосибирского кореша Колоды, у которого думал остановиться на постой. С дрожью в голосе, говорил: — Жаль расставаться, сынок! Очень я к тебе привязался. Пиши, а то лучше, если выберешь время, приезжай. Я тебе такие места, в натуре, покажу. Знаешь какие у нас там места! Ни то, что здесь. Здесь и лес какой-то нарошишный, весь замшелый. А у нас там сибирская тайга! Это — ого-го, сынок, что такое! Приезжай! Мне ли было не знать, какая там тайга, когда я в этой тайге, можно сказать, родился. — Постараюсь, — пообещал. Честно признаться, мне тоже было грустно расставаться. За те месяцы, которые мы провели вместе на зоне, я тоже к нему привязался. Мы крепко обнялись и он скрылся в накопителе. Тут же, в аэропорту, я дал телеграмму Юрию Дронову. Вернувшись к себе в квартиру, я написал ему трогательное письмо. Да, теперь у меня прелестная однокомнатная квартирка в Басманном переулке. По слухам соседей до меня её занимала молодая пассия патрона (квартира до сих пор хранит запах французских духов), но то ли она чем перед ним провинилась то ли у него со здоровьем что-то случилось, но только он её выселил, а квартиру отдал мне. А теперь о случае, о котором я уже упоминал. Заканчивалась вторая неделя моего пребывания на московской земле. Я уже не был столь экзотичен. Мой голый череп постепенно покрылся короткой, но плотной порослью, о которую отчего-то любили вытирать руки пожилые дамы, делясь после этого впечатлениями о её шелковистости. Мы с Таниным были приглашены на пятидесятилетний юбилей его друга Павла Афанасьевича Гнездилина, большого денежного мешка и авторитета в деловом мире. Юбилей отмечали на загородней даче Гнездилова, напоминающей огромную белую каравеллу, плывущую в буйном зеленом океане, по волнам раскидистых лип, вечнозеленых елей и красавиц-берез. Все было, как обычно. Юбиляра завалили цветами и подарками, пели ему панегирики, провозглашали в его честь здравицы. Гости много ели и пили. Приглашенные известные артисты добросовестно отрабатывали щедрый гонорар. Устав от еды ( вина я почти не пил, помятуя о том, что у разведчика должен быть ясный ум), я вышел на ярко-освещенную открытую веранду, сел в кресло-качалку, закурил. Природу уже окутали сиреневые сумерки. Было сыро и свежо. Дышалось легко. И в это время увидел, как на веранду вышла Майя Павловна Окунева и направилась прямиком ко мне. Она владела Домом обуви на Ленинградском проспекте и ещё кое-какой недвижимостью. Но главное — она владела совершенно потрясающей фигурой, сумевшей вместить в себя лучшие качества фигур Брижит Бардо и Мерлин Монро одновременно. Говорят, что в юности она была одной из пионерок отечественного стриптиза и именно фигурой сразила наповал пятидесятилетнего миллионера Георгия Натановича Окунева. Тот развелся с женой и женился на двадцатилетней шалаве. Но бизнесмен явно не расчитал свои силы и через пять лет благополучно умер, оставив молодой жене Дом обуви. Понимая, что фигура — её главное оружие в борьбе за место под солнцем, Майя Павловна берегла её, как зеницу ока, и понапрасну не расходовала. Меня уже ей представляли. Но вызванный формами тридцатилетней вдовы мой интерес, ответного интереса не вызвал, и тут же на корню завял. Если и было что в её зеленых глазах, то лишь легкое удивление. Не более того. Сейчас в этих же самых глазах полыхал прямо-таки охотничий азарт и ещё кое-что, пока что зашифрованное. Возможно, что после нашего знакомства мой образ стал приходить к ней по ночам и довел обладательницу роскошного тела до иступления и она, принебрегнув запретами, ринулась ко мне с одной целью — утолить тезавший её голод плоти? Возможно. Но я отчего-то был склонен думать, что главная причина её довольно странного поведения кроется в другом. Кстати, за две недели жизни в Москве у меня не было ни только устойчивой связи с женщиной, но даже не одной интрижки. А это при моем темпераменте можно без преувеличения назвать моральным подвигом, о котором я ещё долго буду вспоминать. Я ждал, считая, что расходовать энергию по пустякам, разведчик не имеет права. И вот, кажется, дождался. — Здравствуйте, Максим Казимирович! — проговорила она сочным контральто. — Вот никак не ожидала вас здесь встретить, Я проворно вскочил с кресла и поочередно поцеловал её руки. — Это отчего же, Майя Павловна? — Вы всегда такой общительный, всегда в центре толпы. — Да-да, вы правы. Но иногда это так утомляет. Хочется тишины, уединения, когда лишь загадочное потрескивание костра да крупные и мохнатые, будто морские ежи, звезды над головой. Божественно и чудно! — Какой ещё костер? — лицо вдовы выразило недоумение. И я понял, что костер ассоциируется у неё со страшными ведениями средневековья, на котором наверняка сожгли её прапрабабушку, и тут же исключил его из своего репертуара. — Ну, не костер, а скажем — торшер. Представьте — романтический полумрак, комната освещается лишь приглушенным светом торшера. Из стереодинамиков льются чарующие звуки музыки. А на диване двое — он и она, два близких по духу и образу мыслей человека. И их сердца бьются в унисон. Ее рука лежит в его руке, а по телу растекается сладостное томление. Как хорошо! Но это ещё не близость. Это лишь предверие близости. — Да-да! — задохнулась восторгом вдова. И тут же перешла на взволнованный шопот: — Как я вас понимаю! — Ее царственная грудь выплыла из сиреневых сумерок и причалила прямо к моей груди. Мне не оставалось ничего другого, как крепко-накрепко привязать её к своему пирсу. Обнял её за плечи и поцеловал в уже вполне готовые к этой операции полные губы. — Майя, давай слинаем с этой тусовки, — предложил я. — А куда? — изспуганно спросила она, будто невинная барышня, заподозрившая своего друга в дурных намерениях. Но я не поволил всякими там сценическими ухищрениями сбить меня с немеченного пути. — К тебе, например. — А это удобно? — Смотря для кого. Для нас — очень удобно. — Я согласна, — разыграла она смущение. Мы сели в её тачку и рванули к её загороднему дому, находившемуся неподалеку, всего километрах в двух. А потом была ночь неистовства плоти. Вот уж где я натешился за все время своего вынужденного воздержания. К утру мы выглядели, как две загнанных лошади. И я удивился тому, как её бывший пожилой мужинек смог умудриться протянуть челых пять лет. Я лежал, откинувшись на подушку, и бездумным взглядом смотрел в потолок. Она водила розовым сосцом по моим губам. У меня не осталось сил ни на что другое, как только отфыркиваться. Это её сильно забавляло. — Макс, а какие у тебя отношения с Таниным? — неожиданно спросила она. И я понял, что не ошибся в своих прогнозах. Она не просто так затащила меня в свою постель, а с четко определенным планом. — Нормальные. Он испытывает ко мне платоническую любовь. А что? — Он тебе доверяет? — Даже больше, чем себе. — А ты мог для меня у него кое-что узнать? — Запросто, — не задумываясь ответил. — Макс, ты прелесть, — рассмеялась она и чмокнула меня в нос. — Я от тебя… Я от тебя торчу. — А я от тебя тащусь. Вот и объяснились в любви. Так что тебя интересует? — Он ведет переговоры с одной американской авиастроительной фирмой. Ты бы не мог узнать о чем идет речь? Заключили ли они договор и каков предмет этого договора и сумма? Тебе понятно о чем я говорю? — Более или менее. Ладно, попробую, — пообещал. Вернувшись от Окуневой, я тут же отправился к патрону и сдал ему эту толстозадую нимфу вместе с потрохами. Танин молча выслушал меня, удовлетворенно потер руками. Похвалил: — Молодец! Я в тебе не ошибся, Максим Казимирович. Вот только кто стоит за Окуневой? Вот что важно. Ты с ней отношений не прерывай. А как она в этом отношении? — Как вулкан. Причем извержения происходят с переодичностью в три минуты. — Ну вот, у тебя есть возможность совместить приятное с полезным. А информацию мы тебе подготовим. Очень достоверную! — Танин самодовольно рассмеялся. — Да, вот ещё что. Попробуй у неё узнать, кто ей сделал заказ. Для нас это очень важно. Кто-то начал против нас игру, а потому мы должны во время принять меры. — Хорошо. Я все сделаю, шеф. — Убедительно прошу, Максим Казимирович, не называть меня шефом. Не люблю. Это звучит слишком несерьезно, по пижонски. — Как прикажите, Валентин Иванович. — Завтра в десять у меня дирекция. Приходи.

Глава девятая: Допрос подозреваемого.

В народе все упорнее слухи о приближающемся конце света. Говорят, что это будет непременно в этом году. Называются даже конкретные даты. Один знаменитый чудик, законодатель высокой моды, до того в это уверовал, что бросил все к шутам и уехал куда-то там дожидаться судного дня. Автор довольно индифферентно относится к различного рода слухам. Но нет-нет, а забредет в голову мысль: А вдруг! Вдруг, сегодня пишешь роман, а завтра проснешься, а у твоей кровати уже стоят и говорят: Кончай свои земные дела, господин хороший. Вставай в общую очередь на плаху. Бр-р. Не мир я вам принес, но меч. Странная фраза. Это что же, всем одной меркой — и моим герояи, и их оппонентам? Это несправедливо. Будет ли что там, в других жизнях, или нет — никто не знает. А они боролись и борются не для того, чтобы там было хорошо, а чтобы здесь людям жилось лучше и спокойнее. И за это их в общую очередь? Протестую! Это будет в высшей степени несправедливо. А что же делать со всей той красотой, которая нас окружает? Ее тоже под топор? Тоже сгорит в гиене огненной? Стоит только это представить, как сердце кровью обливается и захлебывается возмущением. Нет, такого просто не может быть. Высший разум не может допустить подобного безобразия. А та фраза принадлежит не Богу и не Создателю. Нет. Она принадлежит Сатане. Определенно, — сказал бы один из героев этого романа. И автор с ним полностью согласен. Впрочем, мы кажется слишком отвлеклись от сути повествования… По совету Иванова Колесов с Дроновым прихватили с собой Романа Шилова, двадцатишестилетнего Илью Муромца, недавно принятого в управление и, получив у Истомина постановление о производстве обыска, отправились на квартиру к Спиридонову, мелкому коммерсанту, но, судя по всему, большой сволочи. Хозяин, к счастью, оказался дома. Он был настолько напуган появлением сотрудников милиции, что первое время не мог произнести ни одного слова, хотя и очень старался. Челюсть его тряслась, но из глотки выходили все сплошь нечленораздельные звуки. Поэтому пришлось общаться с хозяйкой, могучего телосложения женщиной лет сорока с редкими именем Евдокия, да к тому же, в отличие от мужа, дамой решительной и властной. Зная, что лучшая защита — нападение, она повела его по всем правилам военного искусства. — Это вы почему позволяете?! — возмущенно закричала, надвигаясь на Колесова безразмерной грудью и размахивая руками. — Это почему врываетесь на чужую жилплощать?! Это вам не старые времена! Я буду прокурору жаловаться! Колесов извлек из папки постановление о производстве обыска, протянул ей. — Вот, Евдокия Васильевна, ознакомтесь. Это санкция прокурора о производстве в вашей квартире обыска. — А мне плевать, что вы там навыдумывали! — заявила Спиридонова. — Ишь чего удумали! А вот этого вот не видели?! — Она сунула под нос Сергея огромный кукиш. Колесов откровенно растерялся и не знал, что предпринять. Если бы перед ним был мужик, тогда другое дело. А вот с женщинами… Женщин он откровенно боялся. — А ну прекратить истерику! — вдруг закричал Дронов, выступая вперед. — Если не прекратишь хулиганить, арестую к чертовой матери и будешь сидеть за сопротивление работникам милиции при исполнении. Поняла?! Евдокия Васильевна явно не ожидавшая столь яростной контратаки, заметно стушевалась и, махнув рукой, сказала: — Шут с вами! Обыскивайте! — и подняла руки вверх. Дронов и Колесов, не сдержавшись, рассмеялись — уж очень комично выглядела хозяйка с поднятыми руками. — Мы вовсе не собираемся вас лично обыскивать, Евдокия Васильевна, — сказал Юрий. — Мы пришли, чтобы обыскать вашу квартиру. Пригласите, пожалуйста, соседей для присутствия в качестве понятых. — Еще раскричались тут, — проворчала хозяйка, медленно опуская руки. — Еще перед соседями позорят. — Роман, — обратился Колесов к Шилову. — Пригласи соседей. — Хорошо, — кивнул тот, направляясь к выходу. Наконец и сам хозяин обрел голос, спросил смущенно: — А это, я извиняюсь, в связи с чем обыск? — В связи с тем, что в вашей квартире находятся предметы, имеющие существенное значение для уголовного дела, — уклончиво ответил Сергей. — Ага, — кивнул Спиридонов. — А кого, я извиняюсь, дела? — Уголовного. — Понятно, — вновь кивнул хозяин и успокоился. Вернулся Шилов в сопровождении двух испуганных старушек. И оперативники начали обыск. Найти интересующие их туфли не составило большого труда — они стояли в кладовой на самом видном месте. В шифоньере они нашли голубую рубашку хозяина со следами крови на груди и на правом рукаве. Это было несомненной удачей. Объяснить наличие крови на рубахе Спиридонов не мог. Но очень испугался. До того испугался, что вновь потерял дар речи. Изъяв туфли и рубаху и отразив это в протколе, Колесов зачитал его понятым. Они засвидетели правильность записанного своими подписями. После этого, захватив с собой хозяина, оперативники поехали в прокуратуру области к Михаилу Дмитриевичу Краснову, где был оформлен протокол задержания. Узнав, что он задерживается по подозрению в умышленных убийствах Мартынова и Полунина, Спиридонов лишился чувств.

Начиная допрос Спиридонова, Краснов был уверен, что добиться от того чистосердечного признания будет несложно. Но очень скоро убедился, что это не так. Спиридонов слезно клялся и божился, что ни к каким убийствам он не причастен и ничего о них даже не слышал. — Отчего же вы так напугались работников милиции? — Да-да, очень, я извиняюсь, напугался, — закивал головой Спиридонов. — Но это потому, что я иногда продаю неучтенный товар. Исключительно поэтому. Думал, что на меня кто-то, я извиняюсь, настучал. Потому и пришли. — А как вы объясните наличие отпечатка вашего полуботинка рядом с трупом майора ФСБ Полунина? — Ох, Господи! — простонал Спиридов и забился в истерике. — Не убивал я, гражданин следователь! Мамой клянусь, — не убивал! — Вы не ответили на вопрос. — Не знаю, как это могло случиться. Честное слово, не знаю! — Вдруг он прекратил плакать. Лицо вмиг стало радостно-возбужденным. Воскликнул: — Понял, гражданин следователь! Понял!! — Что вы поняли? — Как этот самый отпечаток мог там оказаться. — И как же? — Несколько дней назад, собираясь на работу, я, извиняюсь, потерял те самые туфли, которые у меня вы забрали. Обыскался. Как сквозь землю. Спрашивал жену. Думал, может она куда дела. Она ответила, что в глаза не видела. Пришлось идти в старых. — И где же вы их нашли потом? — Не я нашел. Жена. На следующий день она нашла их на нашем балконе. Еще, я извиняюсь, отматерила меня. А я никак не мог понять — как они там оказались. — А сейчас поняли? — усмехнулся Краснов. — А сейчас понял, — кивнул Спиридонов. — У меня их кто-то украл, а потом подкинул. Михаил Дмитриевич делано рассмеялся, укоризненно покачал головой. — Ну вы и артист, Спиридонов. Надо же такое придумать! В народе в таких случаях говорят: Ври, да не завирайся. — Но только я правду, гражданин следователь. Честное слово! — Ну-ну, — пробурчал Краснов, глядя в окно. Сколько за его долгую следственную практику таких же вот правдивых потом признавилось в убийстве и показывали, как убивали и где закапывали труп. Много. Очень много. Он конечно же не верил ни единому слову этого. Заучил заранее заготовленную легенду и долдонит, как заведенный. Но в том, что говорит Спиридонов, отсутствовала всякая логика. Кому это нужно подставлять этого жалкого труса? Глупо и все такое. Но только его запирательство ни к чему не приведет. Скоро будет проведена биологическая экспертиза, которая подтвердит, что на его рубахе кровь, относящаяся к группе крови потерпевшего Полунина. Бомж Семен Кучера опознает в нем человека, который в день убийства разговаривал с Мартыновым и передавал тому пачку денег. Обязательно найдутся свидетели видевшие его в ту ночь или утром в казино Черный кот. И тогда его признание уже не будет иметь существенного значения. Все так и будет. Дурак он. Только больше себе накручивает. Признался бы, — себе бы облегчил душу, и им бы меньше работы. С ним все ясно. Главное — чье указание он выполнял? Вот вопрос вопросов. Но только вряд ли он сегодня на него ответит. — Давно были знакомы с Мартыновым? — С кем, я извиняюсь? — даже привстал Спиридонов от усердия помочь следствию. — С тем, кому вы передали пачку денег для дачи взятки майору ФСБ и кого впоследствии убили? Спиридонов вновь заплакал, запричитал: — Не убивал я никого, гражданин следователь ! Христом Богом клянусь! И Краснов понял, что дальше его допрашивать не имеет никакого смысла. В кабинет заглянул Иванов. — Миша, можно тебя. Краснов вышел в коридор, оставив приоткрытыми двери. — Он назвал кого-нибудь из организаторов? — спросил Сергей. — Он, Сережа, вообще все отрицает. Говорит, что с Мартыновым не был знаком, а туфли у него укарали, а потом подбросили. — Глупо, — пожал плечами Иванов. — Он что, такой наивный? — Выходит, что так, — ответил Краснов. — Ладно, проведем опознание, авось что-то вспомнит. Что-то Сидельникова до сих пор нет с божем. Но это не к спеху. Заканчмивай с этим и отправляй в ИВС. — А у тебя как дела? — Не могу найти Тонкова. И никто не может сказать — где он. Боюсь, не случилось ли что. Вадим Сидельников появился в кабинете Иванова лишь в седьмом часу. Вид у него был обескураживающий. — Ничего не могу понять, Сергей Иванович, — развел он руками. — А в чем дело? — насторожился Иванов, сразу почувствовав неладное. — Ерунда какая-то получается. Выходит, что этого бомжа Кучеры нет. — Как нет! Уехал что ли куда? — Да нет. Его вообще в природе не существует. — Ты думаешь, что говоришь? — Я беседовал с вокзальными бомжами. Описал им его. Они утверждают, что среди них такого нет. Я встретился с Чумой. Он говорит, что на кладбище Кучера к нему сам подошел. И на вокзале, когда он за ним приезжал, тот также всякий раз сам к нему подходил. Вот я и говорю… — Я идиот!! Кретин!!! — закричал Иванов, вскакивая из-за стола. — Живо в ИВС! Живо!!!

Глава десятая. Беркутов. Пикник.

Вернувшись на базу, подкатил на Жигулях прямо к воротам родового замка Дракулы, где томится моя ненаглядная, моя несравненная Светлана, ради которой не только не страшно умереть, но даже почетно. Ничего, любовь моя, — мысленно обратился я к любимой, — потерпи немного. Скоро мы покончим со всеми вампирами, упырями и вурдалаками, сосущими нашу кровь, и заживем светло и счастливо на радость хорошим людям и на зависть врагам. Скоро уж. Это я тебе определенно обещаю. И ощутил, как Светлана меня услышала и направила в мою сторону мощный поток биотоков. И вот наши энергии встретились, я даже услышал легкое потрескивание, словно от статического электричества, а в воздухе возникло сияние, тут же превратившееся в видение юной и прекрасной девушки. И я понял, что именно так выглядит наша Любовь. И задохнулось сердце гордостью и восторгом — есть ли у кого в мире столь замечательная Любовь! Я очень и очень в этом сомневался. Но вот видение рассеялось и я увидел на высоком крыльце самого графа тьмы, подручного Сатаны. На нем был белый костюм из добротной тонкой ткани, брюки заправлены в сафьяновые полусапожки. Этакий красивый сукин сын. Породистое лицо его улыбалось и в голубых, устремленных на меня глазах, закатное солнце отражалось двумя красными злыми огоньками. — С приездом, Павел Иванович! — привествовал он меня. — Добрый вечер, Руслан Мансурович, — холодно, как и подобает резиденту разговаривать со своим агентом, ответил. — Пройдемте в ваш кабинет, Мы поднялись в кабинет Татиева, сели в кресла. — Вина не желаете, Павел Иванович? — Да, пожалуй. Пить что-то хочется. Он принес из холодильника бутылку сухого вина и два стакана. Выпили. Вино было терпким и холодным. Как раз то, что надо. Однако, пора было переходить к деловой части разговра. — Наше руководство очень довольно вашими первыми шагами, Руслан Мансурович. Ваши сведения подтвердили имеющиеся у нас оперативные данные относительно названных вами политиков. Но хотелось бы иметь как можно быстрее подтверждающие документы. Без них, вы должны понимать, мы не можем начать официального расследования. — Не волнуйтесь, Павел Иванович. Эти документы будут у вас в ближайшее время. — заверил меня Татиев. — А с чего вы взяли, что я волнуюсь? — нехорошо усмехнулся я, давая тем самым понять этому горному козлу, что с того самого момента, когда он заложил своих недавних сподвижников, бояться надо ему. — И потом, ваш список неполный. Я вам уже, кажется, об этом говорил. — Мы работаем в этом направлении. — Ну, что ж, работайте. — Я встал. — Разрешите откланяться. Устал, знаете ли. — До свидания, Павел Иванович! Я спустился на первый этаж и в одной из дверей увидел свою ненаглядную Светлану. Она смотрела на меня и улыбалась. А взгляд её говорил больше и красноречивее всяких слов. Определенно. По дороге домой меня нагнал Рощин. — Здравствуй, Дима! Как успехи? — спросил он. — Давай, Игорь, договоримся, как говорится, на берегу. Здесь я для тебя Павел Иванович Кольцов, подполковник спецслужбы. — Извини…те, — озадаченно проговорил Рощин. — Ты что-то хотел мне сказать? — Да, — кивнул он. — Хотел посоветоваться. — Давай, советуйся. — У меня тут наметился кое-какой план побега. — Кое-какой нас не устроит. Нам нужен конкретный. И что же это за план? — Ты ведь видел эту экзекуцию на площади? — Ну и что? — Я поговорил с теми ребятами. Как я и предполагал, они не оставили мысль о побеге. Все они бывшие солдаты. Так вот, их можно вооружить. А это тринадцать человек. Вместе с нами — семнадцать… — Рано пока, Игорь, — перебил я его. — Мы нужны здесь. Но идея хорошая и может быть скоро все это нам понадобится. Так что, готовься, чтобы мы смогли задействовать твой план в любое время. — Нам обещают помочь оттуда? — Конечно помогут. Все будет хорошо. А пока попытайся узнать откуда поступает оружие и наркотики и кто за всем этим стоит. — Это будет сделать нелегко, — задумчиво ответил капитан. — А я разве говорил, что легко? Если бы было легко, я бы к тебе не обращался. Кто обладает всей информацией? — Думаю, что лишь братья Татиевы и Бахметов. Только они. — Какие у тебя с ними отношения? — Для братьев я пустое место. А вот Бехметов, как мне кажется, неплохо ко мне относится. — Попробуй это использовать. — Я постараюсь. — Ну, бывай. А что такой квелый? — Да нет, ничего. С чего ты взял. — А то я не вижу. Все будет хоккей, Игорек! Мы ещё встретимся в шесть часов вечера у Бранденбургских ворот. Не вешать нос, гардемарины! Понял? — Понял, — усмехнулся Рощин, заметно повеселев. А вечером следующего дня ко мне пришел телохранитель Татиева и сказал, что утром в десять часов за мной заедет босс на пикник. И от этого известия возликовала моя душа и возрадовалась. А утром ровно в десять у моего дома стоял джип Чероки, на заднем сидении которого сидела Светлана. Я удивился, что она была без дочки. Но потом понял, что она поступила очень мудро. Девочка могла меня узнать. Я сел рядом, едва сдерживаясь, чтобы не заорать благим матом от переполнявшего мою душу восторга и не поцеловать в темечко сидящего впереди сукиного сына за столь щедрый подарок. — Доброе утро, Павел Иванович! — проговорила Светлана. — Здравствуйте, Светлана Николаевна! — ответил и поцеловал её руку. А рука у неё была тонкая, белая и до того нежная, чему я несказанно удивился: Отчего же у неё раньше никогда таких рук не было?! А потом мы долго куда-то ехали, ничего на замечая вокруг и желая лишь одного — чтобы это никогда не кончалось. Но вот джип остановился и бодрый голос Татиева оповестил: — Приехали! Мы вышли из машины. Это был распадок небольшой горной речушки, стремительно несущейся по крутому склону. По обе её стороны возвышались, густо поросшие лесом и кустарником огромные сопки. На вершине одной даже лежал снег. На большой поляне, где мы остановились, все ещё цвели ярко-красные маки. В её конце у основания сопки, будто синие свечи, поставленные в благодарность Создателю за эту красоту, горделиво застыли голубые ели. А горный воздух! Его сладость ощущалась даже на языке. Как там у Михаила Юрьевича: Воздух был чист, как поцелуй ребенка. Точно. Лучше не скажешь. Но как среди этой вот красоты могут жить татиевы, бехметовы и им подобные? Как природа их терпит? Этого я определенно не понимал. И только тут заметил, что вместе с нами на микроавтобусе приехали и телохранители Татиева. Всецело поглощенный своими переживаниями я их до этого просто не замечал. Они вынесли из автобуса большой ковер и растелили его на поляне. В считанные мгновения на нем, будто на скатерти-самобранке, появились горки фруктов, овощей, зелень, стояли салаты, холодные мясные закуски, лежали шашлыки на длинных шампурах. В центре было несколько бутылок темного вина. — Пра-ашу к столу! — торжественно провозгласил Татиев и жестом гостеприимного хозяина пригласил нас к столу или, правильнее сказать, вызвал на ковер. Он наполнил стаканы вином и не упустил случая вновь похвастаться знание местного фольклора. Хорошо поставленным голосом продекламировал: — Прошу, — хозяин ты иль гость, — Поднять вино дружней За то, чтоб нам не довелось Дожить до черных дней. На свете есть три черных дня: Один — когда в горах Джигит, перед врагом склонясь, Вдруг испытает страх. Еще есть день — других черней: Когда глупец иной Уходит из земли родной, Чтоб не вернуться к ней. И третий день… Ни от невзгод, Ни от другой вины Пускай вовеки не умрет Язык моей страны. Татиев залпом выпил. Я последовал его примеру. Светлана лишь чуть пригубила вино. — Замечательный тост! — одобрил я. — Но мне кажется от него несколько попахивает националистическим душком. Или мне показалось? — Вам не удастся отнять у нас наш суверенитет, — помрачнев, проговорил Татиев.

— Я так и думал. А откуда вы взяли, что кто-то стремиться это сделать? — Я знаю, — твердо проговорил босс. — Согласен, что в этом вопросе, Руслан Мансурович, вы знаете больше меня. Только вы должны понять, наконец, что те кто вам это внушает, вовсе не ваши друзья. Они стремятся возбудить в вас ярый национализм, чтобы разыграть так называемую кавказскую карту. Они нашептывают вам, что русские ваши кровные враги, что именно мы стремимся поработить народы Кавказа, лишить их языка и самобытности, поставить своих ставленников управлять вами. Национализм — их главное оружие. И чем темнее и невежественные люди, тем легче он приживается. — Э-э, нэ надо оскорблять, Павел Иванович, — раздраженно передернул плечами Татиев. И вероятно от этого разражения в его словах впервые ощутился кавказский акцент. — Говоря о невежестве, я вовсе не имею в виду ваши народы. Посмотрите на наших баркашовцев. Из вожди явно выполняют чей-то политический заказ. Те, кто за всем этим стоит, мечтают, чтобы не только Северный Кавказ, но и вся Россия полыхала в огне междоусобный войны. Наливай, Руслан Мансурович, я хочу выпить за дружбу между народами. Босс криво усмехнулся. — Я имею в виду не ту дружбу, когда мы все были — советский народ, а за ту, при которой каждый из нас научился бы уважать друг друга, беречь традиции другого, как свои собственные. — За этот тост и я выпью до дна, — сказала Светлана, а её прекрасные глаза лучились гордостью за меня. И я почувствовал себя героем. Силен бродяга! Могу ведь иногда отчебучить что-нибудь этакое. Еще как могу! Определенно. Вдруг я увидел, как на левой половине груди Татиева примостился маленький красный зайчик. Времени на раздумывание не было. Я из всей силы ударил Татиева в грудь и мы вместе откатились в сторону. В тот же момент в огромный валун, возле которого сидел Татиев, ударилась пуля, высекая сноп искр. Но Татиев, кажется не понял, что произошло и оказал яростное сопротивление, ругаясь на своем языке. — Светлана! — за валун, заорал я, забыв, что малознакомых женщин принято называть ещё и по отчеству. Схватил Татиева за руку и потащил к валуну. — В вас только-что стреляли. Наконец он все понял и уже не сопротивлялся. Мы втроем спрятались за валуном. Подбежали возбужденные телохранители, готовые прикончить меня на месте — ждали лишь фас хозяина. — В чем дэло, да? — спросил один из них. — В вашего босса только-что стреляли, судя по всему, вон с той сопки. — Я указал на сопку за речкой. Трое из телохранителей стремглав бросились к ней. Подождав ещё пару минут и поняв, что выстрела больше не будет, я встал, обошел валун и в том месте, где была видна свежая выбоина, внизу в траве нашел покорежанную винтовочную пулю в медной оболочке. Показал её Татиеву и беспечно сказал: — Поздравляю вас, Руслан Мансурович, со вторым рождением! — и незаметно положил пулю в карман. Он в упор посмотрел на меня, спокойно спросил: — Это сделали ваши люди? Да, выдержки и мужества ему не занимать. Определенно. — Ну ты, блин, даешь! — возмутился. — А на кой тогда хрен я тебя спасал, рискуя жизнью?! Где логика? — Да, действительно, — согласился Татиев. — Извините, Павел Иванович. И большое спасибо! Вы спасли мне жизнь. — А чего там, — махнул я рукой. — Свои люди, сочтемся. Но мы ещё не выпили за мой тост. Но я хочу его дополнить. Кроме дружбы, я ещё хочу выпить за то, чтобы из душ таких, как вы, Руслан Мансурович, ушла черная злоба, их сжигающая, и вы, наконец, поняли, что Земля так устроена, что счастья хватит всем людям и не надо его рвать из глотки ближнего, будто последний шмат колбасы. — Замечательно! — воскликнула Светлана. — Какой вы молодец, Павел Иванович! Дайте я вас поцелую. И она запечатлела на моей щеке поцелуй. А губы у неё были теплые и мягкие. А поцелуй получился звучным и… И я понял, что я кончился, как мужик, превратившись в нечто мягкое, амебное, текучее. И это нечто было на седьмом небе от счастья. Кошмар! А Татиев, глядя на отметину в валуне, глубоко задумался над моими словами. Если так дальше пойдет, то я ещё сделаю из него человека. Хотя, вряд ли. Говорят, что горные козлы плохо поддаются внушению и дрессировке.

Глава одиннадцатая: Иванов. Несостоявшаяся провокация.

Пока мы ехали до городского ИВС я пролистал в памяти весь свой род от родителей до прадедушки (дальше мои познания были слишком скудными, чтобы к ним аппелировать) пытаясь понять, — в кого я такой малохольный придурок. Но вспомнить не смог. В моем роду были все нормальные люди. Я один такой. Ага. И что печальнее всего — дураков и опыт ничему не учит. Ведь в моей практике уже было что-то подобное с великим комбинатором и мошенником нашего времени Прясло, погибшего в следственном изоляторе от рук наемных убийц, чтобы доставить мне по замыслу моего главного оппонета Полякова большие неприятности. Но все будто об стенку горох. Это каким же надо быть непроходимым тупицей и законченным болваном, чтобы напрочь игнорировать свой же опыт и вновь попасться на крючек, как глупый карась? Сообразительные читатели вероятно уже поняли в чем тут дело. Да-да, нашими оппонентами классно сработана провокация. И если она уже состоялась, то я себе не позавидую. Это уж точно. Все сделано до примитивности просто, — они ведь знали с кем имеют дело. В борьбе с Ивановым и не нужно каких-либо умственных изысков и нестандартных решений, — сойдет и так. Они правильно рассчитали, что убийство двух авторитетов Закаменской преступной группировки непременно выведет нас на её главарей и подсунули нам живого свидетеля в лице бомжа Кучеры. И их расчет оказался точен. Их можно поздравить со стопроцентным попаданием. Далее они позаботились, чтобы мы получили неопровежимые доказательства виновности Спиридонова в убийствах или соучастии в убийствах Мартынова и Полунина. И мы их получили. Все дальнейшее ясно, как божий день. Доведенный до отчаяния незаконным арестом, необоснованными притязаниями следователей и их жестоким обращением подследственный кончает жизнь самоубийством. И все! Этот идиот Иванов со всей своей группой оказывается по уши в дерьме. Гениально! И что самое интересное, я ведь предвидел нечто подобное. Ага. До этого нашими противниками были задействована лишь средняя артиллерия для расстрела прямой наводкой ФСБ, но чувствовал — вот-вот начнут бить тяжелые гаубицы. И… И проспал начало артподготовки. Кретин! Когда мы с Сидельниковы и моим боевым охранением влетели в здание ИВС, у дежурного капитана отпала челюсть и глаза стали походить на дорожные запрещающие знаки. По одному нашему виду он понял, что случилось ЧП. Вскочил и, вытянувшись по стойке смирно, с обреченным лицом ждал вынесения приговора. — В какой камере задержанный Спиридонов? — заорал я с порога. — Я только что… Изви… — Схватил журнал регистрации и стал лихорадочно листать, начав от растерянности ни с последней, а с первой страницы. — В восьмой, — наконец выдал. — Пойдемте, капитан! — вновь заорал я, будучи уверенным, что подобный метод общения между людьми — единственный. Увидев нас, надзиратель тоже здорово струхнул. — Восьмую! Живо! — рявкнул я. — Ага. Счас, — ответил он и сломя голову побежал по коридору. Мы последовали за ним. Остановившись перед дверью камеры, надзиратель посмотрел в глазок, мелко, мелко затрясся и дрожащей рукой стал искать задвижку. — Мать твою! — выдохнул он обреченно. У меня сердце ушло прямиком в пятки. И я понял, что то, чего я так боялся, состоялось. Наконец дверь камеры открыласть и мы увидели, как от койки, на которой лежал Спиридонов отринули два амбала и уставились на нас затравленными взглядами. Спиридонов лежал без признаков жизни. Из свисавшей с кровати его левой руки тонкой струйкой на пол стекала кровь. Я бросился к нему, снимая на ходу брючной ремень. Сердце мое задохнулось радостью. По небольшой луже на полу, я понял, что мы успели вовремя. Здесь же лежала половинка бритвенного лезвия. Я плотно затянул ремень на запястье Спиридонова. Сказал: — Вызовете скорую. — Уже, — ответил мне кто-то. Ладонью ударил по щекам Спиридонова. Он что-то забормотал, открыл глаза и, жалостливо проговорив: Я изниняюсь!, — вновь вырубился. — Это он от страха, — сказал стоявший сзади Сидельников. — Немудрено, — ответил я, выпрямляясь. Страшно захотелось курить. Похлопал себя по карманам. Увы! Сигареты остались в кабинете. — У тебя сигареты есть? — спросил Вадима. — Есть. — Он достал пачку Петр 1, и мы закурили. Я с наслаждением затянулся. Эта инсенировка теперь кое-кому боком обойдется. — А как вы догадались? — спросил Вадим, влюбленно на меня глядя. — Да так, как-то, — ответил небрежно. Ну, ты и пижон! — услышал я знакомый голос Иванова, нарушившего наконец табу общения со мной. — Так как-то! А сам едва не обделался со страха. Нельзя, приятель, возобновлять наши отношения со взаимных оскорблений, — резонно заметил я. Так ведь сам напрашиваешься. Чуть только отлегло от этой самой, сразу хвост, что павлин, распушил. А давно ли полоскал себя, будто половую трямку, и окунал с головой в дерьмо? Забыл? Самокритика — не совсем последнее человеческое качество. Тебе не кажется? Зато пижонство — не самое лучшее. Это точно, — ответил. — Но все-таки согласись. — толковый я парнишка, как вовремя все сообразил! Если бы ещё был чуть поскромней, то цены бы тебе не было. Тебе не кажется? Скромость — удел неудачников. — А что будем делать с этими? — услышал я голос Сидельникова, проложившего конец моему общению с этим занудой Ивановым. — С кем? — С ними, — Вадим кивнул в сторону жавшихся в угол камеры заключенных. Их лица не сияли радостью. Отнюдь нет. Они прекрасно осознавали, в каком дерьме оказались и теперь ждали дальнейшего развития событий, готовые ко всему. — Кто такие? — просил я их. — Не виноваты мы, начальник, — прохрипел более высокий, но менее плотный их них. — Это он сам, начальник. Бля будем, — сам. — А ну прекратить лается! — строго сказал дежурный, дав тем самым понять — кто тут хозяин. В это время в камеру вошел врач скорой помощи и медсестра. Осмотрев руку Спиридонова, врач насмешливо сказал: — Жить будет. Он был совсем ещё молодой, вероятно, только-что закончил институт и знал о пациентах и их болезнях все, или почти все. Врач поставил Спиридонову какой-то укол, от которого тот быстро пришел в сознание и ещё раз извинившись перед почтенной публикой, поддерживаемый врачем и медсетрой вышел из камеры. Дежурный хотел было этому воспрепятствовать, но я пообещал ему прислать постановление об освобождении из ИВС, и он успокоился. — А ваш ремень! — вскричал вдруг Сидельников, после того, как увели Спиридонова и стремглав выбежал из камеры. Вскоре он вернулся и с чувством исполненного долга вручил мне спасенный ремень. — Спасибо, Вадим! — поблагодарил, водружая ремень на место. — Это было очень благородно с твоей стороны. Век тебе этого не забуду. Сидельников ухмыльнулся. Посмотрел на часы и, кивнув в сторону заключенных, спросил: — Этих будем сейчас допрашивать или подождем до завтра? — Помнишь народную мудрость: Никогда не отладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня. Распределимся таким образом: я беру более высокого и более разговорчивого, а ты другого. Но это потом. А сейчас надо осмотреть места проишествия. — Я внимательно огляделся и увидел торчащий из-под стовшей на столе алюминиевой чашки уголок какой-то бумаги. Это был сложенный вчетверо стандартный лист бумаги. Предсмертное письмо Спиридонова, — понял я. — Капитан, — обратился я к дежурному, — пригласите понятых. Желательно с улицы. И найдите бланк осмотра места происшествия. — Слушаюсь, — ответил он и вышел из камеры. Вскоре явились понятые и мы начали осмотр. Я подошел к столу, взял лист, развернул, причел:

Областному прокурору от гр. Спиридонова Н.Н.
Гражданин прокурор! К вам обращается жертва произвола следователей. Помогите! Следователи прокуратуры и милиции шьют мне дело, требуя признаться в страшных убийствах каких-то людей, о которых я даже не слышал. Они сфабриковали мне доказательства, выкрав из моего дома туфли и рубашку, а затем вновь их подросили. Вот почему отпечаток мой был найде около трупа и рубашка выпачкана кровью. Заставляя меня признаться в том, что я не совершал, они говорят, что есть свидетели, которые видели меня ночью в день удийства в каком-то там казино. Но только это все неправда. В эту ночь я был дома и спал. Это может подтвердить вам моя жена Евдокия Васильевна. Помогите, гражданин прокурор! Найдите управу на этих следователей, у которых нет ни стыда, ни совести. Я в полном отчаянии и уже не раз думал наложить на себя руки. Разве же можно так издеваться над безвинным человеком?! Я передал письмо Сидельникову, впервые со всей глубиной осознав, чтобы со всеми нами стало, если бы нашим врагам удалось довершить задуманное. Уже завтра — послезавтра здесь была бы компетентная комиссия из Москвы и началось бы, и началось. Лучший вариант, на который мы могли надеяться — тот, что нас бы всех вытурили из органов. О худшем — и думать не хочется. Здорово работают. Профессионалы! — Ни фига, блин, заявочки! — озадаченно проговорил Сидельников. — Вот это влипли бы мы! — Не будьте обязьяной, майор, — строго сказал я. — Не цитируйте крылатые выражения начальства. — Не буду, — серьезно ответил Вадим. — Но слишком уж складно все написано. — Вот именно, — согласился я. — Письмо написано под диктовку. Но я очень сомневаюсь, что у этих, скажем прямо, не лучших представителей отряда хомо сапиенс достало ума, такое соченить. Обыщи-ка этих субчиков. В кармане высокого был найден тетрадный листок с текстом, слово в слово повторяющим текст письма, — Что и требовалось доказать, — весело проговорил Вадим. — Не фонтонируйте, майор. Лучше упакуйте лпезвие. На нем обязательно должны быть пальчики одного из этих джентльменов. Джентльмены окончательно скисли, окончательно поняв, что ловить им нечего и надо идти в признанку. Наконец осмотр был закончен и я со своим клиентом перешел в следственный кабинет. — Фамилия, имя, отчество? — задал традиционный вопрос. — Конотопов Денис Михалович. — За что раньше привлекался? — А вы откуда знаете?! — удивился он. — Догадался. — За покушение на грабеж. В автобусе заметил у одной девицы в сумочке кучу денег. Решил того этого. Пошел следом. Смотрю на улице никого. Я хвать за сумочку. А она каратистской. Не успел опомниться, как на заднице. А потом и совсем вырубила. — А за что сейчас арестован? — За кражу. На оптовом рынке спер ящик с тушенкой. Жрать-то охота. Многие видели, как я пер эту тушенку. Нарисовали мой портрет. В тот же день менты нагрянули. А там тушенка. Не везет. — Надеюсь, ты понимаешь, что тебе не имеет смысла запираться? — Понимаю, — тяжко вздохнул Конотопов. — Кто вас подбил на мокрое дело? — Из ваших. Мент. Подполковник. Молодой, но мордастый. Вызвал сегодня вот в этот кабинет и стал объяснять что к чему. Обещал если сделаем все, как надо, то он прикроет дело. Ну я и согласился. — Он называл свою фамилию или звание. — Нет. — Текст письма он вам дал? — Он. Наспех записав показания Конотопова, дал ему расписаться и помчался к дежурному капитану. — Кто сегодня утром дежурил? — Старший лейтенант Ванин. А что? — насторожился он. — Срочно доставить его сюда. Срочно! Поняли? — Понял. А вдруг его дома не окажется? — Разыщите. — Хорошо. Я поробую. Сейчас пошлю ребят за ним. — Капитан встал из-за стола и направился к двери. — У него что, нет телефона? — Если бы был, стали бы мы ноги бить, — ответил капитан и вышел. Я позвонил Рокотову домой и кратко рассказал о том, что произошло. — Похоже, что они вновь нас опередили, Сережа, — мрачно сказал он после моего рассказа. — Мне только-что сообщили, что в своей машине найден труп заместителя начальника Калининского управления по оперативной работе подполковника Шаповаленко. Рвалась единственная ниточка, ведущая к организаторам провокации, убийств и, вообще, — всей этой кухни. И я почувствовал вдруг до какой же степени устал. Казалось, не было сил двинуть ни ногой, ни рукой. Где же этот Тонков, так-перетак! Может быть и его уже нет в живых? Против нас играют ребята явно не лишенные чувства юмора. Только юмор у ник какой-то странный, — черный.

Глава двенадцатая: Говоров. Слуга двух господ.

Моя сладострастная Царцея, соблазнившая меня ради претворения в жизнь коварных замыслов своих боссов, кажется сама пала жертвой роковой страсти. После второго сеанса связи, она до того в меня втюрилась, или, проще говоря, воспылала тем безумным, всепоглощающим чувством, которое в древних незапамятных времен культивирует на земле бог любви Эрот, что готова была вручить на неопределенное время не только свое знаменитое в московских светских и
околосветских кругах тело, но ещё и свое довольно приличное состояние. Когда-то (почти год назад), от меня ушла жена, оставив мне, купленные её богатым папенькой — квартиру, машину и прочее барахло, я мечтал жениться так, чтобы после вторичного брака мне бы осталась белокаменная вилла на Андриатическом побережье, быстроходная яхта и приличный счет в одном из швейцарских банков. Вот до такой я степени был молодым и наивным и до такой степени мои внешние побудительные мотивы не соответствовали моему внутреннему содержанию. Сейчас же я был совершенно другим человеком. А потому соблазнительной гитере своей сказал: — Майя, ты должна знать, что для меня вита синэ либэртатэ нихиль (жизнь без свободы — ничто). — Но, чтобы окончательно не убить в ней всякую надежду и тем самым не сделать её несчастной на всю оставшуюся жизнь, что могло пагубно отразиться на её потрясающем теле, добавил: — Дай мне ею как следует насладиться. — Но я же не говорю о свадьбе. Можно пока объявить о нашей помолвке, — сказала она. И столько в её голосе было робкой надежды и томительного, тревожного, напряженного, мучительного, взволнованного ожидания, что я почувствовал бы себя большим свинтусом, если бы отказал ей в такой малости. — А вот на помолвку… На помолвку я, пожалуй, соглашусь. Она издала душераздирающий победный клич воинственного племени Мамбу-Мамбу, бросилась на меня и опрокинула навзничь своей тяжелой, как сама судьба, грудью. Что мог я, простой смертный, противопоставить этим двум совершеннейшим полусферам, изваянным наверняка великим Микеланджело и пылившимся где-нибудь в загашниках одного из музеев Европы, пока их не примерила на себя эта современная Венера? И я сдался. Но разведчик так воспитан, что даже в самых экстремальных условиях думает о деле. Обмозговав сложившуюся ситуацию, я решил её использовать. И однажды, когда Майя залетела слишком высоко в своих фантазиях относительно нашего совместного будущего, я решил опустить её на землю, сказав, как бы между прочим, что помолвка — это ещё не пропуск и даже не пригласительный билет во дворец бракосочетание, а всего-навсего эфемерная заявка на намерения, которые могут и расстроится. Она была страшно напугана моими словами. Брак со мной стал её навязчивой идеей, панацеей от всех бед и несчастий и отказаться от него было для неё равносильно потере собственного тела. Она была готова на все, чтобы этого не случилось. — Майя, на кого ты работаешь? — спросил, строго глядя в её очаровательные глазки. Ресницы её удивленно затрепетали. — В каком смысле? — В самом прямом. Кто тот олигарх, которому ты служишь? — Я тебя, Макс, что-то не совсем понимаю. О чем это ты?! Какой ещё олигарх?! — продолжала она разыгрывать удивление и, надо сказать, делала это классно. — Ну, знаешь ли! — вспылил я. — Мама с папой меня учили, а потом мы и в школе проходили, что семья, это прежде всего — доверие. Если же ты с самого начала хочешь подобным образом строить наши отношения, то — пожалуйста. Вольному воля. Как говориться, волентэм дукунт фата, нолентэм трахунт (желающего судьба ведет, нежелающего — тащит). Никуда тащить я тебя не собираюсь. Это был точно выверенный удар, от которого её душа уже не могла оправиться и тут же сдалась на милость победителя. — Ну, хорошо, — обреченно проговорила она. — Но только, Макс, это сугубо между нами. Иначе… — Ну о чем ты говоришь! — разыграл я возмущение. — Я работаю на Потаева Петра Эдуардовича. От услышанного я даже подскочил. Но тут же, устыдившись своего поступка, взял себя в руки. Известный банкир, нефтеной король, алюминиевый магнат! Этот по всем статьям будет покруче Танина. И в моей умной голове моментально созрел план. Я решил играть по крупному. Была не была! Бог не выдаст, свинья не съест. Когда я присутствовал на заседании дирекции фирмы Танина, то понял, что полным ходом идут переговоры между представителями фирмы и американской суперкомпанией Боинг о заключении договора на поставку в Россию большого количества самолетов этой кампании, о строительстве и реконструкции нескольких аэродромов, а также о строительстве в России двух крупных заводов по сборке Боингов в нашей стране из комплектующих, поставляемых американской стороной и их ремонту. Узнал я также, что кроме американской компании и Танинской фирмы в деле будет участовать некая подставная Новозеландская фирма, с уставным капиталом всего в несколько десятков тысяч долларов, но которая тем не менее будет иметь до тридцати процентов акций в совместном предприятии и через которую валюта будет перегоняться в западные банки. Этой информацией, на определенных, разумеется, условиях я был морально готов поделиться с Потаевым. Не бескорыстно естественно. — Это по его заданию ты распрашивала меня о переговорах Танина с известной американской фирмой? — Да, — кивнула она. — Ты должна устроить мне с Потаевым встречу. — Ты с ума сошел! — ужаснулась она. — Он же меня за это прибьет! — Что ж, знать судьба твоя такая. А ты ведь знаешь — от судьбы не уйдешь. — Но что я ему скажу? — Скажешь, что у меня для него есть очень ценная информация, которую я никому, кроме него, доверить не могу. — Ох, не нравится мне все это, — покачала головой Майя Павловна. — Чувствует мое сердце — вляпаемся мы с тобой в большие неприятности. Хорошо, я ему скажу о твоем предложении. Вернувшись домой, я долго размышлял над принятым решением. Не поспешно ли оно? По крупному можно играть лишь тогда, когда имеешь на руках крупную карту или козыри. Иначе это будет голый авантюризм. Что же имею на руках я? Пока лишь исключительное доверие Танина. В умелых руках это может оказаться очень даже большим козырем. Но только хватит ли у меня умения его использовать? Вот в этом — главном компоненте всякой игры, я очень и очень сомневаться. Не приду ли к финалу известной драмы Пушкина, когда один из моих хозяев и главных оппонентов с саркастической улыбкой скажет: Ваша дама убита, господин хороший! А это может очень даже запросто случиться. Мне противостоят такие крутые мужики, одного лишь подозрения которых хватит, чтобы я остался не только без волос. Я вовсе не хочу, чтобы ад рэстим рэс рэдиит (дело дошло до веревки). Хватит и того, что меня уже единожды похоронили. Столь ответственное решение я не могу принять, не посоветовавшись со старшими товарищами. И я позвонил по известному мне телефону. Правда, я был предупрежден, что пользоваться им могу лишь в исключительных случаях. Но сейчас был как раз тот самый случай. — Алло! Я вас слушаю, — раздался в трубке приятный девичий голосок. — Девушка, пригласите, пожалуйста, Марию Ивановну. — К сожалению, её нет. — Какая жалость! А так надо было с ней переговорить. — Позвоните через час. Она должна вернуться. — Большое спасибо! Через час я уже был на конспиративной квартире, адрес которой выл вытатуирован в моем сознании, как слова Не кантовать — на моих ступнях. В комнате на диване сидел невзрачный человек лет сорока с хвостиком с некрасивым большеносым лицом, и умными красивыми глазами и с любопытством меня рассматривал. — Здравствуйте! — сказал я первое, что пришло на ум. Он встал, пожал мне руку. — Здравствуйте, Максим Казимирович! — улыбнулся. — Рад видеть вас в добром здравии. — Вы знаете, как теперь меня называть? — Не только знаем это, но и внимательно следим за вашей карьерой. Разрешите представиться, подполковник Долматов Игорь Викторович. — Я польщен вашим вниманием. — Вы что-то хотели нам сообщить? — Скорее, хотел посоветоваться. — Я вас слушаю. И я поведал ему о своем предполагаемом решении. Оно даже его удивило, хотя, глядя на его бесстрастное лицо и буддийское равнодушное, я посчитал, что он с детства не удивлялся. — Рискованно. Очень рискованно. Даже несколько авантюрно. Но заманчиво. Это может открыть большие перспективы. Значит, решили служить двум господам? — У нас с вами, Игорь Викторович, один господин — униженное и оскорбленное Отечество! — ответил очень серьезно. Долматов усмехнулся, покачал головой, как бы говоря: С тобой, парень, не соскучишься, но вслух сказал: — Да, вы совершенно правы… А нам казалось, что Танин и Потаев большие друзья. — Там, где большие деньги, не может быть больших друзей. Есть лишь временные попутчики. — Прекрасно сказано, — одобрил подполковник. — Это ваши слова? — Сегодня — наши, завтра — ваши. Дарю! — проговорил великодушно. — У меня ещё много. — Замечательно! — рассмеялся Долматов. — Мне говорили о вашем своеобразии. В том мире, где вы сейчас вращаетесь вы можете далеко пойти. — Та-ак! Это можно понимать, что в этом мире мне уже не на что надеятся? — Ну, отчего же, — возразил подполковник. — Эти два мира, как взаимно сообщающие сосуды — если прибывает в одном, то и прибывает в другом. — Тоже неплохо сказано, — вынужден был признать я. — Да, но вы пока не ответили — что мне делать? — Этого я не могу решить единолично. Мы посоветуемся. Наш ответ вы сможете узнать завтра, позвонив по известному вам номеру. — Долматов встал. — Не смею вам больше задерживать. На следующий день к телефону подошла сама Мария Ивановна. На мой вопрос, — как она себя чувствует? Ответила, что здоровье у неё отменное и она рада моему решению приехать в Москву. Это означало, что мое решение одобрено высоким начальством. А уже на следующий день утром мне позвонили и деревянный голос без грамма эмоций и без тени чувств сказал: — Максим Казимирович, Петр Эдуарджович Потаев ровно в два ждут вас у себя в кабинете. Вежливые люди сначала здороваются, — хотел было я сказать, но услышал в трубке короткие звуки. Без пяти минут два я был у административного здания нефтенного короля и алюминиевого магната, которое если уступало по внешнему виду деловым домам рокфеллеров, фордов, дюпонов и прочих, то по внутреннему интерьеру, уверен, намного их превосходило. Бесшумный пневматический лифт в считанные секунды поднял меня на десятый этаж. Внутри даже возникло ощущение невесомости и слегка затошнило. Если и была во мне какая слабость, так это — вестибулярный аппарат. Еще через пару минут я уже стоял в огромной приемной, очень похожей на бело-мраморный торжественный зал дворца бракосочетания. В приемной сидели две девицы — одна, окруженная телефонами, — за столом, другая — за компьютером, и обе такие деловые, что даже страшно смотреть. Лица на них деловые, прически деловые, костюмы деловые, даже улыбки, с которыми они встретили мое появление, можете себе представить, и то деловые. Та, которая была за столом встала и деловым голосом поинтересовалась: — Вы — Снегирев Максим Казимирович? Я оглянулся, но, не обнаружив никого за своей спиной, утвердительно кивнул. — Да, это он. — Пожалуйста, вас ждут. И я оказался в кабинете босса, размерами напоминающий поле для игры в крокет. За массивным пластиковым столом с черной столешницей сидел сам босс. Он очень походил на Шерлока Холмса в исполнении артиста Ливанова, то только этот Шерлок имел несчастье угодить под пресс и его так жимануло, что он разом стал на голову короче, но зато шире и плотнее. Ему меня уже с неделю назад показывали. Он даже тронул своей вялой рукой мою руку и даже что-то нечленораздельно пробормотал. А один из его помощников мне приказал: — Скажите что-нибудь по латыни. — Авэ, цезар, моритури тэ салютант, — сказал я. — Что это значит? — спросил помощник, сверля меня подозрительныч взглядом, будто победитовым сверлом. — Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть тебя привествуют! — Забавно, — сказал цезарь без тени улыбки и продефилировал дальше. Сейчас он был более благожелателен и склонен к общению. — Здравствуйте, Максим Казимирович! Проходите, присаживайтесь. — Он указал рукой на одно из кресел, стоящих за приставным столиком. — Здравствуйте, Петр Эдуардович! — Я прошел к столу и сел в указанное кресло. — Вы хотели меня видеть? — Точно также, как вы хотели меня слышать. Пусть не напрямую, а через ваших посредников, — ответил с младенческой улыбкой. Но это его не вдохновило. Его лицо оставалось спокойным и неподвижным, будто он все время пребывал в состоянии медитации и мысленно делил себя и окружающих на светлое и темное начала. — Значит, вы решили составить разговор, так сказать, без посредников? — Вот именно. — Я вас слушаю. — Извините, Петр Эдуардович, но боюсь, что здесь у нас конструктивного разговора не получится. — Это ещё почему?! — вроде бы удивился Потаев, но только удивления этого никоим образом не выказал. — Потому, что подобные кабинеты, как мне говорили, хорошо оснащены различного рода аудио и видеоаппаратурой. Может быть и врут, но только мне не хотелось бы рисковать. — Что ж, ваша предосторожность похвальна, Максим Казимирович, — одобрил он мои слова и действия. — Но вы ведь и сами пришли ни без этого, а? — Я совершенно стерилен, — заверил я. — К тому же, при входе прошел санобработку ваших гвардейцев. Впервые бесстрастное лицо Потаева выразило что-то подобие улыбки. Но это подобие было столь ужасным, что лучше бы он никогда этого не делал. — У нас здесь есть зимний сад. Могу предложить перенести наш разговор туда. — О, сад — это прекрасно. Я всю свою юность провел в садах Семирамиды, читая Платона, Декарта. Восхищался изящной словесностью Рабиндраната Тагора. Медицировал, беседуя с самим стариной Сократом. — Это вы хорошо. Вы мне нравитесь, Максим Казимирович. Ваша коммуникабельность, чувство юмора — это очень хорошо для делового человека. Очень. Как в таком случае ты, дядя, смог умудриться пробраться на деловой Олипм? — хотел спросить я, но потом раздумал. Потаев встал. — Тогда пройдемте, Максим Казимирович. Через три минуты мы оказались в огромной оранжерее, где росли пальмы, кипарисы, лимоны и другие дековенные деревья, буйно цвели кустарники семейства рододендронов, розы, каллы, орхидеи. В центре располгался бассейн с проточной водой, где плавали зеркальные карпы. Воздух был влажен и наполнен ароматами цветущих растений. Потаев подвел меня к небольшому кожаному диванчику, окруженному с трех сторон цветущей азалией. — Присаживайтесь, Максим Казимирович. Мы сели. Я огляделся. Вроде, никого. То, что я собирался сейчас сказать, могло мне стоить больших, можно даже сказать, огромных неприятностей. Поэтому невольно ощутил внутренню дрожь. Чтобы хоть немного успокоится, сказал: — Хорошо тут у вас. — Да, — кивнул Потаев. — Наши садовники славно потрудились. Молодцы… Итак, что вы хотели мне сообщить? — Вас, Петр Эдуардович, вероятно, неверно информировали. Я вовсе ничего не хочу сообщить. — Вот как, — прямые брови олигарха взлетели вверх, что можно было понять, как крайнюю степень удивления. — Простите, но я что-то не совсем… Зачем же вы тогда пришли? — Чтобы предложить сотрудничество, естественно. — Даже так? — Тонкие губы Потаева скривились в усмешке. Глаза совсем потухли, сделались дремотными. Кажется, он потерял ко мне всякий интерес. — Ну, ну. И что же вы можете э-э… предложить? — Я знаю, что вас интересует — какие переговоры ведет фирма моего шефа Танина с компанией Боинг, предмет этих переговоров и сумма. Так? — Допустим, — уклончиво ответил Потаев. — Так вот, для начала могу сказать, что вы не ошиблись. Такие преговоры действительно ведутся и близки к завершению. Осталось лишь согласовать протокол разногласий. Сумма договра? Речь может вестись о нескольких миллиардах долларов. От этой суммы олигарх даже вздрогнул. — А вы не блефуете? — строго спросил. — В жизни не играл в подобные игры, — ответил улыбкой. — И в чем суть вашего предложения? — Я мог бы расстроить эту сделку. Ведь именно в этом вы заинтересованы? Или я что-то не понял? Потаев долго рассматривал меня своими блеклыми ничего не выражающими глазами, спросил медленно, растягивая слова: — А вы не преувеличиваете свои возможности, Максим Казимирович? — Ну, что вы. Я их даже преуменьшаю. В чем вы, надеюсь, сами сможете убедится, — скептически улыбнулся я и, кажется, очень удачно. Так как олигарх тут же сказал: — Ваши условия? — Они просты, даже тривиальны. Миллион долларов наличными и пять процентов акций вашего будущего совместного предприятия с транснациональной суперкомпанией Боинг. — Однако, у вас аппетиты, — удивился даже видавший виды Потаев. — Да, но я вам и не предлагаю купить акции какой-нибудь анонимной фирмы Рога и копыта. За мой товар сумма даже заниженная. Но я согласен на три процента акций. — А вы мне положительно нравитесь, Максим Казимирович. С вашей хваткой, вы далеко пойдете. — Спасибо за комплемент, Петр Эдуардович. Мне есть с кого брать пример. — Что ж, я согласен в вашими условиями. И мы ударили по рукам. Именно с этого момента я вступил на опасную и скользую тропу. Стоит сделать лишь один неверный шаг и тебя уже похоронят совсем по настоящему.

Глава тринадцатая: Дронов. Поиски.

Поиски Тонкова пока не дали никаких результатов. Как сквозь землю провалился. Его исчезновение мне казалось совершенно нелогичным. В областное управление милиции пришло указание из МВД о предоставлении ему всей интересующей его информации. Это был новый сокрушительный удар мафии. Это означало, что не только агентурная сеть ФСБ, но и милиции будет у них в руках. К каким это приведет последствиям — не трудно себе представить. Очень скоро начнут один за другим исчезать агенты. Здесь запсихуешь. Но все это доказывает, что те, кто стоит за Тонковым в Москве, полностью ему доверяют и именно с ним связывают свои надежды в борьбе с нами. Последние события как раз это доказывают. Я был уверен, что за убийствами и всем остальным стоит именно он. И вдруг он осчезает. Что бы это могло означать? Москва узнала, что мы звонили во Владивосток и решила его отозвать? Не исключено. Но я отчего-то думал, что причина кроется в другом. Но в чем именно? Здесь сам черт голову сломит. По дороге домой зашел на почту и в своем абонентном ящике обнаружил долгожданное письмо. А вдруг в нем я найду отгадку изчезновения Тонкова? Москва. Главпочтамт. До востребования. Лие Ахмеджаковне Приколовой, — значилось на конверте в графе — Адрес отправителя. Я невольно усмехнулся. Похоже, что и сам текст письма обещает быть не менее оргинальным. Говоров есть Говоров! Оказавшись дома, распечатал письмо. Мои ожидания оправдались. Я стал читать: Котик, ты бяка! Ты совсем забыл свою кошечку, свою лапоньку, свою обезьянку. За полгода ни одного письма. Негодяй! Так бы и выцарапала твои умненькие глазки, паразит! Да, ты, наверное, не знаешь, я была в длительной творческой командировке, где встретила нашего общего знакомого Тучного. Он буквально от меня тащился. А вконец настолько обнаглел, что пригласил с собой в столицу. Представляешь, каков нахал! Я думала, думала, а потом решила принять приглашение. В Москве он познакомил меня со своим боссом. Тот такой боров и такой нахал — сразу меня лапать начал. Представляешь! Я хотела возмутиться, а потом раздумала. Босс мне квартирку в самом центре Москвы арендовал. Блеск! А Тучного, чтобы нам не мешал, отправил в командировку в ваш город. Так что ты там его можешь встретить. Он должен остановиться у своего приятеля Толяна. Да ты его должен помнить. Он в Сочах ко мне подъезжал. Мордастый такой, колода-колодой. А если там нет, то обязательно найдешь у мента. Нет, не мента, а ещё повыше. Не знаю, как называется. Тот тоже в командировке. Тучный хвастал, что тот такой крутой, что всех местных в кулаке держит. А меня босс пока все по салонам, будто обезьянку, водит. Но обещал скоро представить своим крутым. Ну вот и все. Целую тебя тысячу раз. Всегда твоя. Лия. Теперь не оставалось и тени сомнения, что Тонков агент, а Туча направлен в Новосибирск к нему в помощь для организации своей системы безопасности и остановился он у своего кореша Колоды. Установить этого Колоду не представляет большого труда. Главное — куда исчез Тонков. Возможно, его исчезновение каким-то образом связано с приездом Ступы? Версий о причинах может быть великое множество. Но вот как найти то, что приведет нас к Тонкову — вот вопрос. Ладно, завтра утром покажу письмо Сергею Ивановичу, что-нибудь придумаем. Можно конечно и сейчас позвонить по телефону. Но это не телефонный разговор. В наше смутное время нельзя гарантировать, что наши телефоны не прослушиваются. Сейчас ничего нельзя гарантировать. Интересно было бы знать — прибыл ли в город мой заклятый враг Кудрявцев или ему лишь готовят теплый прием? Похоже, Говоров об этом пока не знает, а то бы сообщил. А Иванову все же надо позвонить и договориться о встрече. Набрал номер его домашнего телефона. Услышав в трубке знакомый голос, сказал: — Сергей Иванович, вы завтра утром будете у себя? — Да. А что? — У меня для вас есть кое-что интересное. — Хорошие новости или плохие? — Скорее, хорошие. — Тогда зачем тянуть до завтра. Приезжай. — К вам домой? — А ты куда звонишь? Если это номер телефона борделя, то приезжай в бордель. На квартире Иванова я встретил полковника Рокотова. Оба друга были чем-то возбуждены. — Ты видел, Юра, когда-нибудь полковника милиции в роли свахи? — спросил Сергей Иванович, пожимая мне руку. Я улыбнулся, догадываясь о сути состоявшегося между друзьями разговора. — Так видел или нет? — не отставал Иванов. — Нет, не видел. — Тогда полюбуйся, — широким жестом указал он на Рокотова. — Полковник Владимир Дмитриевич Рокотов, некогда крутой мент и мой боевой товарищ. Но это все в прошлом, в прошлом. Теперь он зарабатывает себе на жизнь тем, что сватает пожилых и одиноких мужчин на довольно сомнительных девицах. — Ха-ха, — сердито сказал Рокотов. — Клоун! Иванов, сунув левую руку в карман брюк, а правую выбросив вперед в знакомом жесте, стремительно пошел на Рокотова в наступление. — Вы, товагиш, генегат и политическая пгоститутка! За этим пошлым словом вы пытаетесь скгыть свою декадентскую сущность. Не выйдет, судагь! Вы иуда и пегегажденец. Нам с таким не по пути. Вон, вон из истогии ггязной метлой! — Да пошел ты! — раздраженно отмахнулся от друга Рукотов и, обращаясь ко мне, сказал возмущенно: — Посмотри, Юрий Валентинович, можно в этой квартире жить нормальному человеку? Это же не квартира, а Агниевы конюшни. Я огляделся. Да-а! Видел я в своей жизни квартиры, но эта по запущенности и обреченности могла бы взять пальму первенства. По всей квартире были разбросаны какие-то тряпки, вещи. Ящики письменного стола выдвинуты и разложены отчего-то на полу, а в них, такое творилось, сам черт голову сломит. На телевизоре стояла хрустальная лишь по форме ваза в которой стояли засохшие годичной давности (никак не меньше) розы. И на всем этом лежал приличный слой пыли. — Во-первых, откуда ты видишь здесь нормального человека?! — выйдя из образа, возмутился Иванов. — Большего оскорбления трудно даже придумать. Всю свою сознательную жизнь я лез вон из кожи, доказывая, что я не как все, то-есть — ненормальный, чтобы уже на финишной прямой получить в спину такой сокрушительный удар. И от кого? От своего лучшего друга. — Трепач!.. И все же, Юрий Валентинович, скажи — можно здесь жить? — Не знаю, — пожал я плечами. — Но я бы, наверное, не смог. — Вот и я ему об этом же говорю. Жениться ему надо. А то через пару лет совсем одичает, уйдет на деревья. Потом будем его всем управлением вылавливать. — Ну, ты, блин, даешь! — восхитился Иванов. — Спешите видеть, господа! Смертельный аттракцион! Матерый мент впервые удачно пошутил! — С кем поведешься, — смеясь ответил Рокотов, очень довольный произведенным на друга впечатлением. — Так что у тебя интересного? — спросил меня Сергей Иванович, переходя на деловой тон. Я достал письмо, протянул ему. Он прочитал, хмыкнул: — Конспиратор! А парнишка, видно, действительно толковый. Молодец! — Предал письмо Роктову. — Значит, мы оказались правы: Тонков — агент мафии, — сказал тот после прочтения. — И действует он наверняка по указанию своего начальства. Одного не пойму — почему под чужой фамилией? Если есть продажные начальники, значит есть и продажные подчиненные. После небольшой паузы, Иванов сказал: — Продажные починенные, не чувствующие за собой особой вины, опасны. У них в любой момент может пробудиться совесть и тогда рухнет все дело. Они не могут рисковать. Видно за Тонковым есть много чего такого, что заставляет их быть в нем уверенными. Только вот как его найти? — Ума не приложу, — развел я руками. — Мы приняли все меры к его поиску, но пока безрезультатно. В это время зазвонил телефон. Иванов снял трубку. — Да, слушаю. — Протянул трубку Рокотову. — Тебя. — Рокотов слушает… Так… Где, говорите?… Спасибо! Сейчас выезжаем. — Медленно опустил трубку на рычаг. Долго молчал. — Что случилось?! — не выдержал Иванов. — Звонил дежурный по городу, Я ему оставил твой телефон. — Ну и что? — Ему только-что сообщили из траспортной милиции, что в районе аэропорта Толмачево обнаружен труп молодого мужчины, очень похожего на Тонкова. — Час от часу не легче! — обреченно выдохнул Сергей Иванович.

Глава четырнадцатая: Беркутов. Друзья. Враги.

Весть о моем героизме достигла поселка почти одновременно с нашим возращением. Кого-то она порадовала, я кого явно огорчила. Последних было значительно больше. Определенно. В красноречивых взглядах, устремленных на меня, и на выразительных лицах читалось в основном одно и то же: Чтоб ты сдох, козел! И где-то по большому счету я их понимал. Но… Но этот красавец-абрек был мне сейчас нужен. Ну, не мне конкретно. Мне-то он был как раз не нужен. Мне он казался предпочтительным лишь в одном положении — в гробу и непременно в белых тапочках. Именно таким он снился мне в счастливых снах, и возникал в розовых мечтах. Татиев был нужен для дела, как завербованный мной очень ценный агент под кодовой кличкой Горный козел. А дело для Дмитрия Беркутова, если кто ещё не знает, — на первом месте. Ну, если не на первом, то на втором — точно. На первом — Светлана, моя и нежность, и отрада, и где-то несказаннный свет. Светлана! Как много в этом звуке для сердца моего сбылось! Как много в нем отозвалось! Вот ведь могу же иногда что-нибудь этакое отчебучить. Что? Не может быть! Никогда не занимался плагиатом и вам не советную. Просто, мы думаем в одном направлении и одними словами. Это бывает. Да… Так о чем это я? О деле? А при чем тут… Так вот, — о деле. Когда я вернулся домой, то стал думать о Светлане. Вспоминал, как мы сидели в машине и наши ноги соприкасались, как она меня поцеловала на глазах у этого сатрапа. Представлял, как мы, вырвавшись отсюда, забуримся в какой-нибудь медвежий уголок подальше от людей, будем питаться исключительно дарами природы, пить ключевую воду и купаться в таежных озерах. И так мне от всего этого становилось хорошо на душе, что даже трудно выразить свои чувства словами. Когда же я о Светлане все передумал и мои мысли пошли по второму витку, усилием воли остановил себя, сказав: Пора подумать и о деле. И накатив, по уже установившейся традиции, стакан вина, я стал думать о деле. Прежде всего, кто мог в этом отгороженном от внешнего мира и его дурного влияния месте поднять руку на самого босса? К тому же, я очень сомневался, что всем желающим здесь запросто да к тому же бесплатно выдаются винтовки в лазерным прицелом. Нет это может быть лишь очень узкий круг лиц. Иначе винтовок не хватит. Определенно. И это не мог быть киллер одиночка. Нет. Это похоже на заговор. Кто же его организатор и идейный вдохновитель? То, что это не Рощин и его люди — это однозначно. И уж тем более не я. А что если?!… От промелькнувшей в сознании догадки мне стало не по себе. И чтобы успокоиться и вернуть мысли в конструктивное русло мне вновь потребовался стакан вина. Хорошее вино. Особенно, когда на халяву. Просто замечательное! А что если за всем за этим стоит Бахметов?! Очень даже может быть. Представим себя на месте Бахметова. Умный, смелый, деятельный, энергичный и самолюбивый. Ведь именно он со своими людьми, фигурально выражаясь, сбивает молоко. А сливки снимают братья Татиевы. Справедливо это? Татиевы считают, что очень справедливо. Но только вряд ли с ними согласен Бахметов. Он с его характером по идее должен ненавидеть Татиевых. Вполне возможно, что так оно и есть. А его визит ко мне? Ведь не затем же он приходил, чтобы обменяться ничего не значащими фразами или справиться о моем самочувствии? Сперлось бы ему мое самочувствие, впрочем, и как сам я. Возможно, он хотел войти со мной в тесный контакт, чтобы объеденить усиля против Татиева? Вполне возможно. Но тогда я этого не понял. А он первым это сделать не решился. Что ж, все это не лишено логики. Определенно. Допустим, что Бахметов хочет устранить братьев Татиевых. Но он это может сделать без особого напряга. У него сила, в его руках целый отряд летучих киллеров с шашками наголо, — стоит только приказать. Нет, это не метод. Руслан Татиев пользуется в Осетии, да и на всем Северном Кавказе, слишком большим авторитетом (ведь большинство не знают о его действительных делах), чтобы вступать с ним в открытую борьбу. А вот если убрать его с дороги по тихому, тогда, как говорится, совсем другой компот. Логично? Вполне. Но тот, чьими услугами Бахметов решил воспользоваться, не может быть сыном гор — это также могло выйти ему боком. Это мог быть только русский. Конечно! Кто же он такой? Задачка не для дебилов. Определенно. Поэтому, без чужой помощи я её вряд ли решу. Надо посоветоваться с Рощиным. Я вышел из дома и медленным шагом направился в сторону магазина. Еще издали увидел его стройную фигуру. Игорь вероятно уже давно меня поджидал. — Здравствуйте, Павел Иванович! Говорят, что вы сегодня здорово отличились? Поздравляю! — И столько в его словах было насмешки и сарказма, что я не выдержал и сделал ему внушение: — Мы, господин капитан, ценными агентами просто так не разбрасываемся. Пора бы вам это понять. Родина ждет от вас решительных, но обдуманных действий. А вы тут чем занимаетесь? Без достаточных к тому оснований, понимаете ли. Безобразие! Вы забываетесь, милостивсдарь, что разговариваете со старшим офицером контрразведки, а не просто так! От моих действий может быть зависит не только ваше благополучие, но и благополучие вашей семьи, можно сказать. А вы мне тут сарказм там всякий и все такое! — Извините, Павел Иванович! — улыбнулся Рощин. — Я полностью с вами согласен, — Хорошо, — простил я его. — Но чтобы это было в первый и последний раз. Я хотел тут с вами посоветоваться. И я поведал ему о всех своих умозаключениях. Он на время задумался, а потом выдал: — Это мог быть Первенцев. Точно. Я заметил, что в последнее время у него появились какие-то дела с Бахметовым. Я уверен, что это он. — Кто он такой? — Первенцев Алекесандр Семенович, старший лейтенант спецназа. Слышал, что раньше он был капитаном и служил в самой группе А, но был разжалован до лейтенантов и отчислен из группы за излишнюю жестокость. — А что это за группа? — Знаменитая Альфа. — Понятно. Там обучают снайперскому делу? — Там чему только не обучают. Но то, что он совершенно классно стреляет из пистолета да ещё с обоих рук — это я сам видел. — А как бы мне с ним перетолковать? — Хорошо. Я постараюсь это устроить. Когда вы планируете с ним встретиться? — Вечером часов в девять. — В девять он у вас будет, — заверил меня Рощин. Но в девять ни Первенцев, ни Рощин не пришли и я понял, что что-то у них случилось. Заметно встревожился. Не знал, что предпринять. Они обявились лишь в одиннадцать часов, когда окончательно стемнело. Рощин и парень богатырского роста и телосложения приволокли связанного мужика лет тридцати пяти. У него было смуглое лицо с резкими неприятными чертами и злобный взгляд черных глаз. Я понял, что это и есть Первенцев. — Не хотел идти. Более того, хотел бежать к Бахметову, докладывать. Пришлось связать, — объяснил Рощин. — А это, — он кивнул на богатыря, — Максим Задорожный. — Очень приятно, — кивнул Максим и так жиманул мою руку, что я едва на эту самую не сел от боли. — Благодарю за службу, товарищ капитан, — торжественно и официально проговорил я и незаметно подмигнул Рощину. Тот понял, и вытянувшись по стойке смирно, выпалил: — Служу Родине! Но наше представление произвело на Первенцева обратное впечатление. Он мрачно усмехнулся, даже заскрипел зубами. Видно, мы пробудили в нем не очень приятные воспоминания, связанные с армией, родиной и всем остальным. Осознав до конца свою ошибку, я решил действовать иначе, в привычном для себя стиле. Сказал Рощину: — Посадите этого большого примата на стул. Развяжите ему руки, но главное — язык. Я хочу сам убедится — научился ли он самостоятельно мыслить и говорить, или по-прежнему лишь выпролняет команды. Мои слова произвели впечатление. Первенцев удивленно и озадаченно взглянул на меня, будто встретил сородича — любителя бананов и фиников. Его посадили на стул, развязали руки. Я сел напротив и насмешливо спросил: — Ты что, дядя, действительно такой наивный или прикидываешься? — А в чем, собственно, дело? — сердито проговорил Первенцев, сурово исподлобья на меня глядя. — Ты смотри, говорит! — удивленно воскликнул я, обращаясь к Рощину. — Теперь я окончательно поверил старине Дарвину. От них мы произошли. От них. Если уж этот научился говорить, то что могут другие. Подобной насмешки, издивательства и, не побоюсь этого слова, надругательства на своей личностью Первенцев снести не смог. Мгновенно вскочил, да так удачно (недаром а Альфе обучался) врезал мне по скуле, что я тут же вырубился. Допросился, называется! Когда я пришел в себя, то хулиган уже сидел, привязанный к спинке стула. — А вы ещё и драчун, батенька, — проговорил я, как ни в чем не бывало, садясь на прежнее место и востанавливая на лице статус-кво крутого контрразведчика. Первенцев мстительно смотрел на меня и ухмылялся. Видно, ему очень понравилось бить по мордам подполковников ФСБ. Но ничего, дорогой, скоро тебе будет не до ухмылок, Это я тебе гарантирую. — Драться вас здорово научили, милейший, — подвел я итог первого раунда. — А вот думать… И давно это с вами? — Что? — не понял Первенцев. — Давно, спрашиваю, головкой маятесь? — Теперь я мог себе позволить издеваться, не опасаясь неприятных для себя последствий. Ухмылка бывшего старлея приказала долго жить. От притока крови его смуглое лицо стало совсем темным, в кровожадном взгляде читалось страстное желание врезать меня ещё разочек. Но это желание было сейчас так же далеко до его воплощения, как наши возможности — от наших потребностей. И от осознания этого он здорово мучался. Не дождавшись ответа, я продолжал: — В тебе же совершенно отсутствует чувство самосохранения. Даже ящерица, казалась бы, безмозглое существо, а и та жествует хвостом дабы уберечь голову. Ты же, имея до килограмма серого вещества совершенно его не используешь. Но самое поразительное, как ты с подобной бестолковкой, — я выразительно показал на его больную головку, — смог умудриться дожить до столь почетного возраста, да ещё служа в спецслужбах?! Старлея даже тошнило от ярости, он скрипел зубами и кусал губы, готовясь очевидно перекусить веревки. Чтобы не видеть меня прикрыл веки и мелко трясся всем телом, будто пятидесятник в экстазе веры. Такое впечатление, что он вот-вот завоет, как шакал, или захохочет, как гиена. — Козел! — слетело с его тонких губ всего одно слово, но зато какое! В нем нашли свое сконцентрированное выражение всего помысли, чаяния и надежды этого человека, сочетающего в себе мужественность Ахилла с наивностью Чебурашки. А сколько в нем было страсти, священной ярости и холодного призрения к своему врагу, сидящему напротив да ещё улыбающемуся. Вот если бы у него были развязаны руки, а в них был нож или пистолет, а ещё лучше — снайперская винтовка, он бы показал этому подполковнику, этому феэсбэшнику, этой тыловой крысе кто такой офицер спецназа. Из этого наблюдения я понял, что до конца отомщен и пора заканчивать опасный эксперимент и переходить к делу. — Извините, Александр Семенович, за эти аллегории, но они невольно сами-собой напрашиваются. Неужели вы действительно хотели идти к Бахметову после того, что произошло?! — я сделал на лице крайнюю степень удивления. Я видел, что мои слова очень заинтересовали, даже взволновали Первенцева. — А что произошло? — нарочито равнодушно спросил он, зыркнув по сторонам воровским взглядом. — И это вы меня спрашиваете?! — продолжал удивляться я. — После того, бесстрашный вы наш, матерый человечище, как вы едва, я извиняюсь за этот вульгаризм, не шлепнули красу и гордость Северного Каказа и вашего великолепного босса Татиева Руслана Мансуровича? И каким бы крутым не был Первенцев, как бы не готовился к этому вопросу, но здорово струхнул, а горящие его глаза разом потухли и стали виноватыми и заискивающими, как у шелудивой провинившейся перед хозяином собаченки. И я понял, что мы с Рощиным нашли снайпера! — Я вас что-то… Вы меня с кем-то спутали, — потеряно пробурчал старлей. — Вот только этого не надо. Не надо запираться. Вам это не к лицу. Нам все доподлинно известно. Доверьтесь мне. Лишь я одим могу вам гарантировать жизнь. Никто другой здесь в этом не заинтересован. Ни, естественно, Татиев. Ни тем более Бахметов. Рассказать почему? — Почему? — Теперь было видно невооруженным глазом насколько наш разговор его заинтересовал. — Допускаю, что вы бы к нему прошли, но обратно вас вынесли бы вперед ногами. А объяснили бы все очень просто — негодяй русский пытался убить Татиева и пришел, чтобы убить Бахметова. Вы старший лейтенант были приговорпены с того самого момента, как согласились с его предложением. Неужели же считали, что он может оставить в живых столь опасного свидетеля? Святая наивность, если не сказать больше. — Козел! — прохрипел Первенцев. Но теперь он бил дальнобойными орудиями. И это тяжелое, всеобъемлющее слово, просвистело у меня над головой и умчалось по назначению. Представляю, что сейчас испытал в своей уютной постели воинствующих янычар Бахметов. Немного подумав, я сказал: — Впрочем, вы были обречены с того момента, когда он остановил на вас выбор. Одного не пойму — почему он обратился именно к вам? Поскольку Первенцев не желал отвечать на этот нелегкий для него вопрос, за него ответил Рощин: — Бахметов закрыл глаза на убийство Первенцевым одного чеченца. — Ясно, — кивнул я. — Тем самым он постоянно держал вас на крючке. Так? — Да, — вынужден был согласиться старлей. Я достал из загашника портативный диктофон, позаимствованный мной в местном ФСБ, включил. — А теперь подробно все расскажите. — Нет, — замотал головой Первенцев. — С магнитофоном я ничего рассказывать не стану. Я снисходительно усмехнулся. — Это, — указал на диктофон, — и есть гарантия вашей безопасности. Пока будет существовать эта запись, будет существовать и гарантия, что Бахметов не осмелиться вас и пальцем тронуть. Неужели неясно? — Хорошо, — окончательно сдался старлей и начал свой рассказ. Бахметов действительно закрыл глаза на убийство Первенцевым чеченца Ашота Буштуева сознательно с далеко идущими планами. И час старлея настал. Бахметов торжественно вручил ему винтовку и сказал: Действуй! Альтернативы у того не было и Первенцев пошел осуществлять тщательно спланированный план Хозяина. Тот гарантировал ему при успешной операции крупные премиальные и бессрочный отпуск. Этот отпуск Бахметов может устроить Первенцеву в любую минуту. А потому, его надо опередить. Отпустив мужиков, стал собираться на встречу с Бахметовым. Рисковал ли я? Нет. У меня на руках были слишком большие козыри, чтобы Бехметов мог оказать хоть какое-то сопротивление. Клянусь мамой, я сделаю из него совершенно классного агента и он мне сам принесет на блюдечке с голубой каемочкой все фимилии и адреса покупателей оружия и героина, да ещё будет уговаривать взять их. Но, как говориться, скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Выходя в ту безлунную зябкую ночь из дома, я даже предположить не мог, какие опасности поджидают меня впереди.

Глава пятнадцатая: Башутин. Принятое решение.

Часто спрашиваю себя — кто я есть такой, я — Башутин Виктор Михайлович? И не могу на него ответить. Я — никто. У меня даже нет своего имени. Скоро я его прочно забуду, а вместе с ним и все остальное. Скорее бы. Без прошлого легче жить. Оно не приходит к тебе во сне, не беспокоит в воспоминаниях. Есть только настоящее. А какое оно? Тебе без разницы. Тебя это не колышит. Хорошо. Покойно. Живи и радуйся. А сейчас от этого прошлого нет никакой жизни. Стоит только лечь в постель, закрыть глаза, и оно наваливается многопудовой тяжестью. И трудно дышать. И больно в груди до зубовного скрежета. Как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок! — всплывают в сознании знакомые строчки. Это точно — ошибок невпроворот. Но ведь была у меня прежде достойная жизнь. Была. И я был прямым, честным и крутым мужиком. Гордился, что занимаюсь настоящим мужским делом. Офицер спецназа. Именно об этом я мечтал мальчишкой. Да и жил вполне достояйно. Нормально жил. А потом эта сука-война. Будто из крупнокалиберного пулемета прошила мою прошлую жизнь. Та-та-та! И ничего не осталось. Все, все иллюзии оссыпались, будто прах, И я понял, что все, чем я жил прежде — блеф. Вранье. Мною лишь пользовались, а я воспринимал этого, как выполнение священного долга. Ха-ха. Я всю свою сознательную жизнь тем и занимался, что защищал чужие да к тому же грязные задницы. И понял, что меня предали — и мои командиры, и правители, и страна. А ведь я шел на эту сволочную войну с твердой уверенностью, что так надо, что чеченцы мои ярые враги. И радовался, когда убивал одного из них. А чеченец, в свою очередь, радовался, убивая одного из моих боевых товарищей. Кто внушил нам, что мы кровные враги и заставил стрелять в друг друга? Неужели же это так и пройдет им бесследно? Страшно и мерзко на душе от этой мысли. Но лишь после рассказа Рощина о его встрече с Басевым, окончательно понял — кто за всем этим стоит. Те, кто развалил когда-то Советский Союз, а теперь стремится развалить Россию, обвиняя в этом чеченцев — грязные политики, говорящие с экранов телевизоров одно, а делающие прямо противоположное. Вранье — образ их жизни, среда их обитания, визитная карточка этих подручных сатаны. А такие, как я, Рощин и другие, осознавшие это и отказавшиеся им служить, вынуждены были бегать по стране, спасаясь от их суда. Я и у Бахметова согласился служить вовсе не потому, что хотел спасти свою шкуру. Вовсе не поэтому. Я таким образом хотел отомстить власти за порушенную жизнь. Чем быстрее рухнет этот режим, тем для меня было лучше. И только, когда мне предложили службу в ФСБ, окончательно понял, что политики и преступники заодно и преследуют одни и те же цели. Россия очень быстро превратилась в огромного чудовищного монстра — в государство-мафию. У них, как говорится, все схвачено, за все заплачено. Именно с этого момента мне стало все равно и я попытался забыть свое прошлое. В Новосибирск я поехал с некоторым чувством удивления и любопытства — неужели ещё есть мужики, осмелившиеся бросить вызов мафии? Честно признаться, мне не по душе было это дело с самого начала, так как было построено на провокации. Поэтому я сознательно вел себя по хамски. Считал, что нервы у местных контрразведчиков не выдержат и они разорвут со мной всякие отношения. Но мои откровенные демарши ни к чему не привели. Нервы у них оказались на высоте. Познакомившись поближе с Дроновым, Ивановым и другими, я вдруг понял и открыл для себя, что порядочные люди в России не только есть, но и борются, и вовсе не считают себя побежденными. Это было для меня откровенным открытием. И я растерялся и не знал, что делать и что предпринять. Направляя меня сюда, тот же Крамаренко был уверен, что я буду служить им верой и правдой. Потому как — раскрыть себя — это добровольно лет на восемь, никак не меньше после моего побега, запрятать себя в тюрьму. И я им служил, ни о чем не помышляя, пока не оказался здесь. Окончательно предопределило мое решение убийство Полунина и
покушение на убийство Дронова и Колесова. Нет, в подобные игры я играть не желал. Конечно, я мог бы пустить себе пулю в лоб. Но решил избрать иной путь, хотя и прекрасно понимал, что ничем хорошим он для меня не кончится. У меня не было иной альтернативы, как все рассказать Иванову, а там будь, что будет. Иначе я поступить не мог. Нет, не мог. Пошли бы они. Однако, зная, что мне уже вряд ли доведется скоро (если вообще доведется, мафия вряд ли мне это простит) увидется с родителями, братишкой, сестренкой, решил съездить навестить их. Задумно — сделано. На следующий день я уже был в родном Оренбурге. Увидев меня мама очень испугалась и принялась плакать. Оказывается, они уже были в курсе моего побега — к ним уже приходили оперативники. Я как мог успокоил мать, сказав, что все будет хорошо. Я смотрел на родные мне лица и чувствовал себя последним проховстом. Сколько же я доставил им горя и бед. Это поездка лишь укрепила во мне решимость. Через два дня я был в кабинете Иванова. При моем появлении он не смог скрыть своего удивления. Всплеснул руками, воскликнул полушутя, полусерьезно: — Ба! Какие люди и без охраны! Уже по этой фразе я понял, что им что-то обо мне известно. — Здравствуйте, Сергей Иванович! — Я прошел к столу, указал на стул. — Вы разрешите? — Да-да, пожалуйста. А ребята тут с ног сбились, вас искамши. Где Тонков, да где Тонков. А я почему-то был уверен, что вы сами объявитесь. И как видите, оказался прав. Слушаю вас, Павел Владимирович… Или как вас теперь прикажите называть? — Значит, вы в курсе? — В курсе чего, простите? То, что вы не Тонков? Да, здесь мы действительно в курсе. А вот кто вы на самом деле… Надеюсь, в этом вопросе вы нас просветите? — Капитан спецназа Башутин Виктор Михайлович, — представился я. — Начало очень хорошее, — улыбнулся Иванов. — Готов поклясться, что и продолжение не обманет моих ожиданий. — Надеюсь. Рассказывать с самого начала? — Да, конечно. Или вы куда-то спешите? — Нет, теперь мне спешить некуда, — усмехнулся я. — Вот и чудесно. В таком случае, я вас слушаю. И я стал рассказывать.

Глава шестнадцатая: Иванов. Первый тайм мы уже

отыграли.
В районе аэропорта Толмачево был обнаружен труп молодого мужчины лишь отдаленно похожего на Тонкова. Умер он либо от инфаркта, либо от чего-то подобного. Во всяком случае, как у нас принято говорить в таких случаях, признаков насильственной смерти обнаружено не было. Тревога оказалась ложной. — Слава Богу! — сказал Рокотов, чем меня очень удивил. — Когда такие кондовые мужики начинают славить Бога, то наши дела действительно неважнецкие, — сделал я из этого заключение. — С каких это пор, Володя, ты стал обращаться за помощью к Богу? — Я готов обратиться к кому угодно, лишь бы это помогло делу. — А вот это ты зря. Во всяком деле, а нашем в особенности, нужно полагаться исключительно на себя. Иначе труба дело. Спасенье утопающего — дело рук самих утопающих. Никто нам не поможет — ни Бог, ни царь и ни герой. — Ну, замолол, — безнадежно махнул на меня рукой друг. И мы поехали по домам. Рокотов пожал мне на прощание руку, заботливо заглянул в мои доверчивые глаза, вздохнул так, будто только-что потерял лучшего друга, проникновенным голосом, с каким обычно копаются в душах, сказал: — Сережа, ты все же подумай о нашем разговоре. Я дело говорю. Так будет всем лучше. — Заколебали меня уже эти доброхоты! Ну почему вам так плохо, когда другому так хорошо, а?! Почему тебе так хочется побыстрее надеть на меня хомут, а на телегу взвалить побольше ответственности? — Дурак и не лечишься! — в сердцах сказал Владимир, сел в машину и сердито хлопнул дверцей. Мотор взревел и Волга обдав меня с головы до ног отработанными парами высокооктанового бензина, пропала в ночи. И я остался один весь раздираемый сомнениями, медленно превращаясь из нормального мужика в рефлексирующего сукиного сына. Разговор с другом вновь разбередил сердце. А когда оно начинает говорить, голос разума умолкает. Поднял голову к звездному небу. Господи! Ну чем я перед тобой провинился? Зачем ты вновь лишаешь меня разума и покоя?! А в ответ тишина. И это вполне естественно. У Него по всей Земле, если посчитать, миллионы таких придурков. Разве всем ответишь. А душа моя уже ликовала, пела и плясала, и рвалась, рвалась из моего бренного тела, которое ей было уже до лампочки, куда-то ввысь. Да и тело повело себя весьма странно. Будто молодой козлик я взлетел по лестнице, ворвался в квартиру и забегал по комнатам. Да-да, я ей обязательно скажу все, что о ней думаю. Завтра же. И сделаю это… Как его?… Ну, в общем, понятно. Тем более, что Рокотов гарантирует положительный ответ. А он мужик серьезный, зря трепаться не будет. Вдруг, я прекратил броуновское движение по квартире и придирчиво оглядел свою берлогу. И ужаснулся. Только не говорите мне, что здесь когда-то жил человек. Не надо. Я все равно этому не поверю. Пещера неандертальца выглядела много предпочтительней. Точно. Как же я ненавидел эту двухкомнатную конуру со всеми удобствами. Так ненавидел и презирал, что даже плюнул на пол. А вдруг Светлана завтра пожелает посмотреть, как я живу?! Нет-нет, только не это. Лучше застрелиться. Я же провалюсь со стыда. А она поймет, что связывать свою жизнь с таким человеком надолго не только невозможно, но даже преступно. Я этого допустить не мог. Меня обуяла жажда деятельности. Схватив с пола первую попавшуюся под руку тряпку, я намочил её и принялся протирать пыль. Потом собрал все вещи и засунул их в шифоньер. Потом разбирусь — кому какая принадлежит. Сейчас некогда. Затем включил пылесос. Полночь застала меня с половой тряпкой в руках. Но это не остановило моего титанического труда. К часу я закончил уборку. Огляделся. Ну вот, теперь другое дело. Теперь у неё не будет оснований по этой причине отвергнуть мое предложение. Я принял душ, заварил кофе и с удовольствием выпил. Хотя и понимал, что на ночь делать этого не следует. Потом я лежал в постели и моргал в потолок. А душа моя, покинув бренную оболочку, унеслась далеко-далеко, туда, где жили счастливо и беззаботно розовые мечты. А там было раннее тихое утро. Над землей стелился легкий млечный туман. Я шел босиком по шелковистой траве, радостный и возбужденный, и совершенно не чувствовал своего возраста. А рядом шла стройная прекрасная девушка. Она целовала меня и ласково говорила: Любимый! А я высоко подпрыгивал, пытаясь сорвать с неба утреннюю звезду, чтобы прикрепить ей на платье. Не знаю, удалось ли мне это, так как незаметно для себя я уснул. Не знаю, что там случилось со мной во сне, но только утром я проснулся совершенно другим человеком, с трезвым умом и в твердой памяти. Этот новый Я сухо сказал: Прежде всего дело, а уж затем всякие там глупости. И стал собираться на работу. Но только чем-то этот новый, очень походил на прежнего меня. Такой же тряпка и трус. И провалиться мне на этом самом месте, если это не так. Оказавшись за рабочим столом, попытался тщательно, волосок к волоску, причесать мысли. Итак, что мы имеет на текущий момент? А ни хрена мы не имеем. Убийства Безбородова, Мартынова, Полунина, а теперь ещё и Шаповаленко зависли и, похоже, надолго. С покушением на жизнь Дронова и Колесова — то же самое. Более или менее ясно с исполнителями по Спиридонову. Но кто заказывал убийство — темный лес, тайга густая. Да, картина, прямо скажем — безрадостная. Наши оппоненты ребята исключительно серьезные. Стоит нам лишь только-только за что-то ухватиться, как нить тут же обрывается. И это очень странно. Такое впечатление, что они знают о каждом нашем шаге. Это наводит на определенные мысли. Единственное, что нам удалось, так это расстроить планы мафии. Однако, если разобраться. то это тоже немало. Надзиратель ИВС Ванин ничего существенного пояснить не мог. Он лишь выполнял указания Шаповаленко. Оснований подозревать его в соучастии пока никаких нет. Теперь надежда на Тонкова, или как его там. Возможно, он прояснит картину. У меня было предчувствие, что он вот-вот объявится. Не успел я это подумать, как дверь открылась и на пороге вырос Тонков. И во всем его облике — виноватой улыбке на симпатичном лице, во взгляде, в осанке, было что-то такое, что дало моей надежде, едва родившись, пискнуть от восторга и застучать в мою грудь ногами, требуя выхода. С большим трудом мне удалось удержать её в себе. Но она оказалась права. От рассказа Башутина я ощутил внутри такое бешенство, что с великим удовольствием вмазал по физиономии правителя, тупо смотрящего на меня с газетной фотографии. И сразу почувствовал облегчение. Все же японцы правы, — это очень помогает. Отхлешишь или на худой конец плюнешь в рожу кукольной копии ненавистного начальника, и порядок, можно дальше работать. Умная нация — японцы. Ага. Башутину я безоговорочно поверил, как когда-то поверил Володе Рокотову. Они и были чем-то похоже. Только этот оказался пожиже. Рокотов даже после того, когда его по существу выпнули из органов, продолжал борьбу. А этот быстро сдался. Прошло три-четыре года. Ситуация изменилась и продолжает стремительно меняться. Если так дальше пойдет, то очень скоро все порядочные люди будут пахать на мафию. А тех, кто не пожелает этого делать, ждет незавидная участь. Но ничего, ещё не вечер, господа мокрушники! Вы ещё вспомните и маму свою и всех святых, и очень пожалеете, что родились на белый свет. Это я вам твердо обещаю. Ага. — Если я вас понял, то убийства Мартынова и Полунина были для вас неожиданностью, так? — Да, именно так. Я был направлен с заданием дискридитировать вашу группу и раскрыть агентурную сеть. — А убийство Буряка вам понадобилось, чтобы выйти из подполья? — Кого, простите? — Того, — у станции метро? — Да именно так. Чтобы обвинить местные органы ФСБ в утечке секретной информации и легально взять операцию в свои руки. — Значит, о том, что в вас будут стрелять холостыми патронами вы знали? — Я уже говорил, что знал. — А тот, кто стреля в вас, знал об этом? — Нет. Насколько я знаю, он из бывших угловников. Его соблазнили участвовать в деле большой суммой. Дали пистолет, заряженный холостыми патронами. — Таким образом вы стали исполнителем тщательно спланированного убийства? — Ну, конечно же, — охотно подтвердил Башутин. Святая наивность! Ведь скажи он, что этого не знал, то трудно было бы, если вообще возможно, опровергнуть его слова. Вместо этого он добровольно всходит на эшафот и кладет голову на плаху. Что же мне с ним делать? Арестовать? Он пришел сюда с уверенностью, что я это сделаю. Потому и ведет себя подобным образом, уже все для себя решив. Но его провал нам ничего не даст. Арестуем мы ещё четверых, о которых он говорит. Вряд ли они знают больше его во всем этом деле. Да, ещё есть Ступа. Но он, уверен, ничего не скажет. А вторая группа мафии будет действовать и выполнять указания центра. Нет, такое положение вещей меня явно не устраивает. Тогда что же делать? Решение созрело моментально. — В народе в таким случаях говорят — война все спишет, — проговорил я нарочито беспечно. Он удивленно взглянул на меня. — Вы это серьезно? — Вполне. — Я что-то вас не совсем понимаю, Сергей Иванович, — строго, я бы даже сказал, осуждающе взглянул на меня Башутин. — Ведь я по любым меркам опасный преступник. Ни фига, блин, заявочки! Кто здесь есть кто и кто кого допрашивает?! Такое впечатление, что это я заставлял его воевать на той гребаной войне и стрелять в человека. Не он, а я бегал в шестерках мафии. Нет, дорогой, ошибаешься. И здорово ошибаешься. И я с привеликим бы удовольствием арестовал тебя. Ну, если не с удовольствием, то без особого сожаления. Но ты мне нужен, бывший капитан спецназа, потому, что без твоей помощи будет трудно справится с мафией. Слишком уж у неё длинные руки и большие зубы. Есть такой американский фильм, Челюсти называется. Очень похоже. Потому-то я и готов закрыть глаза на твое паскудство. А ты думал, что за твои красивые глаза? Дурачина ты, простофиля! И потом, мы это уже проходили. Четыре года назад передо мной вот также сидел Володя Рокотов и обвинял в нарушении закона. Пойди я тогда у него на поводу, то общество потеряло бы прекрасного человека и гражданина, стойкого бойца с мафией и прочими козлами, кто честно жить не хочет. Так что, капитан, сиди и не рыпайся. Понял? — Вы так алчно на меня смотрите, что невольно создается впечатление, будто это я направлял вас на войну, — сказал я. — При чем тут это, — несколько раздражено ответил Башутин, даже передернул плечами, будто его знабило. Видно, одно лишь упоминание о войне доставляло ему мало удовольствия. — А при том. Если бы вас не отправили на ту войну, то вы продолжали честно и верно служить Отечеству. Или я что-то путаю? — Нет, не путаете. — Но с этой войной, я думаю, мы рано или поздно разбиремся. История всех расставит по местам, — и палачей, и жертвы. Но я не об этом. Я предлагаю вам помочь нам справиться с теми, кто сделал из вас того, кем вы сейчас являетесь. — А это возможно? И потому, как это было сказано, и как загорелись у него глаза, я понял, что в своих самых фантастических мечтах он надеялся услышать именно это. А мы для того и рождены, чтоб сказку сделать былью. Во всяком случае, ещё недавно нас всех в этом убеждали. Потому, убеждено сказал: — Еще как возможно. — Я согласен, — пожалуй несколько поспешно сказал Башутин. И его можно было понять — не каждый день вам предлагают настоящую работу. Верно? — Вот и договорились. — А что я должен буду делать? — Ничего особенного. Оставаться Тонковым. Вы успели передать списки агентов ФСБ? — Нет. — Почему? — Не знаю. Не по душе мне было все это. — А как вы объяснили Крамаренко задержку? — Сказал, что ещё не все списки получил. — Но ведь он может позвонить Матвееву. Так? — В принципе, конечно может. — Надо предупредить генерала. А то может получиться не совсем красиво. Такие списки мы вам сами подготовим. Начальство ждать не любит. Верно? — подмигнул я ему. — Верно, — улыбнулся Башутин. — Вы со Ступой успели встретится? — С кем, простите? — Со Ступой Афанасием Ефимовичем? В преступном мире он больше известен под кличкой Туча. Лицо Башутина выразило неподдельное удивление. Он пожал плечами. — Первый раз о нем слышу. Теперь настала моя очередь удивляться. — И вам не сообщили из центра, что к вам направляется помощник для организации системы безопасности?! — Да нет же, уверяю вас. — Странно. Выходит, что он приехал не к вам. — Выходит, что так.

После ухода Башутина я, чтобы немного успокоить нервы и привести в порядок мысли, долго вышагивал по кабинету. В конце концов с нервами совладать удалось. А вот мысли… Здесь все оказалось значительно сложнее, чем я предполагал. Когда же ноги устали, а голова до такой степени расскалилась, что перестала вообще соображать, решил обратиться за помощью в коллективному органу и назначил на десять часов совещание. Всю ночь меня мучили совершенно жуткие кошмары. Поэтому утром я чувствовал себя не выспавшимся и разбитым. Но, удивительное дело, именно сейчас в голове прочистились каналы и хлынул поток свежих мыслей и я разгадал хитрый ход наших оппонентов. Они сознательно подставляли Башутина, чтобы мы все свои усилия направили на его раскрытие. Затем, когда мавр сделал бы свое дело, он бы благополучно умер. А его смерть мафия бы постаралась навесить опять же на нас. Таким образом оставалась в тени вторая группа и спокойно подготавливала почву для приезда Кудрявцева. К приезду предполагаемого правителя всея Сибири, от нашей группы остались бы рожки да ножки. И если бы не Башутин и Говоров, все так бы и произошло. Сейчас же ситуация коренным образом изменилась. И то, что Ступа приехал не к Башутину, резко меняет расстановку сил на спортивной арене. Через него мы и выйдем на вторую группу. Обязательно и всенепременно. В десять часов все были в моем кабинете. Я осмотрел своих помощников. Их лица были серьезными и сосредоточенными. Какие мужики! Да с такими мужиками горы можно свернуть. И вообще, везет мне в жизни на хороших людей. Патологически везет. Когда-нибудь, покидая этот мир, а при нашей работе это может случиться в любую минуту, нам будет что вспомнить. Ведь только законченный кретин, лежа на смертном одре, вспоминает, сколько килограммов икры сожрал и сколько женщин совратил. В конечном итоге не этим определяется жизнь. А нам есть, что предъявить Всевышнему. И это вовсе не высокие словеса. Нет. Это сермяжная правда жизни. Ага. Однако, пора начинать. О Башутине никто из них пока ничего не знает. Я специально подготовил им сюрприз. То-то будут удивлены! — Может быть кто-то хочет что-то сказать, порадовать, так сказать, присутствующих? — спросил я. — Та-ак. Кажется, на тут не поняли. Юрий Валентинович, вижу, вам не терпится что-то нам сообщить. Мы, конечно, ценим вашу природную скромность, но лишь до того момента, когда это не вредит делу. Итак, мы вас слушаем. Дронов пожал плечами. — Ничем особенным, Сергей Иванович, я порадовать не могу. Мы установили, что Тонков три дня назад вылетел в Оренбург. Направили туда его фотографии. Результатов пока нет. — О ком идет речь? — сделал я удивленные глаза. Лица моих помощников разом напряглись, застыли в ожидании, будто все сидели перед объективом фотокамеры, а дядя фотограф им сообщил: Сейчас отсюда вылетит птичка. — Не понял, — проговорил Дронов, оглядываясь на товарищей, будто просил у них поддержки. — Что вы этим хотите сказать? — Да только то, что никакого Тонкова я не знаю и знать не хочу. Он мне неинтересен. — Не понял, — повторил Юрий и вновь оглянулся на друзей. — А кто вам, в таком случае, интересен? — Бывший капитан спецназа Башутин Виктор Михайлович, естественно. Да, он действительно ездил в Оренбург повидать семью. Вчера вернулся и прямиком ко мне. Мы очень хорошо поговорили и договорились о сотрудничестве. А вы мне до сих пор компостируете мозги каким-то Тонковым. Стыдно, подполковник! А ещё в контрразведке работаете! Как и ожидалось, эффект был потрясающий. Если бы, к примеру, сейчас в кабинете появился инопланетянин или снежный человек, они были бы менее удивлены. Какие глаза! А лица! Таким глупых лиц я на них давно не видел. Тридцатисекундное оцепенение сменилось бурным восторгом. Лишь ветераны Краснов и Рокотов проявили сдержанность. Миша что-то сердито бубнил себе под нос, а Рокотов лишь качал головой. Затем сказал осуждающе: — Горбатого могила исправит. Вечно ты со своими приколами. Расскажи по-человечески, как все произошло. Пришлось подчиниться. После моего рассказа наступила долгая пауза. Все понямали, что с появлением Башутина, для нас ещё ничего не кончилось, а только-только начинается. — Значит, через Ступу мы можем выйти на вторую группу, кто по всей вероятности и соверил убийства, — задумчиво проговорил Рокотов. — Вот именно, — подтвердил я. — Иногда, господин полковник, вы рожаете довольно зрелые мысли. — Сережа, прекрати, — строго сказал Краснов. Но я не обратил на это замечание никакого внимания. Встал и торжественным голосом проговорил: — Итак, господа спортсмены, первый тайм мы уже отыграли. На правах главного тренера хочу сказать, что я вполне удовлетворен вашей игрой. Как мы и предполагали, противник у нас очень серьезный. И это ясно — они уже несколько лет играют в бундес лиге, А мы в ней пока новички. Но их подвела излишняя самоуверенность. Они решили с первых же минут сломить наше сопротивление и предприняли массированные атаки на наши ворота. К нашей чести мы их отбили, а к концу тайма перехватили инициативу и вкатили им красивый гол. Но успокаваться на этом для нас непозволительная роскошь. Впереди нас ждет не менее, а может быть и более трудный второй тайм. Противник сделает определенные выводы и перегруппирует свои силы. Но, чтобы они не делали и не предпринимали, убежден — победа будет за нами. Но для этого надо здорово постараться. Как там в песне: Нам нужна победа. Одна на всех. Мы за ценой не постоим. Или я не прав? Но на этот раз все со мной согласились.

1999 г. г.Новосибирск
 Владимир Константинов Жестокие игры 2
роман
Книга первая: Глубокая разведка.
Часть первая: Первые результаты.

Глава первая: Банальная история.

Тагир Бахметов пребывал в скверном расположении. Нехорошие мысли гнездились в мозгу и не давали покоя. Сорвана операция. И из-за кого? Опять из-за этого презренного гяура агента ФСБ Кольцова. Шайтан ему в глотку! А ведь как все было прекрасно задумано. Русский убивает Руслана Татиева. Он, Бахметов, выявляет русского и убивает его, и уже национальным героем Кавказа становится во главе всего дела. Все довольны, все смеются. Если бы не этот подполковник, все так бы и было. Тагир даже не заметил, как сгустились сумерки и наступила ночь. Он лежал на диване в своей комнате смотрел невидящим взглядом в черное пространство перед собой и думал невеселые думы. Что же теперь делать? Надо было что-то срочно предпринимать. Иначе… Даже не хотелось думать, что может быть иначе. Нет, он не был трусом. Любил рисковать и не боялся смерти. Но одно дело — принять смерть в бою, как настоящий джигит, и совсем другое — умереть под пытками, как ничтожнейший предатель. Нет-нет, только не это. Тагир Бахметов с детства мечтал прожить жизнь ярко и красиво. Когда ему было лет двенадцать в их горный аул приехал двоюродный брат его мамы морской офицер Тэнгиз Сачкилава. Это и предопределило судьбу Тагира. Он до того влюбился в красивую форму, что буквально заболел морем. С этого момента он читал книги исключительно о море и морских офицерах. После окончания школы Тагир без раздумий отправился в далекий Владивосток поступать в Высшее военно-морское училище, которое когда-то заканчивал его кумир Сачкилава. После окончания училища молодого офицера распределили в Советскую Гавань на сторожевой корабль командиром БЧ-3. В его хозяйство входили два торпедных аппарата, глубинные мины и четыре реактивные установки бомбометания. Бахметову нравилась служба. Через пару лет его боевая часть все учебные задачи выполняла только на отлично и считалась образцовой не только на корабле, но во всей бригаде противолодочных кораблей. Тагиру прочили большое будущее. Наверное, все так бы и было, если бы… Этот черный день, круто изменивший всю его жизнь, до сих пор сидит занозой в сердце. Такая вскипает в груди злоба, что так бы порвал всех к такой матери или себе в глотку вцепился от безысходной ярости. Честно. А история самая, что ни есть банальная. На третьем году своей службы Тагир женился на первой местной красавице Людмиле Левитиной. Она работала художественным руководителем в Доме офицеров. По Людмиле вздыхали буквально все молодые холостяки Советской Гавани, но она предпочла красивого стройного кавказца. После свадьбы Бахметов взял отпуск и повез молодую жену к своим родителям. Они опечалились выбором сына, так как давно присмотрели для него местную красавицу Нану, работавшую врачом в поликлинике, но смирились с обстоятельствами и вида не подали. В общем, все было замечательно. В тот день их корабль должен был участвовать в учениях по поиску, обнаружению и уничтожению подводной лодки условного противника. Сыграли боевую тревогу, вышли в море. Но тут же последовала команда отбой — что-то случилось с подлодкой. Их корабль вернулся на базу. Едва он причалил к пирсу, как Тагир сломя голову побежал домой к любимой жене, но застал на своей квартире в неглиже заместителя командира базы по работе с личным составом контр-адмирала Кочана Михаила Юрьевича. Вот когда Бахметов пожалел, что прошли те времена, когда бы он смог потребовать у этого рыжего борова сатисфакции, чтобы смыть позор его или своей кровью. Горячая южная кровь ударила в голову Тагира и он, забыв все на свете, сильно избил большого начальника. Тот написал рапорт на имя командира базы, заявив, что пьяный Бахметов беспричинно напал на него прямо на улице. Кочан недаром работал с личным составом — был уверен, что самолюбивый Бахметов никогда не признается в истинных причинах своего поступка. Так и случилось. Затем был суд офицерской чести. Тагиру вынесли неполное служебное соответствие и списали на берег заведовать складом боеприпасов. Приятели говорили, что ему ещё повезло — все могло закончится настоящим судом. Но иначе думал Бахметов, был убежден, что на его военной карьере можно поставить жирный крест. Через год после развода Людмила вышла замуж за Кочана. Видеть их вместе было выше сил Бахметова и он добился перевода во Владивосток. А ещё через два года он их убил, инсценировав ограбление квартиры. Но это не принесло удовлетворения и душевного покоя. Нет. Наоборот, создало лишь новые проблемы. Долгими сумрачными вечерами он надирался как горький пьяница и, вспоминая прошлую жизнь, скрипел зубами, выл будто шакал от безысходности и матерился. По всему, он сильно любил Людмилу, эту блудливую стерву, а с её смертью в нем окончательно рухнули надежды на семейное счастье. Скорее, что так. Но в этом он не хотел признаться даже самому себе. Служба стала все более тяготить его. Теперь он носил интендантскую форму и морские офицеры презрительно, свысока посматривали на него. Он знал, что между собой они называют его тыловой крысой. Все его попытки вернуться на корабль закончились неудачей. И Бахметов дезертировал. Поехал в очередной отпуск на Кавказ, да там и остался, примкнув к армии генерала Дудаева. Красивый, умный и исполнительный молодрой офицер выгодно отличался от окружения генерала, — людей, как правило, малообразованных, амбициозных, нередко с уголовным прошлым. Новый чеченский вождь заметил Тагира, по достоинству оценил его скромность и деловые качества и быстро приблизил к себе. Бахметов был при нем что-то вроде офицера по особым поручениям. Наблюдая за развитием событий, сообразительный Тагир очень скоро понял, что сам генерал лишь играет роль национального героя, а за ним стоят могущественные режиссеры, сидящие то ли в Москве, то ли ещё где-то. Именно они разыгрывали национальную карту, ловко разжигая национализм. В сознании чеченцев быстро внедрилась уверенность, что во всех их бедах виноваты русские. Тогда-то и был объявлен поход за независимость Чечни. Дудаев был объявлен президентом новой суверенной республики и потребовал вывода федеральных войск со своей территории, на что Москва довольно легко согласилась и, выведя солдат, оставила в Чечне огромное количество вооружения и военной техники. А затем в Чечню стали поступать по фальшивым авизо баснословные суммы, которые тратились на вооружение и обучение национальной армии. Гордый и трудолюбивый народ постепенно превращался в воинствующую толпу, одурманенную словами свобода и независимость. Бахметов понял, что все неминуемо плохо кончиться и, не желая участвовать в этом свинстве, решил уйти от Дудаева. К тому времени он познакомился и подружился с братьями Татиевыми. У них было свое верное дело и они предложили ему работать вместе. Он согласился. Так он оказался под Владикавказом. И лишь там убедился каким верным делом занимались братья. Но бежать дезертировавшему из армии офицеру было некуда, и Тагир смирился с обстоятельствами. Вскоре младший из братьев полностью ушел в политику, был избран депутатом Думы, и Бахметов возглавил систему безопасности предприятия братьев. О будушем он не думал, так как ему лично было на это откровенно наплевать. Честно. Такая внутри была ледяная пустота, что о настоящем думать не хотелось, ни то, чтобы там что-то. Братьев Татиевых он откровенно презирал и ненавидел. Почему? А шут его знает — почему. Ненавидел и все. Может быть за их алчность, жадность, за их позерство и самодовольство. Нет, внешне все было в порядке, — они считались приятелями. Но вот в душе… Но Татиевы были слишком заняты собой, чтобы интересоваться у кого и что там в душе. Вот именно. А потом Руслан привез Светлану и объявил её своей женой. Но Бехметов очень быстро понял, что босс выдает желаемое за действительное. Она не была красавицей в полном смысле этого слова. Нет. Но во всем её облике было что-то такое, что заставляло мужчин оглядываться ей вслед. Тагир плохо разбирался в женщинах, но тут понял, что Светлана именно та женщина, о которой мечтает каждый джигит. В ней чувствовалась порода. Эта никогда не обманет, не изменит и будет верна по гроб жизни. Вскоре после этого у них объявился Кольцов. То, что он контрразведчик, Бахметов понял сразу, но долго не мог взять в толк — что стояло за его столь отчаянным поступком? Все объяснилось с приездом Руслана Татиева. И все же Тагир был откровенно поражен. Он никак не предполагал, что ещё остались люди, готовые ради дела рисковать ни только собственным благополучием, но и головой. К таким можно по разному относиться, но не уважать их нельзя. Точно. И Бахметов стал невольным союзником русского, даже, как ни странно, желал, чтобы у того все получилось. Эта его симпатия и превела Тагира в дом к подполковнику. Зачем он приходил, и сам толком не знал. Может быть надеялся получить ответ на мучавший его вопрос: что делать в его положении? Глупо. Откровенного разговора у них тогда понятно не получилось. Но предложи ему Кольцов сотрудничество, Бахметов наверное бы согласился. Честно. Перед приездом Руслана Татиева из Москвы Тагиру неожиданно позвонил Сосновский и предложил встретиться во Владикавказе. Бахметов был удивлен и озадачен этим предложением, но согласился. С известным бизнесменом и политиком он встречался дважды здесь, на Кавказе, был уверен, что за событиями в Чечне и других горных республиках стоит именно Сосновский или такие, как он. Их встреча состоялась в пригороде Владикавказа в особняке одного из местных авторитетов Махмуда Данкуева. Сосновский встретил Бахметова радушно, как старого друга, обнял, троекратно расцеловал, провел в зал, усадил рядом с собой на диван. И вновь Тагир удивился странному поведению бизнесмена, но вида не подал. — Как это самое, ага?… Как, кхе-кхе, настроение, Тагир Казбекович? — спросил Сосновский, пытливо глядя в глаза Бахметову. Тот неопределенно пожал плечами, ответил уклончиво: — Да так, как-то. Нормальное. Тагир рассматривал сидящего перед ним человека, с трудом скрывая чувство брезгливости. Большая плешивая голова, беспрестанно бегающие маленькие и черные, как две смородины глазки. Его называют демоном России. Какой он демон. Демон — это нечто значительное. А этот… Этот и на черта не тянет. Так, плешивый козел и ничего более. Но как же однако помельчал мир, если к его штурвалу добрались подобные ничтожества. Полный мрак. Да, но зачем он, Бахметов, ему понадобился? В прежние встречи Сосновский едва удостаивал его взглядом. А тут тебе и поцелуи, и показное радушие, и все остальное. Не иначе — готовит очередную мерзость. Неужели он приехал лишь для того, чтобы с ним встретиться?! Странно. Сосновский же, внимательно наблюдая за Бахметовым, подумал: Экий архаровецбородач какой сущий бандит ага и взгляд черный дурной этому палец в рот ни того оттяпяет вместе с рукой ага ишь уставился душегуб времена какие пошли темные какие кхе-кхе что приходится к услугам таких вот ага самолюбив это хорошо что такой на абициях можно во главе Кавказа и все такое но каков подлец. Виктор Ильич что-то долго жевал во рту, затем с улыбкой швейцара ресторана Прага выплюнул: — Настроение — это хорошо, кхе-кхе… А как вообще? — Он очертил руками в воздухе круг. — В смысле? — не понял Бахметов. — В смысле вообще, ага… В смысле обстановки и вообще? — Нормально, — вновь пожал плечами Тагир. Он давно отметил манеру Сосновского много и сбивчиво говорить, но ничего по существу не сказать. Хитрый лис. С ним надо быть постоянно начеку, держать ухо востро. В это время в комнату вошел здоровый детина с лицом отчаянного злодея и, переминаясь с ноги на ногу, пробасил: — Там хозяин, — он кивнул на дверь, — на шашалык приглашает. — Это ты почему, наглец! Почему вмешиваешься, ага?! — раздраженно закричал Сосновский, засучив в воздухе маленькими кулачками и даже затопал ногами, — Ступай, вон, дурак! Тот в страхе попятился к двери. Исчез. Внезапная вспышка гнева олигарха свидетельствовала, что он нервничает. И это было так. Виктор Ильич никак не мог решить для себя — можно ли довериться сидящему перед ним красивому абреку. А от этого многое, ага, зависело. Очень многое. В последнее время он чувствовал, как над его этой… головой все больше сгущаются эти самые. Ага. Здесь занервничаешь. Даже отстранение от должности генерального прокурора и отставка премьера не дали желаемых результатов. Он, Сосновский, отчего-то всех стал раздражать и все такое. Многие его некогда верные союзники переметнулись в стан его врагов. И копают все, и копают… Если так дальше, но ничего хорошего, ага. Надо было срочно принять эти, а то затопчут. Завистники! Надо взорвать ситуацию, да так, чтобы совсем забыли, о нем забыли. А это мог быть лишь Кавказ, уже не раз помогавший ему в его планах, ага. Но на братьев Татиевых он положиться никак не мог. Виктор Ильич прекрасно помнил, как Руслан его за грудки в ресторане. Едва душу не вытряс, янычар. Прямо, как хунвейбиновец какой. Сущий злодей! Нет, братья все могли испортить. Если там, в Москве, за грудки, то здесь и голову могут того… Слишком много на себя, ага. Нет, от них надо избавляться. Однозначно. Во всяком случае, от Руслана. Но можно ли в столь опасном деле положиться на этого абрека? Он, Сосновский, не имеет права того… Ошибиться не имеет, ага. Что же делать? Тут занервничаешь, ага. Можно конечно и опытных киллеров. Но очень опасно. Хорошо если бы вот этот вот согласился. Хорошо бы. Надо попробовать. Ничего другого у него ни того этого. Должен согласиться. Молодой. Амбиции там и все такое. Надо рискнуть. А если не согласится… Что ж, тем хуже для него. У него нет иного выбора. Стоит только кивнуть Махмуду и… Вот именно. Он дружески похлопал Бахметова по плечу, радушно проговорил: — Завидую я вам, Тагир Казбекович. Завидую. Когда в стране, а у вас все того… Молодцом! Джигит! Настоящий джигит! Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! — Внезапно он оборвал смех. Лицо его стало серьезным и напряженным. У правого глаза задергалась жилка. — А как вы относитесь к Руслану Татиеву? И только тут Бахметов догадался, что Сосновского по каким-то причинам перестал устраивать Татиев. И именно с ним, Тагиром, олигарх связывает какие-то планы. Вот отчего это встреча организована в строжайшей секретности в пригороде Владикавказа. Что же между ними произошло в Москве? Руслан вернулся весьма довольный, сказал, что все отлично. Но Сосновский по всему так не думает. И Тагир почувствовал смертельную опасность. Понял, что у него нет иной альтернативы, как соглашаться с предложением Сосновского. Иначе… Иначе он уже никогда не будет себя мучить вопросом: что делать? Но этот хитрый лис вряд ли удовлетвориться его честным словом. Нет, он не так воспитан. Обязательно заставит подписать какую-нибудь бумагу. — А это разве имеет какое-нибудь отношение к делу? — спросил он дипломатично. — Имеет, — жестко ответил коммерсант. — Еще как, ага. Не кажется ли вам, что он того этого… Что вконец обнаглел, понимаете ли, а? Итуиция Бахметова не подвела — между Татитевым и Сосновским в Москве произошло что-то очень серьезное. И теперь этот плешивый черт хочет избавиться от своего недавнего приятеля его, Тагира, руками. Ловко! Впрочем, он не против. Они оба были ему глубоко антипатичны. С большим удовольствием он решил бы их обоих. А так… Так удовльствие будет лишь наполовину. Усмехнвшись, ответил: — Но мне кажется, Виктор Ильич, что он всегда был таким. — Да?! — сделал удивленное лицо Сосновский. — Не замечал. Но вы того… Очень может быть, ага. Слишком возмнил о себе… Под угрозу все дело, ага. Мы этого допустить не того. Слишком много вложили, чтобы вот так вот… Негодяй! Бахметову до тошноты надоел словесный понос олигарха и он решил положить этому конец, напрямую спросил: — Что вы хотите от меня? Черные глазки Сосновского ещё быстрее забегали туда-сюда, туда-сюда. Лицо пошло красными пятнами, стало злым, нехорошим. Он не любил когда его перебивали. И когда вот так вот. Не любил. Этим вопросом будто к стенаке того… Будто к стенке, ага, припер. Сукин сын! — Я хочу, чтобы вы нас от него избавили, — вынужден был ответить Виктор Ильич. — Следовательно, я должен его убить. Я правильно вас понял? — спросил Тагир насмешливо. Прозвучавшая в голосе Бахметова насмешка тоже не понравилась Сосновскому. Глаза его мстительно сузились. Когда-нибудь этот ещё пожалеет об этом. Очень пожалеет, ага. Много о себе, понимаешь ли… Вот именно. Эта насмешка ему ещё выйдет… Боком выйдет. Дурак! Надо ж понимать — над кем насмешничать… Но это потом. Ни к спеху, ага. А сейчас он нужен. Можно и потерпеть. — Я совсем ни настаиваю, чтобы это вы лично. Но в принципе вы все правильно и все такое. — Но вы представляете, что после этого со мной будет? — Ничего с вами ни того… Надо сделать, чтобы на вас никто ничего. Лучше если бы это был русский. Больше эффекта, ага… А вы лично того русского. И сразу национальным героем. И возглавите дело. А? А то чего ж на побегушках. Такой джигит и на побегушках. Пора уже самому того… Давно пора. Может быть ещё станете этим… Станете первым президентом И сламской республики. А, Тагир Казбекович? — Сосновский довольно рассмеялся. А Бахметов сразу вспомнил о старшем лейтенанте Первенцеве. Вот когда тот может пригодиться. Когда-то старлей убил одного чеченца. Убийство это было столь очевидным, что если бы Тагир дал ему ход, то Первенцева неминуемо бы ждал расстрел. Но Бахметов замял дело. Во-первых, чеченец сам давно напрашивался, был злой, как черт. Во-вторых, жаль было терять такого классного бойца, каким был Первенцев. И вот теперь, кажется, настало время старлею заплатить по счетам. Тагир был уверен, что тот сделает все в лучшем виде. У него даже стали вырисовываться контуры предстоящей операции. — Хорошо. Я согласен, — сказал он. — Вот и замечательно! — воскликнул Сосновский и запотирал ручками. — Это дело надо того… Отметить надо, ага. Пойдемте есть шашлык, Тагир Казбекович. — Он вскочил с дивана и шустро побежал к двери. Бахметов последовал за ним.

И все было бы именно так, как намечалось, если бы не этот Кольцов. Именно из=за подполковника мастерски сработанная операция прямиком полетела псу под хвост. Бахметов встал, включил свет. Часы показывали час ночи. Куда же запропастился его правая рука Реваз Салигеев со своими парнями. Полтора часа назад он дал им задание доставить к нему Первенцева. Если же тот окажет активное сопротивление, то они должны его убить. Окончание провалившейся операции проводилось по намеченному плану. Еще днем Салигеев убил заведующего оружейкой Тофика Батоева. Это должно было беспорно свидетельствовать о виновности Первенцева, ценой убийства Батоева, завладевшего винтовкой с оптическим прицелом, Кстати, винтовку эту с отпечатками пальцев старлея в последствии обязательно обнаружат в расселине скал. А теперь предстояло умереть грязному гяуру русскому, поднявшему руку на самого босса. Однако, что-то определенно случилось, если Реваза до сих пор нет. Бахметов заметно встревожился. В это время он услышал за дверью шаги своего верного помошника. Ну, наконец-то! Дверь распахнулась. В комнату стремительно вошел Салигеев. По его виноватому и встревоженному лицу Тагир сразу понял, что случилось что-то непредвиденное. Спросил: — В чем дело? — Первенцева нигде нет, — ответил Реваз и развел растерянно руками. — То-есть, как это — нет?! Он что, испарился?! — закричал Бахметов. Дело обретало скверный поворот. — А шут его знает. Может и испарился. Мы все вокруг обшмонали. Как сквозь землю. — Не молоти чушь! — взвился Тагир. — Плохо искали. — А ты на меня не кричи, да? — крепко обиделся самолюбивый и вспыльчивый Салигеев. — Я тебя предупреждал, что добром это не кончится. В это время в дверь деликатно постучали. Бахметов с Салигеевым недоуменно переглянулись — кто бы это мог быть в столь поздний час? Дверь медленно открылась и в проеме повился подполконик ФСБ Павел Иванович Кольцов. — О чем спорим, господа? — спросил он с улыбкой. — Может я смогу разрешить ваш спор? И Бахметов понял, что подполковник в курсе всего того, что случилось. Только этим можно было объяснить его ночной визит. Он горячо прошептал на ухо Реваза: — Кровь из носу, но найди мне Первенцева живого или мертвого. Лучше — мертвого. Понял? — Понял, — прошептал в ответ Салигеев и пулей выскочил из комнаты. Кольцов тем временем по хозяйки уселся в кресло и, насмешливо глядя на Бахметова, сказал: — Ну, рассказывайте, Тагир Казбекович, как вы дошли до жизни такой?

Глава вторая: Говоров. Помощник.

Кто же мог предположить, что моя пассия воспылает столь безумной страстью, что даже забудет о культе своего неподражаемого тела и будет так расточительствовать им, требуя от меня адекватных действий. Моя энергетика трещала по всем швам, а физические силы нуждались в пополнении, причем, очень срочном. Иначе скоро буду походить на ипохондрика, качаемого ветром. Поэтому на очердное требование Окуневой — немедленного переезда в её трехэтажный Эдем, я ответил категорическим отказом, облачив его в более или менее приемлимую форму. Майя обрела дурную привычку — после каждого моего грубого слова впадать в прострацию, а то и лишаться чувств. — Любовь моя, — сказал я, равнодушно гладя её роскошное тело, — мы с тобой погрязли в неге и праздности. А ещё древние греки говорили: Оциа дант вициа (праздность рождает пороки). А потому, чтобы не деградировать до уровня двух влюбленных шимпанзе, нам с тобой надо срочно заняться делом. — Работа — не волк… — с дурацким смешком начала она, пытаясь превратить мои серьезные намерения в глупую шутку. Очень не хотелось ей менять стиль жизни. Но я самым решительнешим образом её перебил. Сказал строго: — Майя, я удивляюсь твоей несерьезности и безответственности. Еще Ромэн Роллан однажды заметил: Когда в жизни нет иной цели, кроме себялюбивого счастья, жизнь вскоре становиться бесцельной. — Дурак он — твой Роллан, — безапелляционно заявила она. — Все философы были импотентами, потому и говорили всякую чушь. — Он писатель. — Писатели — тоже. Ну их к шутам. Поцелуй меня, Макс. — И её губы сладострастно потянулись к моему усталому телу. — Нет, нет и нет! — решительно отверг я её очередные притязания, вскавая с кровати и натягивая брюки. — Вам, мадам, не сбить меня с пути добродетели. Твой патрон ждет от меня решительных действий. И я докажу, что он сделал правильный выбор. — Я тобой горждусь, Макс! — Окунева нехотя встала, накинула на голое тело халат. — Но только как ты раздобудешь этот договор? Мне кажется, что это невозможно. Я очень удивился её словам. Значит, она не такая уж пешка, как я думал прежде, если посвящена в суть моего разговора с Потаевым. Это надо будет учесть в дальнейшем. — Секрет фирмы, — подмигнул я. — Я моя фирма, как известно, веников не вяжет. Понятно? — Понятно. Пойду заварю кофе. На прощание я, посмотрев на часы, сказал деловито: — Увидемся в пятницу. — Как?!! — задохнулась она возмущением. — Ведь это целых три дня?! — Вот именно. Это как раз то время, чтобы эквам сэрварэ мэнтем (сохранить ясный ум) и подумать над высказыванием — ад когитантум эт агэндум хомо натус эст (человек рожден для мысли и действия). — Макс, ты разбиваешь мое сердце, — закапризничала она. — Я не переживу этих трех дней! — Ты уж постарайся, милая. Но на всякий случай напиши на мое имя завещание. Так будет спокойнее и тебе, и мне. — И направился к выходу. — Нахал! — услышал за своей спиной. С этим я и покинул её особняк, думая о том, как бы мне поделикатнее отделаться от этой Наяды. С моими внешними данными, о которых я говорил ранее, и умственными способностями, в коих наблюдательные читатели уже успели убедиться, да к тому же, что очень немаловажно, со знанием латыни, ваш покорный слуга мог рассчитывать и на более приличную партию. Интересно, есть ли у Потаева дочка? А что, союз крутого мафиози и не менее крутого контрразведчика мог бы привести к очень даже неплохому симбиозу. Но это потом. А сейчас мне нужно думать исключительно о деле. Я шел на встречу с любимым зятем своего шефа Веней Архангельским. Из этого симпатичного маменькиного сынка я решил сделать своего верного помощника, или, говоря официальным языком протоколов, — завербовать, произвести на свет нового агента ФСБ, каким когда-то был сам, а проще говоря — стукачка-с. Да-с. Более того, я вознамерился с ним подружиться и поддерживать наши отношения до тех самых пор, когда высокий суд не разведет нас по разные, так сказать, стороны баррикады. Я, лично, очень бы этого хотел. Дело в том, что любимому тестю Вени Архангельского Танину было невдомек, что его зять ещё полгода назад продал его и весь их Высший экономический союз со всеми потрохами. Если бы ему кто об этом сказал, то он бы наверняка сильно расстроился, а у Вени возникла бы после этого масса проблем. А если бы об этом узнали члены вышеназванного Совета, то он мог разом и навсегда избавиться от всех проблем. Хотел этого Архангельский? Уверен, что — нет. И эта уверенность поддерживала меня с тех самых пор, когда я решил служить сразу двум господам. Вениамин Маратович Архангельский был пай-мальчиком. Во-первых, — очень воспитанным и вежливым. Самым распростарненным в его богатом лексиконе было слово извините. Было заметно, что извиняться доставляет ему большое удовольствие. Во-вторых, — очень образованным и начитанным. Он не только знал назубок таблицу Менделеева или теорию относительности Энштейна, но и мог полчаса кряду читать стихи Робиндраната Тагора или дядюшки Гомера. В-третьих, — был очень исполнительным и обязательным. Эти качества особенно нравились его тестю. И, наконец, в-четвертых, — был настолько серьезен, что начинал улыбаться моим плоским шуткам тогда, когда другие переставали смеяться. Словом, он обещал быть классным агентом. Как человек слабохарактерный, он быстро поддался моему обоянию и теперь смотрел на меня, как невинная девушка на отставного гусара — робко, боязливо и восторженно. Мое предложение встретиться, сделанное в обстановке строжайшей секретности, было вопринято им с таким воодушевлением и этузиазмом, что мне невольно стало его жаль. Бедный Венечка-Бенечка, он даже представить не мог какой удар готовит ему его кумир, пребывая пока в том счастливом состоянии, когда яркие мечты бегут далеко впереди серой и унылой действительности. Я на мгновение представил — какая ожидает его дорога назад, и содрогнулся. Нет, не хотел бы я оказаться на его месте. Очень не хотел. Ровно в десять ноль ноль я подходил к кафе Интим. Клиент уже сидел за столом в дальнем углу зала. Увидев меня, вскочил и, радостно светясь симпатичным лицом, побежал на встречу. Поймал мою руку мягкими и нежными цыплячьими ручками, принялся энергично трясти. — Здравствуйте, Максим Казимирович! Очень рад вас видеть! — проговорил он так, будто сделал открытие мирового значения. — Привет! — небрежно бросил я и, обведя зал подозрительным взглядом, строго спросил: — Хвоста нет? От этого вопроса Архангельский сильно растерялся. Лицо его выразило явное недоумение. Он никак не мог понять о чем же таком я его спрашиваю. Даже оглянулся себе за спину. По всему, он был совсем незнаком с языком штатных агентов контрразведки. Но ничего, очень скоро это слово прочно и навсегда войдет в его лексикон. Это я могу ему обещать и даже где-то гарантировать. — К-кого, п-простите? — От волнения Вениамин даже стал заикаться. — Киллера, филёра, мента? — Шутите? — с надеждой в голосе спросил он. — Какие могут быть шутки! — возмутился я. — Вы, Вениамин Маратович, принимаете меня за кого-то другого. Уверяю вас. В жизни не был так серьезен. Архангельский сильно струхнул. Побелел лицом. Глаза сделались испуганными и несчастными. — Вы в этом смысле… А почему, собственно… Извините, но я как-то не обратил внимания. Я ещё раз внимательно обозрел зал, сказал успокаивающе: — Похоже, чисто. Мы прошли к столу, сели. — Извините, Максим Казимирович, но я позволил себе смелось сделать заказ, — сказал Вениамин. От пережитого им только-что волнения его правый глаз заметно косил. — Очень хорошо, — одобрил я его инициативу. — И чем же мы будем пополнять биоэнергетический запас организма? — Простите, но здесь такой бедный выбор, — ответил он разочарованно. — Я заказал осетрину, салат Оливье, купаты, телятину с грибами и бутылку сухого Мартини. Слышали бы тебя сейчас, дорогой, бастующие учителя. Они бы уж точно не одобрили бы твой выбор, — подумал я, но вслух сказал небрежно: — Сойдет. У меня есть предложение — перейти на ты. Ведь мы почти ровестники. Сколько тебе? — Двадцать пять. — Ну вот видишь. А мне двадцать шесть. Ты не против? — О, да! Я с большой радостью. — Как поживает Валентин Иванович? Все также благодушен и беспечен? Все также верит в правоту своего дела и мечтает занять пост министра финансов в новом правительстве? Глаза Архангельского беспокойно забегали. Кажется, он начинал уже догадываться об истинной причине нашей встречи, обставленной таинственностью и секретностью. — А откуда вы об этом узнали? — осторожно спросил он, ещё больше кося. — Вениами, мы ведь с тобой договорились! — почти искренне возмутился я. — Извини. Откуда тебе об этом известно? Я не решился отказать себе в удовольствии потянуть паузу. — О чем? — Ну, об этом? — Правительстве что ли? — Да, — кивнул Архангельский. — И о том, что Валентин Иванович мечтает занять пост министра финансов? — Дорогой друг, в отрочестве я был занесен переменчевой судьбой на северо-восток США в штат Огайо, где служил послушником в местном аббатстве. Отец настоятель Максимилиан Дальский, мудрый, надо сказать, был человек, часто говорил нам: Дети мои, не пытайтесь выглядеть умнее, чем вы есть на самом деле. Не старайтесь перехитрить самого Бога. Все ваши попытки тщетны. Ибо нет ничего тайного, чтобы не стало явным. С тех пор я всегда следую заветам мудрого Максимилиана. Надеюсь, ты понял, о чем я хочу сказать? После моей речи Архангельский почувствовал себя ещё более неуютно. У него даже руки занервничали, — быстро-быстро зашарили по столу, схватили для чего-то солонку, повертили, открыли пробочку и высыпали всю соль прямо на скатерть. Отчего Вениамин до того сконфузился и растроился, что едва тут же не разревелся, как худая девчонка. Отчаявшись дождаться от него ответа, я решил напомнить ему о своем существовании. — Так ты понял аллегорию моего рассказа? — Прости, но я что-то не совсем… К чему ты это? Извини! — Ну, зачем же ты так, Веня, — непринужденно рассмеялся я и погрозил ему пальцев. — Хитрован какой! Уж не собрался ли ты перехитрить самого Бога? Нехорошо! Я был о тебе лучшего мнения. Если до этого у Ахгангельского и оставались какие-то сомнения относительно моей информированности, то сейчас они полностью исчезли. Он понял, что уличен и надо сдаваться. — Это вам сказал Афанасий Ефимович? — жалко пробормотал он побелевшими губами. — Нет, об этом мне поведали менты, которым ты сдал всю верхушку, вкупе со своим любимым тестем. Что за наивный вопрос, Веня? Кто мне мог все это рассказать, как не мой приемный папан, воровской авторитет с симпатичной кличкой Туча. Для него было откровением прочитать в деле твой протокол допроса. Очень опечалил ты его этим, Веня. Очень. Он потом долго ещё из-за этого переживал. Да. Однако, если быть до конца откровенным, то никакого протокола допроса Архангельского в деле Ступы не было, а следовательно, тот ничего не знал о показаниях этого маменькиного сынка. Протокол этот был своевременно изъят из дела. Но об этом знал лишь очень узкий круг работников ФСБ. А потому, естественно, не мог знать Вениамин. Именно на этом и строилась моя вербовка нового ценного агента. Архангельский наконец не выдержал и горько расплакался. Сидел передо мной, такой жалкий, мокрый и разнесчастный, что я невольно ему посочувствовал. В нашей деревне Спирино о таких говорили — пакостливый, но трусливый. Ждал, пока он выплачет все, что его угнетало. Ждать пришлось долго. Официант принес заказ и принялся ловко выставлять на стол тарелки, горшочки, бутылку. — Я вот тут соль, — покаянно сказал Вениамин, указывая на белую горку соли и хлюпая носом. Официант страшно удивился. Создавалось впечатление, что клиент расстроился именно из-за этой просыпанной соли. — Ничего страшного, — успокоил он Венивамина, достал салфетку и смахнул соль на пол. — Приятного вам аппетита! — пожелал он нам и удалился. Наконец, Архангельский перестал плакать. Достал носовой платок, вытер лицо, высморкался. Спросил: — А почему Ступа ничего не сказал Валентину Ивановичу? — И никогда не скажет. Он питает к нам отцовские чувства. И потом, ни в его характере закладывать. — А вы… то-есть ты? — с надеждой спросил Архангельский. — Я — совсем другое дело, — ответил, жизнерадостно улыбаясь. У этого хлюпика не должно оставаться никаких иллюзий относительно своего будущего. — Видишь ли, Веня, я с детства завидовал таким, как ты, — обласканным судьбой и состоятельными родителями. И обида эта до сих пор не прошла и занозой сидит в сердце и требует отмщения. Поэтому, извини, но я тебя сдам с привеликим удовольствием. — Что же мне делать? — спросил Вениамин, готовый вновь расплакаться. — Даже не знаю, что и посоветовать, — развел я руками. Выдержав должную паузу, продолжал: — Впрочем, есть тут у меня одна идейка. — Что за идея?! — ухватился он за мои слова, как голодная шавка за мясистую кость. — Если поможешь мне в одном деликатном деле, то будешь жить долго и счастливо. Это я тебе могу гарантировать. — Что я должен делать? — с готовностью отозвался Архангельским. Лицо его возбудилось и пылало теперь верноподданническими чувствами, а глаза сияли в сумерках беспросветных будней, как огни взлетно-посадочной полосы. Клент дозрел и был готов на предательство. Впрочем, ему не привыкать. Этот сукин сын обещал быть классным и очень ценным агентом. Точно. — Ничего особенного, Веня. Для тебя — сущие пустяки. Ты ведь пользуешься полным доверием тестя. Так? — Да. — И имеешь доступ в его кабинет в любое время дня и ночи? — Да. — А ключи от его сейфа у тебя есть? — Нет. Он мне их отдает лишь тогда, когда уезжает в длительную командировку. — Ясно. А достать их можешь? — Конечно. — Меня интересует договор с американской фирмой Боинг. Можешь снять ксерокопию? — Смогу, — убежденно проговорил Архангельский. — А каковы будут последствия? — Скорее всего, договор этот расстроится. Тебя это волнует? — Еще бы. Ведь я играю против своей же фирмы. — Не своей, Веня, а тестя. А это существенная разница. И потом, зачем тебе нужен этот маразматик. Мы создадим свою экономическую империюи и поставим на уши всю столицу. Пойдешь ко мне в компаньоны? — С радостью! — ответил Вениамин с воодушевлением, загораясь этой идеей. — Заметано. Мы заставим этих импотентов понять, что их время кончилось и пора уходить на покой — выращивать клубнику. Ибо наши молодые и сильные организмы нуждаются в пополнении витаминами. За нами будущее. Так будет. — Я наполнил бокалы вином. Провозгласил тост: — За сотрудничество! Выпили и принялись энергично осваивать осетрину и все прочее. Но когда эйфория несколько спала, Архангельский озабоченно сказал: — А что ты хочешь сделать с этим договором? — Опубликовать в прессе и тем самым разоблачить коварные планы твоего любимого тестя. — Да, но ведь тогда меня сразу вычислят. — Глаза его вновь стали по-коровьи печальными. — Не беспокойся об этом, сын мой. Он будет прежде всего опубликован в иностранных газетах. Это должно будет доказать, что утечка произошла там, а не у нас. Понял? — Ловко! — удивился Архангельский, тут же успокаиваясь. Вербовка агента прошла на редкость легко. Господи, прости мя грешного! Ни за себя стараюсь, терплю угрызение совести и моральные издержки. За державу.

Глава третья: Исполнение приговора.

Ночь. Темная. Сырая. Зябкая. Зыбкая. Тревожная. Жаркий душный май внезапно сменился холодным июнем. Зарядили дожди. Долбят и долбят по подоконнику нудно и монотонно, отдаваясь болью в висках. Будто молотком по голове, в натуре. Бр-р. Афанасия Ступу мучили бессоница и радикулит. Так собака прихватил, что спасу никакого нет, не вздохнуть, ни выдохнуть. Эх, ма! Была б шкура цела! — любил он говаривать в молодости. Все было нипочем. А уж в каких только переделках не пришлось побывать. Отлежится, залижет, как пес, раны и опять за свое. Вот все эти геройства молодости и вылезли ему сейчас боком. Стал походить на старую калошу — вот-вот развалится. Ну. Настроения никакого. Такая к груди клокочет злоба, что не дай Бог кому под руку подвернутся. Всю душу к шутам изглодала. Хочется забиться в какую-нибудь волчью нору и повыть на весь сучий свет, выпростать душу. Столько в ней всякого дерьма накопилось, что на десятерых хватит. Не жизнь — пытка. Тоска зеленая! Профукал он жизнь, спалил под чистую. Факт. Оглянешься назад, а там сплошной смрад и пепел. Кругом один. И скучно. И грустно. И некому руку подать. Точно. Никогда не думал, что одиночество такая убойная штука, так измочалит и душу, и тело. А ведь когда-то он гордился, что сам по себе, как одинокий волк — ни от кого не зависит и никому ничего не должен. Дурак! Нашел чем гордиться. Сейчас бы он все отдал, чтобы рядом был такой парнишка, как Витек Аббат. Такой крутой малый, такой насмешник. Ну. Полюбил его Туча, сердцем прикипел. Сколько не уговаривал Танина отпустить Аббата с ним в Новосибирск, тот уперся, что баран — ни в какую. Козел! Кто бы мог подумать, что этот вонючий хорек наберет такую силу. Ведь ещё каких-то девять лет назад Танин был уже, можно сказать, покойником. Если бы ни он, Ступа, давно бы превратился в дерьмо. В то воемя Танин был в столице коммерсантом средней руки — имел оптовую базу и ряд торговых точек. Однажды один из его клиентов сильно его нагрел, расплатившись фальшивыми долларами. До того Танин переживал этот случай, что, видно, от горя разум помутился. Когда к нему пришли рекетиры за очередной данью, подсунул им фальшивые доллары. Это было его роковой ошибкой. Таких вещей рекетиры никому не прощают. Через пару дней они вновь объявились, уделали его, как Бог черпаху и заявили, что если не отдаст им все свое имущество, то примет мученическую смерть. Танин понял, что страшного конца ему не избежать при любом раскладе. Вот тогда-то он и вышел на Афанасия Ступу. Тот до сих пор не может понять, чем этот жадный фраер тронул его каменную душу, но только отмазал его от рекетиров. С тех самых пор они и скорешились. За эти девять лет Танин стал таким крутым боссом, в такую, гад, силу вошел, что стоит ему только пальцем пошевелить, как от него, Ступы, мокрого места не останется. А на Аббата Танин сам виды заимел — это Афанасий сразу понял. Потому и уперся отпустить парня. Но ничего, сделает Ступа здесь дело и вернется в Москву. И заживут они с Витьком. Будь здоров, как заживут! Он сделает все, чтобы парень ни в чем не чувствовал недостатка. Женит его на какой-нибудь красивой и ладной девке и нарожает она Ступе внуков. И до того сладкие эти были мечты, что даже боль в пояснице поутихла. Так хотелось остаток дней провести в кругу дорогих и близких ему людей. Так хотелось, что… А! Что об этом говорить. Слил он свою жизнь прямиком в унитаз. Дураком был. Думал всю жизнь прогарцевать. Вот и отгарцевался. Закроешь глаза, пытаешься вспомнить что-то хорошее, доброе. А вспомнить нечего. Всплывают в сознании пьяные кутежи, шальные деньги, пересылочные тюрьмы, этапы, лагеря, крик надзирателей да лай свирепых псов. Эх, ма! Разве ж это жизнь. Тошно! Так бы и вывернул себя всего наизнанку и долго бы полоскал в горной холодной и звонкой речке, что всю злобу черную, всю дрянь смыть к шутам. Слишком трудно все это в себе носить. Тело стало дряхлым совсем. Ноги от тяжести подгибаются. Неужели же вот для этого он и заявился на свет? Ну отчего такая сволочная жизнь?! У-у, суки! Витек! Сынок! Где ты? Как ты? Изболелась, истосковалась душа от тоски по тебе! Свидятся ли? При такой-то работе все может случится. Приперла жизнь-подлюка прямиком в угол. Жалко вдруг стало себя до зубовного скрежета. Эх, ма! Была б шкура цела! А тут ещё дождь долбит и долбит, будто дрыном по голове. Афанасий встал, включил свет. Два часа. Закурил. За стенкой раздался тяжелый простуженный кашель Колоды, бессвязное бормотание. Неспойно спал кореш. Вчера он приволок список стукачей ментовки. Ступа едва глянул в него, и чуть не прослезился. Кто бы мог подумать, что эти вот ходят в шестерках у начальников. Особенно поразило Тучу, что в этом списке был Хват, с которым он сам ни раз ходил на дело. Скурвился значит братан, ментам продался. Вот сука! С Хвата он и решил начать. На сегодня на два часа назначил сходку авторитетов. Там все и решат. В воровском мире многое изменилось. За время отсутствия Тучи некоторые валеты умудрились выскочить в тузы и теперь с ними приходилось считаться. Однако, авторитет Ступы до сих пор был непререкаем. К тому же, он был представитем центра. Предложение Тучи организовать вместе с крутыми свою систему безопасности было многими воспринято без особого энтузиазма. Но, после довольно продолжительных дебатов, вынуждены были согласиться. Все понимали, что воровская вольница закончилась. Ей на смену пришла мафия со своими правилами игры. Она не терпела разброда и шатаний, проповедовала железную дисциплину и беспрекословного подчинения личных интересов корпоративным. Многие в законе, такие, как Ступа, это давно поняли и добросовестно на неё пахали. Остальным приходилось это понять сейчас. Иначе поезд уйдет и трудно в него будет запрыгнуть на ходу, не угодив под колеса. Сообща легче будет установить тот порядок, при котором всем будет хорошо. Всем, кроме остальных. Ха-ха-ха! А тем так и надо. Сходку решили провести за городом на берегу Обского водохранилища на территории так называемого солдатского пляжа. Там предприимчивые мужики построили летнее кафе, танцевальную веранду, организовали сервиз по высшему разряду. Место это стало очень популярным среди золотой молодежи. Организаторы сходки Урюк и Длинный обещали приличную равлекаловку. Заплатив большие бабки за аренду кафе, они удалили из него всех чужих, выставив на васоре более двух десятков блатных.

Ровно в два часа четырнадцать самых видных авторитетов Новосибирска сидели за длинным столом в помещении кафе. Во главе стола восседал Афанасий Ступа. Здесь же в ближнем от входа углу сидел Семен Чистилин по кличке Хват, мужик лет сорока с хвостиком, худой, жилистый с некрасивым горбоносым лицом, нервно грыз ногти, из-под лобья воровато зыркая на присутствующих. Поначалу, когда ему сказали, что его вызывает Туча, он подумал, что авторитет вспомнил о старом кореше и решил отметить с ним встречу и очень этому обрадовался. Теперь он понял, что на подобный сходняк просто так не вызывают. Долго шарил в своей памяти — что сделал не так и чем провинился, но ничего серьезного вспомнить не смог. По косым неприязненным взглядам авторитетов, он понял, что готовиться надо к самому худшему. От страха у него тряслись все поджилки. Непрятно сосало под ложечкой. Тошнило. — Ну, что, Семен, рассказывай, — сказал Ступа, мрачно глядя на бывшего подельника и поводя эдак шеей. Жест этот был хорошо знаком Хвату и говорил об очень серьезных намерениях пахана. Нервная дрожь, мучавшая Чистилина, теперь вырвалась наружу. Затряслись руки, ноги, затучали зубы. И как не пытался их унять Семен, ничего не получалось. — А чего рассказывать-то, Туча? — жалко и противно проскрипел Хват. — Я что-то не могу взять в толк. Не выдержав, из-за стола вскочил руководитель Калининской группировки Владимир Чепурной по кличке Кряк и, вихляясь тощим телом, истошно завопил, брызжа слюной: — Ты кому врать, сука! Кому врать! А ну говори, падла, как ты корешей ментовке сдавал! Ступа неодобрительно на него посмотрел. Он не любил, когда его перебивали и путали планы. Очень не любил. Тем более, когда вот так вот — устраивали дешевые концерты. О Кряке он прежде даже ничего не слышал. Каким образом он умудрился выскочить в паханы? Нервный какой-то. Слабак. Мельчает народ. Мельчает. — Что за базар! — сказал Туча раздражено. — Разве я давал кому слова? — Это ты кому, Туча? — Кряк уставился на Ступу дурным свирепым глазом. Острый кадык на его длинной жилистой шее несколько раз дернулся вверх-вниз. — Это ты кому разборки, в натуре?! На Чепурного со всех сторон зашикали. Его приятель Князь потянул за рукав, зло прошипел: — Садись, дурак! Но Кряк был настроен очень воинственно и никак не желал угомониться. — Сидеть! — рявкнул Ступа, грохнув кулаком по столу. Чепурной вжал голову в плечи, зыркнул по сторонам, сел на место, сразу же присмирев. Туча вновь обратился к Чистилину: — Ты почему молчишь, Сема? Сказать что ли нечего, а? А тот и впрямь не мог произнести ни единого слова из-за сухости во рту. Язык распух и не повиновался, драл, что наждак, небо. Увидев на столе бутылку Карачинской, подскочил, схватил бутылку, открыл зубами пробку и прямо из горлышка всю выпил. Громко отрыгнул и, предано глядя на Ступу, проговорил: — Брехня это, Туча. Ты ж меня знаешь. Я честный вор и ментов не меньше вашего ненавижу. Не знаю, кто вам такую туфту притартал, но только это враки все. Вас на понт берут. Я ни за какие коврижки ментам не продамся. Тут опять возник этот припадочный Чепурной. Вновь вскочил и задергался сухим телом, заорал глашенный: — Сука!! Пасть порву! Зачем ты, сука, Тумбу, корефана моего, ментам сдал?! Это уже ни в какие ворота не влезало. Не сходка авторитетов, а драчка уличной шпаны получалась. Туча повел шееей, набычился, сказал двум амбалам, стоящим у дверей: — Парни, освободите нас от этого психа. Те подхватили Кряка под белы руки и потащили к выходу. Тот дергался, извивался в их руках хилым телом, истошно вопил: — Не сметь! Это вы кого, шестерки! Туча, не надо, не позорь. Гадом буду я больше не буду! — И видя всю тщетность своих попыток, неожиданно ляпнул: — Я прокурору буду жаловаться, в натуре! Что к чему! Если это была шутка, то довольно удачная — все рассмеялись. Ступа, смеясь вместе со всеми, махнув рукой, сказал: — Ладно, отпустите его, парни. Обретя свободу, Чепурной передернул плечами, приосанился и неожиданно наладил острым коленом одному из амбалов между ног. Тот крякнул от неожиданности, скорчился от боли. Авторитет воздел руки вверх, весело проговорил: — Все, Туча! Все! Сдаюсь! Без шухера. — И танцующей походкой вернулся на свое место, бормоча под нос: — Не долго музыка играла. Не долго фраер танцевал. Афанасий Ступа укоризненно покачал головой. Детский сад, право слово. Так серьезные дела на делаются. Посуровел лицом, вновь обратился к своему бывшему подельнику: — Что ж ты, Сеня, нам тут лапшу на уши? Нехорошо. Крутишься, как вошь на гребешке. Несолидно. Я был о тебе лучшего мнения. — Да правда это, Туча! — взмолился тот, падая на колени. — Христом Богом клянусь! Падлой буду! Туфта все это. Ты ведь знаешь, — я этих поганых фараонов всех бы к такой матери. — Рубашка на нем взмокла от пота и прилипла к телу. Лицо также было мокрым растерянным и несчастным. Смотреть на него было неприятно, даже противно. Экий, право слово, слизняк. Никак не ожидал Туча, что Чистилин окажется таким слабаком. Афанасий обвел присутствующих суровым взглядом, спросил: — Какие будут предложения? Все молчали, пряча глаза. — Ясно. Других предложений не будет? Авторитеты вновь промолчали. — Парни, — обратился Ступа к стоящим у дверей амбалам, — крикните Урюка. — Только без крови, — сказал Князь. — Не люблю. Хват понял, что сходняк вынес ему окончательный приговор, не подлежащий обжалованию. С ним приключилась самая настоящая истерика. Слезно, громко, хрипло и надрывно запричитал, паскуда: — Братки, пощадите!… Напраслину кто-то… Век свободы не видать! Чистый я! Верный!… Не убивайте, братки! В дверях появился Урюк — огромного роста и безобразно толстый узбек. Остановился у порога, выжидательно глянул на Тучу. Тот чуть заметно кивнул. Урюк достал из-за пазухи метровую витую веревку. Медленно приблизился в Хвату. Затем накинул веревку ему на горло и резко и сильно потянул за концы. Крик Чистилина оборвался каким-то клекотом. В наступившей тишине был лишь слышен хруст ломающихся шейных позвонков. Тело Хвата задергалось, затрепыхалось в сильных руках палача. Урюк отпустил один конец веревки. Тело казненного упало на пол ещё пару раз дернулось и затихло. Урюк наклонился, легко его поднял, положил к себе на бедро и вынес из кафе. Вся казнь заняла не больше двух минут. — Ну вот и все, — сказал Туча, глядя куда-то поверх голов. — Так будет с каждым стукачем, предавшем интересы нашего братства. Один из стовших у дверей парней Сергей Пичугин по кличке Смурной чуть заметно усмехнулся. Если бы не менты, подсунувшие авторитетам дезу, то месте Хвата сейчас бы оказался он. От этой мысли ему стало не по себе, мороз прошел по коже. Спасибо ментам. Дай Бог им здоровья. Раздался шум, затем сухой стук упавшего стула — это потерял сознание, свалившись под стол Чепурной, вновь развеселив присутствующих. Герой! Духарился, духарился, а как до дела дошло — отключился. Его извлекли из-под стола, привели в чувство. Он очень сконфузился. И чтобы хоть как-то оправдаться перед авторитетами за свою слабость, проговорил: — Это у меня от духоты. Душно тут. — Колода! — крикнул Ступа. Из двери, ведущей на кухню, вышел друг Тучи Миша Утехов. Остановился у стола. Выжидательно глянул на босса. — Раздай мужикам списки, — распорядился Афанасий. Тот достал из внутреннего кармана пиджака списки платных агентов милиции и раздал их авторитетам. — А им можно верить? — спросил Борис Кондратьев по кличке Кондрат — руководитель самой крупной в городе левобережной группировки, ознакомившись со списком. — Как самому себе, — ответил Туча. — Разберитесь со своми суками. Начиная новое дело, мы должны быть чистыми. А теперь, мужики, пойдемте на воздух, перекурим. Парни обещают отменный обед. — А что будет с трупом Хвата? — спросил Князь. — Утопят в море. Собаке — собачья смерть, — ответил Ступа, вставая. Возвратившись в город Афанасий позвонил из автомата по знакомому телефону и кратко сообщил о состоявшейся сходке и о принятых решениях. — Слежки не заметили? — спросил босс. — Нет. Все было чисто. — Хорошо. Отдыхайте. — А что дальше? — Действуйте по утвержденному плану. — Понял. — Ступа повесил трубку. Доехав до дома Колоды, он с трудом поднялся на четвертый этаж. Ноги были ватными и плохо повиновались. Голова гудела. Бессонница, подлюка, окончательно доконала. Едва дотащившись до кровати, он лег и моментально вырубился. Через пару часов он проснулся от ощущения какой-то тревоги. В комнате сгущались сумерки. За стеной работал телевизор. Ступа вспомнил события сегодняшнего дня. Все вроде нормально. Но ощущение тревоги не проходило. Что за черт! В чем дело? Жалко было Хвата? Как-никак они с ним ни одно крутое дело провернули. Нет, не то. Жалеть кого бы то ни было, он уже давно разучился. Тогда, что же? Туча встал, включил свет. Закурил. Долго в глубоком раздумье сидел, уставившись в одну точку. Затем постучал в стену. Через минуту в комнату вошел Миша. Спросил: — Звал? — Миша, у тебя в ментовке есть надежный парень? — В Октябрьском управлении есть один старлей, А что? — Он может проверить наш список? — Вот те раз! — удивился Колода. — Так ведь ты утверждал, что он надежный? — Так может или нет? — раздраженно спросил Афанасий. — Откуда я знаю, — пожал плечами Утехов. — Можно попробовать. — Это надо срочно. — Хорошо. Сделаю.

Глава четвертая. Иванов. Дела сердечные.

На субботу и воскресенье забрал Верочку из интерната. Решил устроить дочке праздник. Да и самому надо было хоть немного отвелечься от дела, а то уже голова стала пухнуть. Хотя совсем отвлечься вряд ли удастся. Такова профессия следователя — где бы не был, чтобы не делал, но мысли постоянно крутяться вокруг да около дела. Черт знает что такое! В субботу с утра поехали в зоопарк, расположенный на территории бывшего Ботанического сада. Здесь я оказался впервые и был приятно удивлен обилием цветов, порядком, просторными вольерами. Зверюшки здесь чувствовали себя очень даже комфортно. К своему стыду, о существовании многих из них я даже не догадывался. Недаром наш зоопарк считается одним из лучших. В старый, что напротив Центрального рынка, тесный и убогий , я даже пацаном не любил ходить — это было натуральное издевательство над братьями нашими меньшими. Здесь же совсем другое дело. Верочка была в восторге. Особенно её очаровали три маленьких львенка. И она ни в какую не хотела отходить от клетки. Один из львят, самый хулиганистый, ухватившись лапами за хвост степенно вышагивающего красавца льва, долго катался на своем бате. — Папа, папа, смотли! — указывала Верочка на львенка рукой и заливисто смеялась. Как же она поразительно похожа на мать. Даже смеется также. При этом воспоминании внутри поднялась душная волна, подступила к горлу. Стало трудно дышать. Нет, мне уже никогда не оправиться от этой утраты. Наконец, льву надоело таскать сына за собой, он повернулся и так рыкнул на него, что тот, поджав хвост, поспешил с своим братьям. И тут я увидел чету Красновых с младшим киндером и… Ладони у меня разом вспотели от волнения, а ноги задрожали от страха. Вместе с ними была Светлана Козицина. Надо срочно отсюда линять, пока не заметили, — первое, что пришло мне на ум. Но было уже поздно. Щерясь в тридцать два зуба Михаил приветливо махал мне рукой. Старый интриган! Лишь он один знал, что я сегодня утром иду в зоопарк с Верочкой. Он и подстроил мне подлянку. Точно. Доброхот! То Ленку мне все навяливал. А сейчас вот на Светлану переключился. Все устраивает мое счастье. Но ничего, это ему ещё выйдет боком. Ага. И что им всем от меня нужно? Завидуют моей свободе? Нет, завидовать здесь особенно нечему. От этой самой свободы порой хочется волком выть. Просто от щедрости души и широты натуры друзья хотят мне помочь. Что же в этом плохого? Видно, я действительно представляю собой довольно унылое зрелище. Да, но Светлана… Еще подумает, что я специально подстроил эту встречу. Ситуация! А Мишка-то, Мишка! Хорош гусь, нечего сказать! Хоть бы предупредил. Впрочем, нет, тогда бы я вообще сюда не пошел. Факт. Ну, ты, блин, даешь! — услышал я возмущенный голос Иванова, — Не ты ли сам мечтал вот о такой вот встрече? Да, но не в присутствии же стольких свидетелей. И потом, что я ей скажу? Скажешь, что любишь. Ха! Не смеши Москву лаптями. Представь, как мы будем выглядеть рядом. Очень будет красивая пара. Ага, Как юная Терпсихора и Кащей Бессмертный. Дурак и не лечишься! Презренный трус! Я не трус, но я боюсь, — решил отделаться дебильной шуткой. Да пошел ты куда подальше, юморист занюханный! — в сердцах проговорил Иванов. — Ему хочешь помочь, а натыкаешься на сплошной дебилизм. Разбирайся, как знаешь, кретин! — Сережа! Вот неожиданная встреча! — воскликнул Краснов, разыгрывая удивление. Подошел, протянул для приветствия руку. — А я Валетине говорю: Вон Сережа, а она не поверила. Представляешь?! — все ещё не переставал удивляться Михаил. А таких хитрущих глаз я у него отродясь не видывал. Артист из погорелого театра. — Убью! — едва слышно прошептал я, пожимая ему руку. — Здравствуйте! — громко поздоровался с остальными. — Вы никак даете здесь бесплатные концерты. Ну, с моим другом все ясно. Он с одинаковым успехом может быть как клоуном, так и иллюзионистом — вытаскивать за уши на потеху публики очередной сюрприз. Валюша, ясное дело, ему ассистирует. А вы, Светлана Анатольевна, надеюсь, выступаете с сольным номером? — Да, с сольным, Сергей Иванович. Здравствуйте! — сказала Козицина, покраснев словно девочка, застигнутая врасплох за подсматриванием в замочную кважину комнаты родителей. Вероятно, чтобы скрыть смущение, она подошла к Верочке, присела на корточки и протянула ей руку: — Здравствуй! — Здласьте! — Верочка, улыбаясь, протянула ей обе руки. — А я тебя знаю. Ты — Верочка. Правильно? — Дя, — очень удивилась дочка. — А меня зовут тетей Светой. — А тама, — Верочка указала рукой на львят. — Один… — Она повернулась ко мне. — Папа, как его? — Львенок. — Тама один львенок как уцепится за хвост вот тому больсому. — Льву, — подсказала Светлана. — Ага, — кивнула Вера. — Как уцепится. А тот как потасит. А потом как залычит. А этот как убежит. — Замечательно. Это он наверное испугался своего строгого папу. — Ага. Испугался, — согласилась Верочка. А мы стояли и, слушая их диалог, улыбались. А Миша демонстрировал окружающим и в первую очередь мне свой великолепный толстый большой палец. А я ему уже был благодарен и за эту неожиданную встречу, и за эту нежданную радость. Замечательный он все же мужик, — мой друг Миша Краснов. Меня вновь посетила надежда. И стало мне с ней тепло и комфортно жить на белом свете. А жизнь постепенно наполнялась смыслом. Нет, прав этот зануда Иванов. Тысячу раз прав. Презренный я трус. Трус и слюнтяй, каких свет не видывал. Откуда это неверие в собственные силы? Сегодня или никогда! Сегодня же сделаю ей предложение. Обязательно и всенепременно. А вдруг? Вот опять. Это уже патология. Никаких — вдруг. Во всяком случае будет хоть какая-то определенность. И исполненный решимости и даже где-то по большому счету отваги, я подошел к Светлане и, глядя в её прекрасные глаза, сказал: — Я очень рад нашей встрече, Светлана Анатольевна. — Я — тоже, — зарделась она, будто маков цвет. — Я тоже рада, Сергей Иванович. А надежда моя прямо-таки задохнулась от радостного возбуждения. Сегодня у неё был исторический день — она могла воплотиться в нечто реальное. Поживем — увидим. Верочка протянула Светлане руку и скомандовала: — Пойдем. И, взявшись за руки, они неспеша пошли по аллее. Мы двинулись следом, любуясь их красотой и грацией. И, глядя на них, ликовала моя душа. И ей уже тесны были рамки моей усталой, измочаленной жизнью оболочки. И, покинув её, она теперь стремительно летела в бескрайнем пространстве, захлебываясь от восторга. А навстречу ей неслись крупные, яркие и мохнатые, будто серебряные ежи, звезды. И пролетая мимо каждой, душа поверяла им о великой радости бытия. И я понял, что она у меня ещё в подростковом возрасте. И это её несоответствие бренному телу меня удивило и даже несколько опечалило — такая солидная оболочка, и такая несолидная душа. — Похоже, что они уже нашли взаимопонимание, — сказал Миша, кивнув на идущих впереди Светлану и Верочку. — Похоже, — ответил я с глупой улыбкой. — Нет, все же здорово я придумал! — не утерпел Краснов, чтобы не похвастать. — Здорово, — согласился я. — Но только как тебе удалось уговорить Светлану? Он посмотрел на меня, как на больного. — Ее и уговаривать не нужно было. Стоило лишь намекнуть, что будешь ты с дочкой, как тут же согласилась. — Врешь ты все, Мишка! Но только учти — за это твое вранье там, — я указал на небо, — с тебя спросится. — Дурак ты и не лечишься, — ответил мой друг словами Иванова. — Ни фига, блин, заявочки. Вы с ним стали говорить одними словами, — усмехнулся я. — С кем — с ним? — не понял Краснов. — С таким же придурком, как ты, — с Ивановым. — А-а! — понимающе протянул Михаил. — Очередная шиза? — Очередная, — вынужден был согласится. А потом все сидели в летнем кафе. Мы с Мишей ели шашлыки и пили пиво Сибирская корона. Женщины и дети ели мороженное. Все были довольны и счастливы. После чего Красновы вдруг вспомнили, что чего-то там не сделали дома и стали прощаться. А мы остались втроем и ещё долго гуляли мимо клеток и вольеров. Верочка не выпускала Светланиной руки. Видно, она очень скучала по женской теплоте и ласке. А зверушки смотрели на нас и загадочно улыбались. А глаза у них были добрыми и печальными. Такое впечатление, что о жизни они понимают гораздо больше нашего. Точно. У Светланиного подъезда я все-таки решился и сказал: — Светлана Анатольевна, выходите за меня замуж. А она неожиданно заплакала. К подобному развитию собитий я был совершенно не готов. Дело в том, что женских слез я боялся, как черт — ладана, а может быть и больше. Я настолько разнервничался, что уже готов был позорно бежать куда подаьше, когда вдруг услышал: — Я согласна, Сергей Иванович! И что вы думаете сделал я после столь замечательных слов? Обнял свою любимую? Нет. Сказал ей, как я безмерно счастлив? Ничуть не бывало. Я подхватил на руки Верочку и принялся её неистово тискать и бурно целовать, пока дочка не остановила меня и не напомнила, что она не целлулоидная кукла, а существо живое и нежное. — Папа, мне больно! — жалобно пропищала она. И я понял, что в избытке восторга мог очень даже запросто приченить любимой дочке членовредительство. Бережно поставил её на место. Светлана подошла ко мне так близко, что я даже сумел разглядеть у неё на носу несколько мелких чуть заметных конопушек. И это меня так обрадовало, будто сделал открытие мирового значения. Едва не заорал благим матом — Эврика!, но вовремя сдержался. Хорошо бы я выглядел, да? Она бы ко мне после этого всякое уважение потеряла. — Сергей Иванович, поцелуйте меня, — тихо попросила Светлана. Дурачина я, простофиля! Ведь все нормальные мужики именно с этого и начинают. Так то нормальные. А меня-дурака надо было ещё и уговаривать. И чтобы окончательно не потерять лица, я, не мешкая, прижался к её теплым, трепетным губам. Сидящие на скамейке старушки разом возбудились, зашипели, будто гремучие змеи, и принялись тут же нас обсуждать. Им сегодня явно подфартило — источники их вдохновения сами притопали. И не какие-то желторотые юнцы, а люди вполне солидные да ещё с ребонком. Бессовестные! Но я уже ничего не видел, не слышал и не замечал вокруг. Это был наш первый поцелуй. В голове что-то шумело, звенело и с тихими мелодичным звоном лопалось. Хотелось куда-то бежать и на её глазах совершить нечто очень замечательное, чтобы она могла мной гордиться. Жизнь, сделав третий виток, зачиналась заново. И я почувствовал такой мощный прилив сил и положительной энергии, что вновь обнял Светлану и поцеловал. Нет, кто бы и чтобы не говорил, а счастливый я человек, если разобраться. Здорово мне везет в жизни. Ага. Чем-то угодил я Боженьке. Праведной жизнью своей, наверное. Чем же еще? Ночью я долго не мог уснуть. Вспоминал прекрасное Светланино лицо и все никак не мог поверить, что она согласилась выйти за меня замуж. Я всегда считал, что она заслуживает большего. Перелистывал в памяти страницы прожитой жизни. Несмотря ни на что, она у меня удалась. Лишь боль утраты дорогих мне людей: мамы, Кати, Олега Цветаева, Лени Шабаева и других славных парней не дает покоя. Так порой прижмет, что Божий свет кажется с овчинку. Но если верить достоверным источникам, то я их не потерял, а лишь на время расстался с ними. Настанет время и я обязательно с ними встречусь. Очень хочется в это верить. Так будет. Непременно. А пока… А пока надо очень постараться, чтобы им там не было за меня стыдно. Я не заметил, как уснул. А утром я вспомнил, что за весь вчерашний день ни разу не подумал о деле. Вот те раз! Все моя система жизненных координат летела к чертовой матери. Хотел было восполнить упущение. Не получилось. Не до этого было. Сегодня мы со Светланой договорились повести Верочку в Центральный парк, а потом в недавно открывшийся Театр кукол. День прошел замечательно. А вечером Светлана осталась у меня, надеюсь, на всю оставшуюся жизнь. Маэстро, туш! Нет, лучше сыграй нам, дружище, лунную сонату Беховена. Душа требует чего-нибудь этакого, возвышенного.

Глава пятая: Беркутов. Неожиданный поворот.

Итак, я, фигурально выражаясь, решил взять за жабры Тагира Бахметова и сделать из него агента ФСБ. Мало мне, видите ли, было босса. Вот таким я чувствовал себя крутым и самоуверенным. Отдав кассету с записью разговора с Первенцевым Рощину и предупредив, что её нужно хранить, как зеницу ока, и оберегать от любопытных глаз, как любимую девушку, я вышел из дома и потопал к штабу, где проживал мой будущий агент. Ночь была тихой и прохладной. На черном небе, как гроздья винограда, висели крупные, начищенные до ослепительного блеска, будто вышедшие на парад, звезды и тонкий серп нарождающейся луны. Внизу, в долине опиумного мака, стелился белый туман. Я шел по улице и мои шаги гулко отдавались в ночной тишине. Большинство домов уже спало беспробудным сном, равнодушно взирая на меня темными провалами окон. А где то там впереди в высоком тереме сейчас лежит в своей постели моя любимая и думает обо мне. И так мне стало от этой мысли хорошо на душе, так захотелось сделать что-нибудь замечательное. — Никто не сравнится с Матильдой моей! — взорвал ночную тишину мой жизнеутверждающий голос. Мне ответила криком какая-то ночная птица да залаяли собаки. Светочка, любовь моя, этот подвиг я посвящаю исключительно тебе! А вот и штаб. Окно квартиры Хозяина ярко светилось. Не спит архаровец, переживает не удавшееся покушение. Ему можно лишь посочувствовать. Однако, я очень сомневался, что сам Бахметов решился на подобное. За ним явно кто-то стоял. Определенно. Стоящий на посту у дверей абрек с лицом потенциального убийцы хотел было меня остановить. — Спокойно, джигит! — сказал я. — Мне нужно срочно к Хозяину по очень важному делу. Я был для него героем. Поэтому, после некоторого раздумья, он решил со мной не связываться. Сказал сердито: — Проходы! Я поднялся на второй этаж, отыскал дверь квартиры Бахметова, деликатно постучал, открыл и шагнул через порог. В комнате я увидел Бахметова и его первого помощника Реваза Салигеева. По их разгоряченным лицам понял, что они о чем-то спорили. Причем, разговор для обоих был неприятным. О чем спорим, господа?! — беспечно спросил я. — Может, я могу чем помочь? Появление приведения вызвало бы меньший эффект, чем мое. Их лица в считанные мгновения превратились в гипсовые посмертные маски, а устремленные на меня глаза выражали недоумение и мистический ужас. Это называется — не ждали. Первым опомнился Бахметов, наклонился к своему помощнику и что-то горячо зашептал ему на ухо. — Понял, — кивнул тот и выбежал из комнаты. Я сел в кресло, закурил и, насмешливо глядя на Бахметова, сказал: — Ну, рассказывайте, Тагир Казбекович, как вы дошли до жизни такой? Он усмехнулся, не спеша прошелся по комнате, сел в кресло напротив, развел руками и с легким смешком ответил: — Да вот так, как-то. Быстро он оправился от шока, вызванного моим неожиданным появлением. Быстро. Молодец. Его выдержке и самообладанию можно только позавидывать. Определенно. Похоже, он уже обо всем догадался. Что ж, тем лучше. Однако, я решил не спешить со своими разоблачениями. — И не мучит вас совесть за бесцельно прожитые годы? Не жжет позор? Нет? — Нет, не мучит, Павел Иванович, не жжет, — рассмеялся теперь уже по полной программе Бахметов. — А я бы на вашем месте уже давно бы сгорел от стыда, как бикфордов шнур. — Вот когда вы окажитесь на моем месте, тогда и поговорим. Мне эта игра в кошки-мышки уже начинала порядком надоедать. Пора было переходить к конкретике. — Нет уж, не уж. Тешу себя надеждой, что подобного со мной никогда не случится. Я никогда не сдаю своих друзей, а уж тем более… — Я — тоже. — Не понял? — Я тоже не сдаю своих друзей, а уж тем более. Никогда. — Бахметов провел по лицу рукой, как бы стирая с него веселье и беспечность. Серьезно и строго глянул на меня. — Если вы имеете в виду Руслана Татиева, то он никогда не был моим другом. — Вот даже как! — Да именно так. Он выскочка и краснобай. А этих качеств я терпеть не могу. — Отчего же тогда верой и правдой ему служили? — У меня не было иного выбора. — Не надо ля-ля, милейший. Выбор есть всегда. — Возможно. Но, когда я его делал, рядом, к моему великому сожалению, не было вас, чтобы подсказать, — усмехнулся Бахметов. Меня начинала беспокоить эта его уверенность и невозмутимость. Он явно что-то придумал. И это что-то не сулит мне ничего хорошего. Определенно. Надо постараться перехватить инициативу. — Как вы догадались, что мне обо всем известно? — Это было не так трудно. Мои парни не нашли Первенцева. Ваш визит ко мне свидетельствует, что вы нашли его раньше меня. Так? — Допустим. — Вы очень умный человек, Павел Иванович. Скажите, вы успели сообщить это Татитеву? — Нет. Решил пока переговорить с вами. Все будет зависеть от результатов этих переговоров. Если мы с вами придем, как говаривал бывший президент бывшей империи, к консенсусу, то Татиев может ничего не узнать. Бахметов закурил. Долго молчал, глядя в пространство, что-то обдумывая и решая для себя. Раздавил в пепельнице окурок, сказал с сожалением: — Это было вашей ошибкой, Павел Иванович. — Не понял? В это время дверь открылась и в комнату стремительно вошел Салигеев. Он был чем-то очень взволнован и, по всему, очень доволен. Подойдя к своему шефу, наклонился и что-то прошептал на ухо. — Очень хорошо, — кивнул тот. — Подожди за дверью. Салигеев вышел. — Вы кажется что-то хотели спросить, Павел Иванович? — обратился Бахметов ко мне. — В чем, вы считаете, была моя ошибка? — Ошибка? — переспросил Бахметов недоуменно, поглощенный своими мыслями. — Ах. ошибка… В том, что вы ничего не сказали Татиеву. — Это могло что-то изменить? — И очень существенно. А теперь вы лишились свидетеля, Павел Иванович. Очень сожалею. — Вы убили Первенцева? — догадался я. — Пришлось, — развел руками Бахметов. — Негодяй оказал при задержании сопротивление. Мы были вынуждены применить оружие. Справедливое возмездие настигло убийцу. Ха-ха-ха! — Это ничего не меняет. Его показания записаны на кассету. — Вот как! — делано удивился Хозяин. — Хорошо работаете, Павел Иванович. — Стараюсь. — Нечто подобное я предвидел. Кассета с вами? — Надо полагать, что вы пошутили, Тагир Казбекович. Только шутки у вас дурацкие, если не сказать больше. — Ну-ну, — мрачно проговорил Бахметов. — Только вам, Павел Иванович, не придется воспользоваться вашей кассетой. Очень сожалею. А я уже начал догадываться о его дальнейших планах. И мне стало совсем нехорошо. Идиот! Самоуверенный болван! Это называется — головокружение от успехов. Определеннно. Очень я себя не уважал сейчас. Очень. Костерил последними словами, но это мало помогало. Собрал в кулак остатки мужества, нарисовал на лице насмешливую улыбку. — Вы в этом уверены? — Больше чем, Павел Иванович. Больше чем, — вздохнул Бахметов. — Желаете знать, каким образом будут развиваться дальнешие события? — Сгораю от нетерпения и любопытства. — Что ж, извольте. Завтра труп Первенцева будет выставлен на площади для всеобщего обозрения. Будут предъявлены исчерпывающие доказательства его виновности в покушении на Татиева и в убийстве оружейника — в его комнате будет надена снайперская винтовка, похищенная им накануне из оружейки. Кроме того, он прямо признался в этом моим парням, пытавшемся его задержать. Вы внимательно следите за развитием сюжета? — Больше чем, Тагир Казбекович. Больше чем, — ответил я словами этого сукиного сына и, чтобы сходство было совсем полным, глубоко вздохнул. — А не знаете, о чем он ещё поведал моим парням? Этот вопрос свидетельствовал, что интуиция не обманула меня и на этот раз. Бахметов пытается все перевернуть, поставить с ног на голову и подставить меня. И по всему, это ему удастся. Определенно. — Теряюсь в догадках, милейший. Неужто он признался, что действовал по моему заданию? Глаза его выразили крайнюю степень удивления, но лицо продолжало оставаться насмешливо-снисходительным. — Вот именно, Павел Иванович. Вот именно. — Глупо, — пожал я плечами. — Архи глупо. Неужели вы рассчитываете, наивный вы наш, что в эту сказочку про белого бычка поверит здравомыслящий человек, каким является Руслан Татиев? Бахметов встретил мой вопрос беспечной улыбкой. Встал, прошелся взад-вперед по комнате. Ответил: — Определенно рассчитываю. Иначе бы не затевал все это. — Но ведь это глупо и не выдерживает никакой критики. Зачем же в таком случае мне нужно было его спасать? — Э-э, не скажите, Павел Иванович. Если над всем этим хорошенько подумать, то ваш поступок преследовал далеко идущие планы. — Вот как! Это уже интересно. — Еще как интересно. Блестяще разыграв сцену спасения Татиева, вы стремились сделать его обязанным вам своей жизнью. Нетрудно предположить, чем бы все это закончилось. — И чем же, позвольте полюбопытствовать? — А тем, что Татиев все бы вам выложил, как на тарелочке, — и о своих шефах, и о их планах. Ведь именно это вас интересует в первую очередь? Так? Я не ответил, сделав вид, что не расслышал вопроса. Ситация вытанцовывалась для меня — хуже не придумаешь. Слишком самонадеянным болваном я был и недооценил этого янычара с горящим взором. Контрразведчик гребанный! Со стыда можно сгореть. Определенно. И главное — не к кому апеллировать, — сам дурак. Бежал и падал — считал, что вытягиваю счастливый случай, а вытянул дубль-пусто. А впереди уже маячит страшная баба с косой. Надежда дожить до утра становится весьма проблематичной, если не сказать больше. Светочка, любовь моя, не повезло тебе, моя хорошая. Из стольких тысяч нормальных мужиков ты умудрилась выбрать самого бестолкового. Прости. Прости и прощай. Последнее слово меня отрезвило и разозлило. Неужели оно возникло в сознании того кондового мужика, отчаянного оптимиста Дмитрия Беркутова? Не верю! Тот и не в таких переделках вел себя достойно. А этого и мужиком стыдно назвать. Черт-те что и сбоку бантик. Чмо я последнее. Дубина стоеросовая! Чурка с глазами! Длинноносая деревянная кукла. Вот кто я такой. А ведь какой хороший намечался мужик. Ситуация — обхохочешься. Ну, нет, ещё не вечер, господин хороший, сучий ты потрох. Еще не вечер. Это мы ещё посмотрим — у кого будет бал, а у кого — детский праздник. Сотри со своего красивого и благополучного лица улыбку. Расчеши бороду, ублюдок, — в ней запутались твои заблуждения относительно меня. И я тебе это скоро докажу. Определенно. Не удастся тебе, стервятник, насладиться моим трупом. Мы ещё справим тризну на твоей убогой могиле. Это я тебе обещаю и где-то по большому счету даже гарантирую. Бахметов, не дождавшись от меня ответа, сказал: — Но все это, Павел Иванович, так сказать, цветочки. Самое интересное ждет вас впереди. И сама ситуация и наш разговор его явно забавляли. — Что вы говорите! — деланно удивился я. — Да вы, батенька, фантазер! У вас явная склонность к сочинительству. Не пробовали писать авантюрные романы? Нет? Думаю — у вас получится. — Жизнь, Павел Иванович, порой интереснее любого авантюрного романа. — Вот это вы совершенно верно и все такое. Очень правильно. Очень. Жизнь, она — ого-го. Сегодня ты кум королю и сват министру, а завтра — последнее ничтожество и дерьмо. Приличные люди не только здороваться, но даже плевать в твою сторону посчитают за оскорбление. Все так. Бахметов криво усмехнулся, вяло махнул на меня рукой. — Бросьте это, Павел Иванович. Меня подобными штучками не прошибешь. Нет. Вы мужественный человек и хорошо держите удар. Но, согласитесь, эту партию вы проиграли по всем статьям. — И что же вы, сладкозвучный, нарисовали мне впереди? — Не думаю, что это вас обрадует. — И все же? — Поняв, что ваш заговор раскрыт, а сообщник найден и казнен, вы исчезните. — Вот, значит, как. А вы уверены, что мое исчезновение пройдет незамеченным для моего руководства? — Вы, Павел Иванович, не оставили мне выбора. И потом, заметьте, ни я, а именно вы довели ситуацию до критической. На кой вам нужно было спасать этого краснобая? Мы с вами могли бы сотрудничать даже более плодотворно. — Если бы вы заранее посвятили меня в свои планы, то я бы этого делать не стал. Уверяю вас. И чем же провинился Татиев перед вашими боссами? Бахметов долго, не мигая, смотрел на меня. То ли что-то обдумывал, то ли просто его взгляд отдыхал на моем лице, любуясь его достопримечательностями. А полюбоваться было на что. Такого законченного идиота он видит первый и, наверняка, последний раз в своей жизни. Среди пяти миллиардов землян я один такой. Определенно. — Зачем вам это, Павел Иванович? — наконец лениво спросил он. — Считайте это моим последним желанием, сообразительный вы наш. А в последнем желании не отказывали даже людоеды экваториальной Африки. Но Бахметов явно не спешил удовлетворить мою просьбу. По всему, моя глупая физиономия ему настолько наскучила, что он не выдержал, встал, отошел к окну и принялся любоваться открывшимся ему видом. Сказал в превосходной степени: — Хорошо у нас тут! Прямо-таки райский уголок. — Вот именно, — согласился я. — Даже не верится, что в такой красоте могут проживать такие типы, как вы с Татиевым. Но не тешьте себя надеждой, что так будет всегда. За все ваши деяния, Тагир Казбекович, гореть вам в гиене огненной. Бахметов беспечно рассмеялся. — Я воспитан законченным атеистом, Павел Иванович. А потому никогда не верил и не верю, что там, — он указал на потолок, — что-то есть. — Вас будут судить независимо от того — верите вы или не верите. Аз воздам по делам вашим, а не по убеждениям. Поэтому путь туда вам заказан. Вы будете вечно пребывать здесь, — я указал себе под ноги. — Там видно будет, — философски проговорил Бахметов. Он отошел от окна. Сел в кресло. Закурил. Выпустил к потолку струйку дыма. Прикрыл веки. Всем своим видом давал понять, что его совсем не интересует, что будет потом. Он наслаждался минутой торжества, козел. — Тогда поздно будет смотреть, милейший. И все же, чем же провинился Татиев перед боссами? — Он слишком возомнил о себе, почувствовал себя хозяином на Кавказе. Забыл простую истину — кто платит, тот и заказывает музыку. — Нечто подобное я предполагал. Вашим боссам не нравится ход событий на Кавказе. Братья Татиевы своей самостоятельностью превратились из их союзников в противников. Так? — Да, — кивнул Бахметов. — И они решили сделать ставку на тебя? — спросил я, намеренно переходя на ты. — И правильно сделали. — Вот значит как. Ну-ну. Широко шагаешь — штаны порвешь, дорогой. Да? Неужели ты не понимаешь, что твоим боссам нужен Кавказ лишь для того, чтобы взорвать всю Россию? Бахметов с ожесточением раздавил в пепельнице окурок. Откинулся на спинку кресла. Глаза его мстительно сузились. — А по мне, — чем быстрее, тем лучше. Разом взорвать к шутам всю эту парашу. Думается — это будет более гуманно, чем день изо дня видеть её агонию. И столько в его голосе было ненависти и презрения, что мне стало не по себе. Да он же псих! Определенно. Его же лечить надо. Его невозможно в чем-то убедить. Что же делать? Может быть попробовать сбежать? Сигануть в окно и, поминай как звали. Второй этаж. Может получиться. Нет, это не выход. Во-первых, отсюда убежать невозможно. Во-вторых, они только спасибо скажут за такой подарок — побег лишний раз подтвердит мою виновность. Нет, надо ждать. Ничего другого у меня, к сожалению, не остается. — Да ты ещё и гуманист, земеля! — воскликнул я. — Удивительно! С такими талантами и до сих пор на свободе. Но ничего, скоро уж. В этом я отчего-то более чем убежден. Кажется, это будет твоей первой судимостью, господин гуманист? Или я не прав? — Ничего, я не спешу. — От твоего желания здесь ровным счетом ничего не зависит. Стоит мне в субботу не явиться на встречу, как в воскресенье, в крайнем случае, в понедельник, ты будешь окольцован и сможешь наблюдать горы исключительно в крупную глетку. — До субботы ещё дожить надо, — ответил многозначительно Бахметов, вставая и потягиваясь. — А не выпить ли нам, Павел Иванович, вина? Из этого я сделал вывод, что смерть моя на какое-то время откладывается. Этот янычар связывает со мной какие-то планы. Что ж, это можно только приветствовать. — С удовольствием, Тагир Казбекович. А то у меня от одного твоего вида в горле пересохло. Бахметов подошел к секретеру, открыл дверцу, достал бутылку вина и два стакана, наполнил их вином, один протянул мне. — Вы мне положительно нравитесь, господин подполковник. В самых безвыходных ситуациях не теряете чувства юмора. За что будем пить. — Я, лично, с удовольствием выпью за то, чтобы ты и твои боссы завтра уснули и уже никогда не проснулись. Бахметов криво усмехнулся. — Мне кажется, что вы злоупотребляете моим гостеприимством, Павел Иванович. — Разве? Тогда, извини. И все же я выпью именно за это. Чтобы вся ваша волчья свора провалилась в тартарары. — Я выпил вино. Бахметов нехорошо так, мстительно рассмеялся. Осуждающе проговорил: — Вам, Павел Иванович, явно изменила выдержка. Ведете вы себя ни как опытный контрразведчик, а как, простите, уличная шпана. Сожалею. Вы хотите знать, чем все это для вас закончится? — Предвижу, что ничем хорошим. — Вот именно. Завтра на ваши поиски будут брошены все силы. Но, увы, вас не найдут. А ночью вы, как Алитет, спуститесь с гор, убьете телохранителей Татиева и его самого, но и сами погибните в перестрелке. Как вам нравиться финал этой истории? — Очень, знаете ли, да. Прямо-таки шекспировского звучания, — ответил я беспечно. Хотя, беспечность эта далась мне с великим трудом, если не сказать больше. — Но, я думаю, вы вправе знать, что будет после вашей, не побоюсь этого слова, бездарной смерти. Так вот, уже вечером все информационные агенства поведают миру о вашем злодеянии. А мои парни расскажут, как вы пытались их завербовать, чтобы дестабилизировать обстановку на Кавказе. После чего, согласитесь, ни о какой операции ФСБ не может быть и речи. Попытайтесь мне возразить. Возразить мне было нечего. Я окончательно понял, что проиграл. Проиграл по всем статьям. Определенно. Я налил полный стакан вина, залпом выпил. И, исключительно для того, чтобы хоть как-то облегчить душу, покрыл этого ухмыляющего абрека с головы до пят отборнейшим матом, чем ещё больше его развеселил. Затем я оказался в знакомой уже мне кладовке, где пахло плесенью и мышами и где я однажды воевал с тараканами. Похоже, что это — единственное, что я умею.

Глава шестая. Нежданная встреча.

Через пару дней после сходки в комнату Ступы ворвался Михаил. Рожа расстроенная. Глаза по серебряному рублю царской чеканки. Афанасий сразу понял, что терзавшие его душу сомнения были не напрасны. Так и случилось. — Туча, мой знакомый мент говорит, что нас здорово накололи с этим списком. Ступа вспомнил, как недвано замочили его кореша Сему Чистилина,как умолял тот поверить в его невиновность, и Туче стало не по себе. Такая лютая злоба накатила, что даже дышать стало трудно. Выходит, что зря они Хвата? Суки! Такого мужика потеряли. Какие он с ним по молодости красивые дела проворачивал. Но как же так! Ведь его уверяли, что здесь полный точняк, как в аптеке. А он, Ступа, тоже хорош! Поверил каким-то дешовкам. И не поверил старому своему другу. Вместо того, чтобы встретиться с ним наедине, потолковать за жизнь, сразу сходку назначил, старый дурак. Учит жизнь, учит, а все бестолку. Эх, ма! Что же делать? Выходит, что и другие, кто в списке, тоже подставы? Дела! Дела, как сажа бела. Точняк. Надо срочно дать команду, чтобы притормозили расправы. Нет, этого делать ни в коем случае нельзя. Иначе его авторитет жалобно тявкнет, как Муму, и так же пойдет прямиком ко дну, а братва в законе от него навсегда отвернется. Пусть все идет, как идет. Худо было Афанасию. До того худо, что так бы всех порвал к такой матери. Вдруг почувствовал — до какой степени стар стал, одряхлел. Тело будто ледяным панцирем стянуло, а скулы даже ломило от напряжения. А Колода трус. Похоже, что в штаны от страха натрухал. Вон как щеки трясутся. Тьфу ты! Смотреть противно. — А твоему менту можно верить? — Можно. Мужик он вроде надежный. — Откуда ты его знаешь? — На рыбалке как-то скорешились. А потом не раз вместе квасили. Правда, он за весь список сказать не может, а только по Октябрьскому району. Но там таких нет. — Он назвал фамилии стукачей? — Да ты что, Туча! — страшно удивился Утехов. — Он же не шестерка, а нормальный мент. — Он что, в уголовке работает? — Да нет, в наружно-постовой службе. — Откуда же он про агентов знает? Насколько мне известно, они у них засекречены. — У него приятель в уголовке работает. Он через него узнал. У Ступы отлегло от сердца. Несерьезно все это. Он долго, не мигая, смотрел на приятеля. И взгляд этот был тяжел, как расстрельная статья. — Ты вот что, Миша, забудь об этом. Если кому сквазанешь, то прямиком пойдешь к Хвату в подельники. Ему там, наверное, скучно одному. — Афанасий мрачно рассмеялся над своей черной шуткой. Утехов даже позеленел от страха, понял, что Ступа говорит на полном серьезе. Поспешил заверить: — Будь спок, Туча. Я уже все забыл. — Вот и хорошо. — Афанасий встал, потянулся. Захрустели суставы, заскрипели. Как несмазанная телега, в натуре. Снял с вешалки пиджак, надел. — Ты куда это? — спросил Колода, прядя, будто заяц, ушами. Очень он боялся Тучи. От одного его взгляда потел. Ну. — На кудыкины… Пойду, пивка выпью. — В последнее время Ступа сильно пристрастился к пиву. Нравился ему этот резкий и пенистый напиток. Водку он не любил, хотя и выжрал её за долгую жизнь немало. А вот пиво. Пиво — другое дело. Потому не упускал случая, чтобы отовариться парой кружек. В баре он купил сразу, что б лишний раз не ходить, пару кружек и пакетик копченой мойвы, нашел свободный столик и стал пить пиво. Он не любил в этом деле напарников. Можно сказать — терпеть не мог, Они мешали по настоящему насладится пивом. С вопросами дурацкими лезли и все такое. Не любил. Афанасий распечатал пакетик, бросил жирную рыбешку в рот. Пожевал. Вкусно. Запил пивом. Кайф! И все же разговор с Колодой беспокоил Ступу, большущей занозой сидел в голове. Зверинным нутром своим чуял он, что кореш притартал верную информацию. А если так, то хреновые дела. До того хреновые, что и думать не хочется. Когда он прибыл в Новосибирск, но та вокзале его встречали двое породистых мужиков — Владимир и Юрий. Так они назвались. По их ухоженным лицам Ступа сразу понял, что не из блатных. Они посадили его в тачку и отвезли к Колоде. По дороге объяснили что к чему и что по чем. Через пару столиков Афанасий заметил молодого мужика. Тот пил пиво, а сам нет-нет, да бросал косые взгляды в сторону Ступы. Тот был стреляным воробьем, — очень даже хорошо понимал, что означают эти взгляды. Мента он сюда на хвосте припер. Точняк. Сердце его упало прямиком в пятки. Что же делать?
Афанасий Ступа был прав. За два столика от него пил пиво Сергей Колесов и исподволь наблюдал за воровским авторитетом. Удивительно, но их судьбы уже однажды пересекались. Было это четырнадцать лет назад. Тогда он с Димой Беркутовым по наводке агента задержали Ступу по подозрению в краже из дачи первого заместителя председателя горисполкома. Но через три дня его пришлось отпустить, да ещё извинится перед ним. Чисто Туча работал, без сучка, без задоринки — не за что было ухватиться. А оказался Сергей в этом пивбаре совсем не случайно. Нет. Вчера на совещании у Иванова было решено попробовать завербовать Ступу. Основания для этого были, и весьма существенные. Сергей Иванович хотел было сам встретиться с авторитетом в неформальной обстановке. Но этому воспротивился Рокотов. После длительных дебатов выбор пал на него, Колесова На совещании Сергей Иванович и поведал о великой радости, о том, что в прошлом году мы вместо Андрюши Говорова, схоронили какого-то бомжа, а сам он сам жив-живехонек и работает сейчас в Москве по заданию ФСБ. Что здесь началось! Особенно был рад этому известию лучший друг Андрея Роман Шилов. Даже расплакался от радости, подскочил к Иванову, сграбастал его в объятия и так жиманул, что тот шутливо закричал: — Караул! Убивают! Вот такие вот дела. Ходят упорные слухи, что Иванов и Светлана Козицина подали заявление в ЗАГС. Этого события многие уже давно ждали и искренне за них порадовались. Одному лишь Вадиму Сидельникову это известие не доставило радости. Но здесь, как говорится, ничего не поделаешь. Насильно мил не будешь. Из-за Вадима Сергей несколько недолюбливал Светлану, считал, что много о себе воображает. И все же, красивая будет пара! Два дня готовился Колесов к встрече с воровским авторитетом. И вот он здесь. Колесов заметил, что Ступа заметно обеспокоился. Похоже, понял, что за ним следят. Сергей оглянулся. За столиком у выхода сидели Дронов и Хлебников. Он чуть им кивнул, давая понять, что начинает операцию. Встал, подошел к столу Ступы, сказал приветливо: — Здравствуйте, Афанасий Ефимович! Позвольте присесть? Ступа смерил Колесова с головы до ног тяжелым взглядом. Теперь уже не было никаких сомнений — он влип капитально. Точняк. Эх, ма! Нет в жизни счастья. Недаром у него последнее время настроение было хреновое и голова болела. Хмуро сказал: — Отвали. Я тебя не знаю. Сергей поставил на стол недопитую кружку. Сел. Спросил удивленно: — Неужто не узнаете, Афанасий Ефимович?! — Нет. Знать не знаю и знать не хочу. — А помните, как четырнадцать лет назад я вас задерживал за кражу на даче у заместителя председателя горисполкома? У Ступы появилась надежда, что его узнал знакомый мент, потому и подошел. Действительно, был такой случай. Он ещё раз внимательно на него посмотрел. Нет, не понит. Помнит, что его задерживал шустрый такой пацан, хохмач. А этого, хоть убей, не помнит. Ответил: — Тот был другой. Шустрый такой. — Это мой напарник Дмитрий Беркутов. А я — Сергей Колесов. Меня значит запамятовали? — Выходит, что так, — согласился Ступа, заметно успокаиваясь. Похоже, что милиционер просто признал в нем старого знакомого, потому и подошел. Может быть он и в милиции уже не работает. Решил уточнить: — А вы до сих пор в милиции? — Да, — кивнул Сергей. — А что? — Да нет, ничего. Просто спросил. Сейчас ведь многие из вас в охранные фирмы подались за приличными бабками. — Подались, — ответил Колесов и отчего-то вздохнул. Разговор как-то разом иссяк. Они пили пиво, время от времени бросая друг на друга заинтересованные взгляды. — А вы где же сейчас трудитесь, Афанасий Ефимович? Все воруете? У Афанасия совсем отлегло от сердца. Вопрос мента, говорил за то, что тот в баре оказался случайно. — Я сейчас по коммерческой части. Со старым давно покончил. Рыбки не желаете? — Ступа подвинул к Колесову пакет с мойвой. — Что?… А, спасибо! — Сергей достал из пакета рыбину, оторвал ей голову, внутренности и отправил в рот. И, показывая Ступе испачканные руки, растерянно проговорил: — Жирная какая! — Огляделся и, увидев на соседнем столе оставленную кем-то газету, вскочил, оторвал от неё приличный клочок, тщательно вытер руки. Афанасий, наблюдая за Колесовым, добродушно усмехнулся. Хороший мент. Смешной. Однако, какой бы он не был, а ему, Ступе, надо держаться от него подальше. Так спокойнее. Надо побыстрее допивать пиво и линять отсюда. Все эти тары-бары с ментом ему не к чему. Вместе с тем, Сергей так же наблюдал за Ступой. Видел, как спало с того напряжение, расслабились мышцы лица. Клиент уверовал в случайность их встречи и совсем успокоился. Пора. И когда Ступа, допив пиво, собрался прощаться, то был остановлен неожиданными словами Колесова: — Да, Афанасий Ефимович, чуть было не забыл. Вам привет от Виктора Потапова по кличке Аббат. Ступа почувствовал, что ноги у него разом стали слабыми и немощными, а задница налилась такой тяжестью — от стула не оторвать. Мысли путались, и он никак не мог сообразить — что же произошло? — К-какого ещё Аб-б-ба-ата? — спросил Афанасий, сильно заикаясь и воровато озираясь по сторонам. Подобного развития событий он никак не предполагал. — Того самого, с которым вы недавно совершили побег из колонии особого режима, — насмешливо ответил Сергей. — Неужто и это забыли? Это был конец. Нет-нет, только не это! Ступа, не соображая, что делает, вскочил и хотел было ломануться к выходу, но увидел, как из-за стола у самого выхода встали два добрых молодца. Обложили, ё-маё! Кругом обложили! Он вернулся к столу, плюхнулся на стул и, обращаясь к Колесову, устало и обиженно спросил: — А что тогда темнил? — Хотел произвести эффект. — Дурак! Любите вы эксперементировать на живых людях. — Извините, Афанасий Ефимович! — А-а! — махнул Ступа на Колесова рукой. Окончательно поняв, что ему теперь не окрутиться, он успокоился, смирившись со своей участью. Значит они взяли Аббата? Выходит, что так. Неужели же он его продал? Непохоже на него. Спросил: — Вы его арестовали? — Кого? От этого дурацкого — кого? Афанасий даже заскрипел забами и прикрыл веки — до того ненавидел он сидящего перед ним мента. В такие минуты он мог убить. И не просто убить. Он бы убивал долго, медленно, с наслаждением, чтобы насладить и ублажить терзавшего его сердце свирепого зверя. — Хрена моего! Аббата? — сказал, будто плюнул в лицо Колесову. Сергей усмехнулся. Он прекрасно понимал, какие чувства сейчас обуревали воровского авторитета. Потому и валял ваньку. Чем больше Ступа расходует энергии на эмоции, тем лучше — меньше её остается для сопротивления. — Видите ли, Афанасий Ефимович, Аббат не совсем тот, кем вы его представляете. Можно даже сказать, что совсем не тот. — Как это? — не понял Ступа. — Он работает по заданию правоохранительных органов. А его настоящая фамилия Говоров, Андрей Петрович Говоров. Понятно? — Вот только не надо меня на понял брать! — возмутился Ступа, не поверив ни единому слову Колесова. — Понял?! Чтобы Аббат… А вот этого не видел! — Он сложил руки в неприличном жесте. Его буквально трясло от возмущения. Ишь чего, суки, удумали. Хотят, чтобы он, Ступа, самолично заложил Аббата. Не дождутся! — Видел, Афанасий Ефимович, — с добродушной улыбкой ответил Колесов. — И не такое видел. Но только я говорю вам правду. Вы считаете, что мы через вас пытаемся выйти на Аббата? Ошибаетесь. Нам прекрасно известно, что он сейчас работает в фирме вашего шефа Танина помощником по особым поручениям. Знаем также, что Танин направил вас сюда для организации службы безопасности будущего сибирского правительства. Этого достаточно, чтобы вы нам поверили? А Ступа вконец расстерялся. Похоже, что менты все о них знают. Как же так?! Одно из двух — или Аббат действительно их человек, или они его взяли и он им все выложил. Нет-нет, этого не может быть! Ведь он его, как сына… Как сыну доверял. А, если верить этому, то Витек все время крутил кино?! А как же стражник? Ведь он собственными глазами видел… Нет, здесь что-то не то. Скорее всего они Аббата арестовали, а тот заложил его, Ступу, фараонам со всеми потрохами. Вот и верь после этого людям, если даже такой крутой парнишка… Эх, ма! Нет в жизни счастья! Точняк. Как жить дальше и, главное — для чего?! — А как же стражник? Ведь я сам видел, как Аббат его замочил. — Вы вероятно имеете в виду старшего лейтенанта ФСБ. — Колесов достал из внутреннего кармана пиджака фотографию, протянул Ступе. — Этого? От увиденного Ступа натурально обалдел. Это была та самая комната, где они с сынком вели неравный бой с превосходящими силами противника. А на стуле позировал фотографу тот самый стражник. А его жизнерадостная улыбка свидетельствовала о его поразительной живучести. Рядом на полу огромная темная лужа. Ни хрена! Вот это номер! А может быть менты раздобыли прижизненную фотографию этого парня, а теперь пудрят ею ему мозги? Глупости. Они играют в открытую. Все, как в аптеке. Значит с самого начала этот… Как его? Говоров, кажись. Значит с самого начала этот Говоров вел его, как какую дрессированную макаку? А он, Туча, раскатал губу — Витек!, сынок! Козел он, а не сынок! Встретил бы он сейчас этого сынка на пару ласковых. Он бы ему показал. Устал. Как же он устал. Так устал, что жить нет никакого желания. Сдохнуть бы сейчас и не видеть этого мента перед собой и весь сучий свет. — Чего тебе надо от меня, начальник? — хрипло выдавил из себя Ступа, не глядя на Колесова. Смотреть на него ему было противно. — Как вы только-что убедились, мы знали о каждом вашем шаге, Афанасий Ефимович. — Ну это-то я, хоть и дурак-дураком, но понял. А дальше-то что? На хрена я вам понадобился? — Ну, во-первых, вы познакомили Говорова с Таниным, дав ему отличную характеристику. Уже за одно за это мы вам искренне благодарны. Ступа на это только хмыкнул и покачал головой. А ведь верно. Он этому Аббату такие дифирамбы, что вспомнить стыдно. Здорово его накололи менты, красиво. — Во-вторых, — продолжал Сергей, — мы очень рассчитываем на вашу помощь, Афанасий Ефимович. — А вот этого не видел, начальник, — Ступа вновь сделал неприличный жест и зло рассмеялся. — Разбежался! Туча ещё никогда ментам не служил и служить не будет. Понял ты, жучила?! — Для большей убедительности Афанасий грохнул по столу кулаком. Очередную выходку воровского авторитета Колесов встретил спокойно. Он и не расчитывал, что тот сразу согласится. Не такой был Ступа человек. Для него нужны были очень веские аргументы. А такие у Сергея были. — К сожалению, у вас, Афанасий Ефимович, нет другого выбора, — сочувственно проговорил Колесов и даже вздохнул. — Ври больше, начальник, — насторожился Афанасий, понимая, что мент подготовил ему какую-то очередную подлянку. — Не бери меня на арапа. — И в мыслях не было, — вежливо улыбнулся Сергей. — Но лишь на мгновение представьте, что будет с вами, когда авторитеты узнают, что по списку, который вы им передали, ни один наш агент не пострадал, зато были ликвидированы самые лучшие и надежные ваши люди. Если это, не дай Бог, случится, то я бы вам не позавидовал. Нет. Ступа заскрипел зубами от ярости, поняв, что это конец. Конец всему. Все, амба! Как они ловко, в натуре! А крутые уже поставили на них крест — там, мол, одни дебилы остались. Ни хрена себе — дебилы, да?! Вспомнился Аббат. Какое тот кино крутил, сволота! Он и Танина натурально одурачит, как одурачил его, Ступу. Если такие парни у них вкалывают, то крутым не позавидуешь. Точняк. Рано они о своей победе заговорили. Очень рано. А ему, Ступе, хоть круть-верть, хоть верть-круть, а ничего другого не остается, как согласиться. Против лома нет приема. А что, может правда в конце жизни на ментовку потрудиться? Заодно и с Таниным поквитается. А то слишком возомнил о себе, кабан. Надо было бы хотя бы для форсу показать этому Колесову, что Туча не какой-нибудь гопстопник и не позволит на него наезжать. Да только сил уже никаких не осталось. Стар стал. Выдохся. — Допустим я вам помогу. А со мной после что? — Там видно будет, — уклончиво ответил Сергей. — Нет, начальник, так не пойдет. Не зная брода, не суйся в воду. Верно? Давай обо всем на берегу договоримся. На меня тот побег повесят? — Нет. Это я могу гарантировать. И вообще, все будет зависеть от вас. — Не понял, начальник. Ты шутишь, или как? — Давайте, Афанасий Ефимович, без этих начальников. Зовите меня Сергеем Петровичем. — Как скажешь, на… Сергей Петрович. Только я что-то тебя не совсем понял. Что значит — все будет зависеть от меня? У меня за спиной четырнадцать лет неотбытого срока. Что же здесь от меня зависит? — Видите ли, Афанасий Ефимович, сейчас многое поставлено на карту. Или мафия окончательно сломает государство и возмет власть в свои руки. Или… Словом, если вы поможете государству, то оно обязано и вам сделать снисхождение. Понятно? И потом, — улыбнулся Колесов, — о вас очень хорошо отзывался Говоров. Даже готов за вас поручиться. — Правда, что ли?! — не поверил Ступа. — Правда. И Афанасий едва не задохнулся от душной, щемящей волны, поднявшейся у него в груди от этого известия. Она поднималась все выше и выше, и вот — застряла в горле твердым комом. Защипало глаза. И до того ему стало жалко себя и своей загубленной жизни. Кругом один. Не хотелось ему заканчивать жизнь на казенных нарах под завывание ветра за окном лагерного барака. Страсть как не хотелось. Неужто Витек, или как там его, помнит о нем? И только сейчас Ступа до конца осознал до чего же он любит этого крутого парнишку, этого насмешника. Обнять бы его сейчас, прижать к груди, а там и помирать можно. Свидятся ли они когда? Эх, ма! Нет в жизни счастья! — Я согласен, — твердо сказал он. — Вот и хорошо. Вы приняли верное решение, Афанасий Ефимович. Вы кому-то здесь подчиняетесь? — Да. Но только своего шефа в глаза не видел. Все задания получаю через двух парней. — Кто они такие? — Понятия не имею. Они меня встречали на вокзале. Назвались Владимиром и Юрием. Кто они и где работают не знаю. Знаю только, что не из блатных. — Отчего вы так решили? — Это сразу видно. Они мне дали свои телефоны и телефон шефа, предупредив, что по этому телефону звонить в крайнем случае. — Вы помните номер телефона. — Да. — Афанасий назвал номер. Колесов достал записную книжку, авторучку. Записал. Спросил: — О представителе мафии в ФСБ вам что-нибудь известно? — Да. Танин мне сказал, как о дополнительном, резервном канале, которым я мог бы воспользоваться в случае провала основного. — С Таниным связь поддерживаете? — Нет. Он категорически это запретил. — С какой вы целью сюда прибыли? — Создать из блатных надежную систему безопасности. — Они на это пошли? — А куда они денутся. Согласились.

— Система безопасности создается только из блатных? — Не думаю. Но мне об этом ничего неизвестно. Колесов и Ступа договорились каким образом будут поддерживать связь, выпили ещё по кружке пива и расстались.

Глава седьмая. Рощин. Ночная операция.

Я всю ночь не сомкнул глаз — ждал Беркутова, но он так и не появился. Понял, что его план не сработал. А это могло означать… Нет, только не это. Бахметов — не самоубийца, должен понять, чем все это может для него обернуться. Утром, так и не дождавшись майора, решил сходить к нему домой. Понимая, что если план Беркутова провалился, то у него на дому меня может ждать засада, на всякий пожарный прихватил с собой для страховки Максима Задорожного. По дороге объяснил ему ситуацию. Около дома Беркутова мы ничего подозрительного не заметили. Постояли поодаль, покурили. Все спокойно. — Ну ладно, я пошел, — сказал я. — Если Кольцов дома, то я дам тебе знать, А если… Значит в доме засада. Сообщишь об этом Первенцеву. Он мужик сообразительный, придумает, что делать. Понял? — Понял, — кивнул Максим. Его всего трясло. — А что трясешься? — Шут его знает, — пожал плечами Задорожный. — Нервное, наверно. Не нравится мне все это. — Герой! — насмешливо сказал я. — А ещё в спецназе служил. Ваня Семисчастный говорил, что ты однажды с десятью вооруженными бандитами расправился. — Когда это было. Может быть вместе пойдем, товариш капитан? — И вместе вляпаемся в засаду? Нет, это исключено. — Тогда давайте я первым пойду, — не унимался Максим. — Я смотрю, ты совсем разучился выполнять приказы. Тебе приказано ждать. Что та должен на это ответить? — Есть ждать, товарищ капитан, — нехотя ответил Задорожный. — То-то же. И я направился к дому. Дверь, ведущая в сени, была чуть приоткрыта. Бесшумно ступая осторожно поднялся на крыльцо, прошел в сени. Прислушался. Тихо. Тихо постучал. Ни ответа, ни привета. Постучал громче. Тот же результат. Достал пистолет, снял в предохранителя, передернул затвор. Приоткрыл дверь. Шагнул через порог. В тот же миг мне на голову обрушился такой мощный удар, что мне показалось будто рухнул потолок. Я упал и потерял сознание. Пришел в сознание лежащим на диване. Под голову мне была подложена подушка. Лицо мокрое. На руках наручники. Слегка кружилась голова. Подташнивало. Самые мрачные прогнозы подтвердились — я угодил в засаду. За столом сидели первый помощник Бахметова Реваз Салигеев и его подручный Сагил — огромный бородатый детина лет тридцати. Они пили вино. Увидев, что я очнулся, Реваз весело проговорил: — Здорово, началнык! Как здоровье, дорогой? Почему хмурый? Не ожидал здесь Реваз встретить, да? Хотел кунака своего встретить, а встретил Реваз. Обидно, да?! — Он раскатисто рассмеялся. Его поддержал Сагил. Насмеявшись вволю Салигеев спросил: — Ты давно на Кольцов работал, да?… Ты почему молчал? Ты, Игор, не молчи. А то Реваз малэнко обижался будет. — Да пошел ты! — сказал я и отвернулся. — Какой грубый, да? Злой, как мой теща. Ты, Рощин, отдвал кассета. А то совсем плохо будет. Значит они знают про кассету? Неужели Беркутов сказал, что кассета у меня? Нет, иначе бы они меня взяли ещё в общежитии. Хорошо, что я догадался отдать кассету Задорожному. — Какую ещё кассету? — недоуменно спросил. — Нэ надо меня сердил. Да? Какой кассета! Такой, где подполковник разговор с Первенцевым писал. Вот какой. — Ты меня, Реваз, принимаешь за кого-то другого. Ни о какой кассете я понятия не имею. Я к Кольцову зашел совершенно случайно. Хотел вина выпить, опохмелиться. Вчера малость перебрал. — Сука ты, Игор. Зачем врал Ревазу. Я ж говорыл — плохо будет. — Да правду я говорю. Христом Богом клянусь! — Сагил, — сказал Салигеев своему подручному и кивнул на меня. Тот, садистки улыбаясь, подошел ко мне, схватил мизинец левой руки, крутанул. Раздался хруст. Он сильной боли я едва вновь не потерял сознание. Закричал: — Ты что, офанарел! Он ведь мне палец сломал. Реваз лишь рассмеялся. — Я говорил — плохо будет. Ты дурак был — не верил. Отдавал кассета. А то совсем плохо будет. Да? — Но я понятия не имею ни о какой кассете. Честное слово! Ты мне можешь сломать все пальцы, но только бестолку все. — Сагил, — вновь отдал Салигеев приказ моему палачу. В тот же миг рама окна разлетелась вдребезги и в комнату влетел Максим. В правой руке у него был охотничий нож, с которым он никогда не расставался. Боевики, не ожидавшие нападения, явно растерялись. Остальное произошло в считанные мгновения. Мощным ударом правой ноги в челюсть Задорожный уложил на пол Салигеева. Сагил попытался было выхватить пистолет, но Максим ударил его ножом точно между ключицам, крутанул нож. В горле Сагила захрипело, забулькало. Он упал на пол, дергаясь в конвульсиях. Все было кончено. — Ну ты даешь! — восхищенно проговорил я. — А что, зря что ли учили, — удовлетворенно усмехнулся Максим и, окинув поле боя, добавил весело: — Порядок! Он подошел к Салигееву, наклонился и стал шарить у него по карманам. Найдя ключ от наручников, снял их с меня и надел на Реваза. — Ты оказался как раз вовремя, — сказал я, поднимаясь с дивана. — Спасибо тебе! — Да чего там, — смущенно пробурчал Задорожный. — Все нормально, товарищ капитан. — Еще как нормально! — рассмеялся я. — Как же ты догадался нарушить приказ? — Когда вы не появились, я решил посмотреть — что же случилось. Пробрался к окну. Взглянул. А здесь такое. Ну я и того… решил вмешаться. Я подошел к Салигееву. Тот не подавал никаких признаков жизни. Я не на шутку встревожился. Неужели Максим его убил?! Это было бы сейчас очень некстати. У меня уже начинал созревать план. А смерть Реваза могла его напрочь перечеркнуть. Потряс его за плечо. Голова Салигеева безвольно качнулась из стороны в сторону. — Похоже, что ты его убил. — Да нет, — уверенно возразил Максим. — Просто такой хилый. Оклемается. В одном из стаканов было недопитое вино. Плеснул вино в лицо Салигеева. Тот замычал, офыркиваясь. Открыл глаза. Ошалело на нас посмотрел. Сердито сказал что-то на своем языке. Живой! Слава Богу, живой! — Ну вот, я ж говорил, что он придуривается! — обрадованно воскликнул Задорожный. Реваз зло сверкнул на него глазами. Лицо его перекосила злоба. С ненавистью прохрипел: — Сука! Ты еще, гяур, пожалел, что на свэт родился, да?! Максим снисходительно усмехнулся. Сказал презрительно: — Дерьмо собачье! Слабак, у туда же… угрожать. Лежал бы лучше и не рыпался. — Он схватил Сагалеева мощной рукой за грудки. Легко поднял с пола. Поставил на ноги. Затем посадил на диван. Погрозил перед его носом огромным кулачищем. Предупредил: — Если ещё будешь выражаться — пасть порву. Понял, ты — аника-воин? Реваз трусливо вжал голову в плечи, разом присмирев. Ничего не ответил. Времени у нас было в обрез и тут же, не мешкая, принялся за осуществление своего плана. В первую очередь надо разговорить Салигеева, заставить во всем признаться. Иначе… Даже не знаю, что может быть иначе. Сходил на кухню. Я видел, как Беркутов прятал магнитофон в банку с солью. Достал микромагнитофон. Извлек его и полиэтиленового пакета. Вернулся в комнату. — Кассета у тебя? — спросил Максима. Тот достал из внутреннего кармана кассету. Протянул мне. Я вставил её в магнитофон. Подготовил его к работе. Спросил Салигеева: — Что с Кольцовым? Тот лишь заскрипел зубами, ничего не ответив. — Что с Кольцовым? — повторил более требовательно. Он зло зыркнул на меня. — С тэбя Хозяин шкура будэт драл, как барана. Я снисходительно рассмеялся. Сказал укоризненно: — Ты, кажется, не совсем понимаешь серьезность своего положения. Хочешь приобщится к своему приятелю? — кивнул на труп Сагила. Максим подошел к Ревазу. Обхватил его голову сверху огромной лапищей. Слегка повернул. Пригрозил: — Будешь возникать, откручу башку, как куренку. Понял? Задорожного Салигеев понимал гораздо лучше, чем меня. Опасливо косясь на труп своего подручного, ответил: — В подвал он сидыт. Кладовка. Я вздохнул с облегчением. На этот раз мои худшие опасения не оправдались. И слава Богу! Если Беркутов живой, то все будет хорошо. Обязательно. — А где Первенцев? — Там, — Реваз кивнул на труп своего приятеля. — Вы его убили? — Убыли. Да. Хозяин говорил. Сагил убивал. — За что вы его убили? — Много знал. Мог говорил Татиеву. Потому. Да. Хозяин говорил. Сагил убивал. — Первенцев хотел убить Руслана Татитева по заданию Бахметова? Это был самый неприятный вопрос для Салигеева. Он закрутил головой, заскрипел зубами. — Нэ знаю. Максим сунул ему под нос кулачище. — У ну отвечай, дурак! А то худо будет! Угроза возымела действие. — Да, — обреченно вздохнул Реваз. — Хозяин говорил. Винтовку давал. Русский хетел. Не получилось. Ну вот и все. Этого вполне достаточно. Надо спешить. Я выключил магнитофон. Пора. Да. но что же нам делать с трупом и с Сагиеевым? — А куда мы их денем? — обратился за помощью в Максиму. — Во дворе я видел погреб, — ответил тот. — Мужет быть их туда? — Не замерзнет? — Да что с ним сделается, — возразил Запдорожный. — Ему даже полезно слегка остудится. — Он принес из кухни пару вафельных полотенец и тряпку. Полотенцами связал ноги, тряпку затокал в рот. Спросил весело: — У тебя полип нет? Салигеев что-то замычал в ответ. — Порядок! — заключил Максим. — Жить будет. После чего он легко поднял Реваза, положил на плечо, отнес и спустил его в погреб. Туда же мы сбросили труп Сагила и отправились к дому Татиева. Посреди площади лежал труп Первенцева. Около него толпилась небольшая кучка местных жителей. Мы подошли. По лицу Александра уже ползали огромные жирные мух. На груди лежала табличка на которой по русский с множеством грамматических ошибок было написано: Он хател убыть нашива Руслана. — Вот гады! — в сердцах проговорил Максим. На него оглянулись сразу несколько человек и что-то заговорили на своем языке. Не хватало нам только лишних неприятностей. — Пойдем, — решительно сказал и схватил Максима за рукав, потащил от толпы. Подходя к дому Татиева, я молил лишь об одном — чтобы там не оказалось Бахметова. У ворот дома мы были остановлены стражником. — Нам надо срочно видеть Татиева по очень важному делу, — сказал я. Он окинул нас с ног до головы подозрительным взглядом, что-то крикнул вглубь двора. Через пару минут полышался голос первого телохранителя Татиева, с которым он никогда не расставался, Серика Бутиева: — Рощина пропусти, а второй пусть ждет у ворот. Я вошел во двор, Поднялся на крыльцо. Где был встречен Сериком. — Пистолет, — требовательно сказал он, протянув руку. Я достал из наплечной кобуры пистолет, вложил в руку телохранителя. — Пойдем. Мы поднялись на второй этаж и вошли в кабинет босса. Руслан Татев сидел за столом. Был, как всегда, чисто выбрит, внешне спокоен. Лишь к глубине его глаз сквозило беспокойство. Ему уже успел доложить обо всем Бахметов, — решил я. Татиев сказал телохранителю, чтобы ждал за дверь. А когда тот вышел, равнодушно глянул на меня. — Зравствуйте, Игорь Сергеевич! — проговорил он дежурным голосом. — С чем пожаловали? Меня удивило, что он назвал меня по имени, отчеству. Меня ему никто не представлял. И за все время моего пребывания здесь мы не обмолвились ни единым словом. Выходит, что он меня каким-то образом отслеживал. — Здравствуйте, Руслан Мансурович! Вам уже известно о Первенцеве? — Да. Мне недавно звонил Тагир. Так вы по этому поводу? — И что он сказал о причинах покушения на вас? Татиев несколько поморщился оттого, что инициативу разговора я взял в свои руки. После непродолжительно паузы. сказал: — Бахметов предполагает, что за ним стоит подполковник Кольцов. Тем самым он, якобы. хотел укрепить власть надо мной. Несколько странно звучит, но эта версия заслучивает внимания. — И вы этому верите. Татиев раздраженно передернул плечами. Неприязненно глянул на меня. — Мне кажется, что вы забываетесь, Игорь Сергеевич! Ведете себя как, простите, мент. — Извините, Руслан Мансурович. Но мое поведение продиктовано обстоятельствами. Вы пробовали связаться с Павлом Ивановичем? — Бахметов утверждает, что он исчез. — А я смею утверждать, что Кольцов сейчас томиться у Бахметова в подвале. Татиев даже растерялся от этих слов. Но тут же справился с волнением. Глаза оживились. стали заинтересованными. — И вы сможете это доказать? — Это и доказывать не нужно — стоит только послать своих людей к Бахметову. Я хочу доказать иное, то, что за покушение на вас организовал никто иной, как сам Бахметов. А сейчас пытается свалить вину с больной головы на здоровую. — И как же вы это докажите? — Предлагаю прослушать одну магнитофонную запись. — Что ж, давайте. Интересно, что у вас там. Я достал магнитофон. Настроил. В целях экономии времени решил дать Татиеву прослушать последнюю запись. Протянул ему наушники. — Что это? — спросил он, беря их. — Наушники. Вставьте их в уши. Иначе ничего не услышите. Когда Татиев выполнил мою просьбу, я нажал на кнопку воспроизведения записи. Все время, пока он слушал, на его лице не дрогнул ни один мускул. Я подивился его выдержки и самообладанию. Наконец, он снял наушники. Спокойно спросил: — Кто это? — Правая рука Бахметова — Реваз Салигеев. — Да. Это его голос, — кивнул Татиев. — Как видите, если бы не Павел Иванович, то Бахметов бы исполнил задуманное. Татиев указал на магнитофон. Спросил: — Как вам это удалось? — После покушения у Кольцова возникла версия, что исполнителем вашего убийства должен был быть русский и обратился ко мне с просьбой помочь его найти… — А почему именно к вам? — перебил меня Татиев. — Вы раньше были знакомы? — Нет. Но я однажды просил его оказать воздействие на вас и Бахметова по отмене казни. — Значит тот негодяй обязан вам жизнью? — Лишь отчасти. — Хорошо. Продолжайте. — Я сказал Кольцову, что это может быть Первенцев. — Отчего? — С полгода назад он здесь убил одного чеченца. Убийство было очевидным. Об их вражде знали многие. Но Бахметов закрыл на это глаза. Более того, — приблизил к себе Первенцева. Вот я и подумал, что лучшей кандидатуры, чем Первенцев, трудно придумать. — Согласен. Очень логично. Продолжайте. — Кольцов попросил меня доставить Первенцева к нему. Что мы с моим помощником Задорожным и сделали. В разговоре с Кольцовым Первенцев был вынужден во всем признаться. После чего Павел Иванович пошел к Бахметову. Остальное вы знаете* — Все это более или менее ясно. Не ясно лишь одно обстоятельство — почему Павел Иванович сразу не сообщил обо все мне, а пошел к Бахметову? Это был самый трудный вопрос. но я к нему был готов. — Он хотел предупредить возможное кровопролитие и убедить Бахметова сдаться. — Глупо, — пожал плечами Татиев. — Весьма глупо. Подобного я от подполковника не ожидал. — Здесь, — я указал на магнитофон, — есть ещё запись разговора с Первенцевым. Но, я думаю, пора действовать, Руслан Мансурович. — Да, вы правы. Серик, — громко позвал Татиев. На пороге выросла фигура телохранителя. — Слушаю, Руслан Мансурович. — Собери всех парней, немедленно отправляйтесь в штаб и арестуйте Бахметова. — Кого?! — Глаза батиева округлились от удивления. — Я что, неясно сказал? — раздраженно проговорил Татиев. — Бехметова. Если кто попытается оказать сопротивление — не церемонтесь. Понятно? — Так точно, — по военному ответил Серик. — Разрешите выполнять? — Выполняйте. Я подъеду чуть позже. Телохранитель вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Татиев взглянул на меня и впервые улыбнулся. — Спасибо за оказанную помощь, Игорь Сергеевич. Надеюсь, что скоро обо всем мы услышим из первых, так сказать, уст.

Глава восьмая. Беспокойные мысли.

Виктор Ильич Сосновский жил последнее время ожиданиями. Было такое ощущение, что вот-вот что-то. Ага. И даже непонятно — радостное для него, или совсем даже того… Совсем наоборот. Ночами даже стал, ага… Плохо стал спать, что раньше никогда, ни того. Измучился. Трудно держать все эти в одних руках, все нити. Столько задействовано людей, средств. Попробуй все вот так вот. Кого там. Одни бездари кругом. Ни кому ничего нельзя. Испортят только. Сколько можно. Почему он за всех, а они на готовенькое. И главное — ни за что. За все он. Давно бы плюнул и уехал из этой дурацкой. Нельзя. Придут к власти эти. Эти и оттуда достанут. Да и хотели уже. Едва успел… Принять меры успел. Прокурора того и все такое. Но нет душе… покоя, ага. Чувствовал — продолжают копать. Все сужается вокруг… Раньше Кавказ выручал. Сейчас и на него ни того. Большую волю взяли. Вон Татиев, янычар этот, за грудки, дурак. Но ничего. Это ничего. Он ещё пожалеет. Но почему молчит Бахметов? Договорились же. Ни на кого нельзя того… Сосновский встал с кровати, накинул на плечи халат. — Виктор Ильич, куда же вы? — раздался сонный голос жены. — Рано еще. — Пойду малость ага. Что-то ни того… не спится. — Что-нибудь случилось? — Ну что ты… Зачем. Ты спи, Ира. Спи. Жена поначалу называла его Витей. Потом — Виктором. Сейчас — Виктором Ильичем и на вы. Уважает. Живут они вроде ничего, но пресно как-то… И детей ни того… И вообще… В смысле секса. Куда только не обращался. Одних денег сколько. Как в воду. Бестолку. Ничего не умеют. Ни здесь, ни там. Болтают только. Трепачи!. Может быть ту гейшу из Японии того… выписать? Она и мертвого ага. От одного только воспоминания о ней того. Чем этим дармоедам. Лучше ей. Сосновский спустился вниз. В холле в кресле сидел один из его телохранителей и смотрел какой-то парнографический журнал. Заметив босса вскочил, вытянулся, подобострасно улыбнулся. Виктор Ильич с неувдовольствием рассматривал стоящего перед ним телохранителя. Новенький. Никогда раньше его… не видел раньше. Какой однако… Великан какой. Виктор Ильич патологически не любил высоких. А этот — вон какой… Детинушка. Каланча. Что же он на него смотреть… Шея заболит. Начальник охраны своего того… родственника. Не иначе. Надо будет ему сделать… Внушение сделать, ага. У выхода Сосновскому встретился ещё один телохранитель. Этот был старый… В смысле — давний. Этого он знал. Этакий крепыш. Приятно ага… Смотреть приятно. Юрием, кажется. Этого он любил. Подошел, протянул тому руку. — Здравствуй, Юра! — Здравствуйте, Виктор Ильич! — задохнулся телохранитель радостью, почтительно пожимая боссу руку. Он никак не ожидал, что такой человек помнит его по имени. В сердце парня вспыхнула надежда — а вдруг! Так бывает. Сегодня ты никто, а завтра уже у самого телохранители. — Как поживаешь, Юра? — Все хорошо, Виктор Ильич! Спасибо! — вдохновенно, будто читал на сцене стихи, выпалил телохранитель. — Это ты правильно. Молодец, ага… У тебя сигаретки ни того? Юра выхватил из кармана пачку Кэмэл, протянул боссу. — Пожалуйста, Виктор Ильич! — Телохранитель был на седьмом небе от счастья. Нет, недаром босс к нему подошел. Честное слово, недаром! Эх, елки! Утрет он кое кому нос! — Дорогие сигареты… Куришь дорогие. А я раньше… Как ее?… Приму раньше, ага. — Вы?! Приму?!! — От удивления охранник даже поперхнулся и закашлялся. Чтобы босс курил такие сигареты?! Быть такого не может! — Ага. В студентах еще… Потом бросил. А сейчас так… Иногда. Накатит иногда. — Сосновский выудил из пачки сигарету, сунул в рот. Юра тотчас чиркнул зажигалкой. Виктор Ильич прикурил. Похлопал телохранителя по плечу. — Спасибо, дружок! Ты это… Молодец! Он вышел на большую открытую веранду, сел в плетеное кресло. Светало. Было удивительно тихо. Над самой землей слоился туман. Пахло спелой зеленью и ещё чем-то горькова-
тым, приятным. Хорошо! Виктор Ильич любил ее… Природу, ага. У костра там и все такое… Любил. В турпоходы бывало любил. А теперь из ограды вон ни того… На воротах стражник. Не выпустит. Вот жизнь! Хоромы вон какие… Денег ага и все такое. Но нет душе этого… Веселья нет. Нет, приятно, конечно, когда машина с мигалкой и милиционеры навытяжку, и честь. Приятно. Когда по телевизору и личный самолет. Без этого уже не того… Не сможет без этого. Ага. Только слишком хлопотно и веселья ни того… Все есть, а жить скучно. Скажи кому — не поверят. Вот он студентом… Был он студентом. Ведь ничего же не было, а жить было интересно. Еще как того… Он тогда в Ленинградском университете ага. От сессии до сессии на пирожках с ливером… И ничего. Купит три пирожка с ливером и стакан мясного бульона и того… порядок. Сколько же они — эти пирожки? Четыре или пять копеек ага. Сейчас всякие там эти… Деликатесы всякие. А он эти пирожки… Аж слюнки текут. Так порой бы того. Но нельзя. Не поймут… Вон даже телохранитель не поймет. Скучно. Он щелчком выбросил окурок. Тот, прочертив в воздухе большую дугу, упал в сочную траву, дымясь. Вот так и жизнь. Промелькнет и того. А зачем и почему — попробуй пойми. Пресно все как-то. Скучно. Да, но почему Бахметов ни того… Молчит почему? Странно. Должен был уже. Может что случилось? Вот этого бы не надо. Очень ему сейчас Кавказ… Нужен. Очень. А то сожрут и этих… Косточек не оставят. А Татиевы ему сейчас ни к чему. А что в этом… В Дагестане этом… Горцы, называются ага!… Их долбят, долбят, а они ни того… Сколько же можно. Надо что-то придумать. С Басаевым надо… Переговорить надо. Нужно что-нибудь такое, что б проняло. Этот придумает. Пусть подерутся ага. Надо с замминистра этим… Как его? С милиционером этим съездить в Чечню. Освободить нескольких заложников и перетолковать я этим янычаром, ага. Раньше хоть надежда на этого дурака была… На этого всенародноизбранного… Фу, ну и слово!… Длинное какое. Раньше на него надежда была. А сейчас никакой. Как трухлявый пень стал — вот-вот того-этого. Все самому ага. Но ничего, он им ещё того… Покажет, как под него копать. Они ещё все запомнят. Утренняя свежесть стала пробирать. Виктор Ильич поежился. встал с кресла и направился в дом. Проходя мимо полюбившегося ему телохранителя Юры, он вновь похлопал его по плечу (Экий молодец! Как гриб этот… Как его? Боровик. Как гриб боровик, ага. Такой же крепкий, ладный), добродушно сказал: — Будь здоров, Юра! Этой… семье привет передавай, ага. — Холостой я, Виктор Ильич, — подобострастно разулыбался телохранитель. — Холостой — это хорошо. Это ты правильно… Молодец. Хомут — это ещё успеешь. Верно? — Так точно, Виктор Ильич! — Хорошо, дружок. Будь это… здоров! — Он вновь похлопал парня по плечу и отправился в спальню. Скинул халат. Лег в удобную мягкую постель. Хорошо. Тепло ага. И тут же уснул. Утром в кабинет к Сосновскому зашел его пресс-секретарь Вадим Углов с кипой свежих газет. По его кислому виду Виктор Ильич понял, что что-то того… Случилось что-то. — Ты что такой? — спросил он, пытливо глядя на Углова. — Будто напуган чем. — Неприятности у нас, Виктор Ильич, ответил тот, пряча глаза. — А что такое? — насторожился Сосновский. Углов положил на стол газеты, нашел свежий номер Вашингтон пост, протянул Виктору Ильичу. — Вот. Сами почитайте. Я там карандашом отметил. Сосновский быстро отыскал отмеченную статью. Она называлась: Очередная авантюра Москвы. Эка они как… Хлестко как. В статье раскрывались подлинные мотивы заключения фирмой Танина и американской кампанией Боинг многомиллиардной сделки с подключением к договору подставной новозеландской фирмы. Была помещена даже ксерокопия договора с подписями и все такое. Как жаль… Теперь уже Боинг не того… Надо же! Такая была выгодная сделка. Виктор Ильич сам ею много занимался. Содействовал и все такое. Фирма Танина входила в финансовую империю Сосновского. Удар по Танину — это и по нему. Ага. Он сразу почувствовал неладное. Недаром все это того. Совсем недаром! — Нью-Йорк таймс напечатала почти тоже, — сказал Углов, выкладывая перед ним газету. — А-а! — Виктор Ильич раздраженно отодвинул газету. — Чего уж, понимаешь. Все и так… Чего думаешь по этому? — он кивнул на газеты. Углов надул щеки, глубокомысленно проговорил: — Трудно пока сказать… Никак не могу взять в толк — зачем это им все нужно? — Это — кому? — Американцам. — Так ты считаешь, что это они того? — А кто же?! — очень удивился Углов этому вопросу. Ему, лично, уже все давно было ясно. — Ведь утечка произошла у них. Сосновский внимательно посмотрел на своего пресс-секретаря. Дурак какой! В трех деревьях ага… Никто ничего. Когда же все это… Когда все кончится. Кругом один. Устал. — Ты иди давай, ступай, — отмахнулся он от Углова. — Иди… Я один тут, ага. Углов вышел. Сосновский вскочил из-за стола и принялся бегать по кабинету. Так ему лучше ага… Лучше думалось. Прочтя статью, он сразу понял, что ни того все это… Не просто так. Кто-то начал с ним эту… Борьбу начал. И это не там… Зачем им. Это — здесь. Кто-то из политиков? Нет. Те лишь умеют, как этот вот дурак… Надувать щеки умеют. Нет, это кто-то из своих кто-то… Кто? Веселовский? Нет, жиковат. Не осмелиться. Этот по мелочи… Плюнуть ему вслед или анекдот там про него… А на крупное не способен. Калинин? Этот давно на него зуб. Но трусоват. Да и калибр ни тот… Неужто Потаев? Этот подходит. По всем статьям ага. Но почему? Был у них конфликт по нефти, но так — несущественный. И все же, кроме него, больше ни того… больше некому. Это серьезно. Да, но как он того… Как узнал? Да ещё ксерокопия ага… Значит, кто-то доступ к договору? Без людей Танина никак нельзя… Кто-то работает на Потаева. Кто? Виктор Петрович вышел в приемную и сказал референту срочно вызвать к нему начальника отдела службы безопасности Алика Варданяна. В ожидании Варданяна он сделал ещё несколько кругов по кабинету. Еще как следует того… Все сходилось. Это мог быть только Потаев. Серьезный, ага… противник. Но ничего. Это ничего. Он, Сосновский, и не с такими… Надо этому подполковнику компромат… Обязательно надо. Пусть займутся. А то совсем того… Обнаглел совсем. Дверь тихо и медленно приоткрылась и в кабинет незаметно, бочком проник Варданян, застыл у порога в почтительной позе, чуть слышно спросил: — Вызывали, Виктор Ильич? Сосновский незаметил появления шефа службы безопасности и невольно вздрогнул от неожиданности. — А? Ну, да… Прходи… Чего уж. Садись. — Подошел к столу, машинально передвинул на нем все предметы, взял газету Вашингтон пост, протянул Варданяну. — Вот. Почитай. Тот взял газету, сел и смущенно проговорил: — Вы ведь знаете, Виктор Ильич, что я английским не настолько, чтобы газеты читать. — Ах, да. Забыл… Плохо. Сейчас, если кто чего, то английский обязательно… Должен обязательно знать ага… Потаева знаешь? — Кто ж его не знает, Виктор Ильич. — Это конечно… Ты должен срочно… Кто из людей Танина того… встречался с ним в последнее время. — С Потаевым? — решил уточнить Варданян. — Ну да… С кем же еще. Кто встречался и о чем шел разговор. Понял? — Хорошо, Виктор Ильич. Разрешите идти? — Подожди. Узнай также кто из людей Потаева того…выходил на людей Танина… У Потаева, надеюсь, есть эти… Как их? Агенты. Есть твои агенты? — Есть. Но так — мелкая сошка. Могут ничего и не знать. — А вот этого я слышать ни того… Не хочу слышать. Что б через два дня здесь, — Сосновский похлопал по столу, — вся информация. Иначе плохо… Плохо тебе иначе будет. Ступай давай. И что б кровь из носу ага. После ухода Варданяна Виктор Ильич позвонил генералу ФСБ Крамаренко. — Алло! Слушаю! — услышал он в трубке барственный баритон. Чего-чего, а это… Как его? Самомнения. Чего-чего, а сомомнения у генерала хоть того… отбавляй. Ага. Как этот… Как его? Глупый такой. Птица… Забыл. Ну. не важно. Как этот самый. Одна внешность ага. А сам — дурак-дураком. — Здравствуй ага… Ты что-то совсем того… Я уже стал, понимаешь. — Почувствовав опасность, мысли в голове Виктора Ильича забегали ещё быстрее, чем прежде. Слова совсем перестали за ними поспевать. Потому получалась не речь — а сплошная тарабарщина. Но Крамаренко уже изучил манеру разговора олигарха и мог даже из тех скудных слов понять, что тот хечет сказать. Голос генерала в один миг потерял свое барственное звучание, стал елейным, заискивающим. — Здравствуйте, Виктор Ильич! Очень рад вас слышать. Как раз сегодня собирался напроситься к вам на аудиенцию. — Это потом… Ты вот что мне… У тебя в Америке есть… Как их?… Есть? Генерал обеспокоенно закашлял. — Это не совсем телефонный разговор, Виктор Ильич. — Плевать ага… Скажи — есть? — Ну, кое-кто в торговых представительствах и ещё кое-где. — Это ага… Хорошо это. Дай им… Чтобы узнали — кто информацию… Понял? — Какую информацию, Виктор Ильич? О чем? — Ах, да… Про Танина… Его фирму… Газетчикам. В Вашнгтон пост и… Как ее? Нью-Йорк таймс. — Хорошо. Я попробую, Виктор Ильич. — Ага… Попробуй. Обязательно… А как там того… Остальное как? — Все хорошо. Можно сказать, — замечательно. Скоро все будет готово. — Как ты это… Так сразу… Хочу того… С Кудрявцевым переговорить. — Обязательно сообщу, Виктор Ильич. Не беспокойтесь. — Ну, тогда это… Пока! — Сосновский положил трубку. Вскочил. Вновь забегал по кабинету. Ничего. Это ничего. Ни на того ага… Он им ещё покажет… А этот Потаев-дурак ещё пожалеет. Но почему не звонит Бахметов? Сейчас ему, Сосновскому, очень нужен этот… Кавказ нужен… По зарез ага. Вечером Виктор Ильич пошел спать в свою спальню. Хотелось того… Выспаться хотелось. Завтра трудный ага… Но, как на грех… Мысли всякие и все такое. Думал — уже все, все в руках. Можно и того… Отдохнуть можно. Куда там. Еще больше… Бывшие соратники стали подставлять. Не знаешь откуда… Вот и попробуй тут. Завистники! Страшно. Бессоница вот… Что раньше никогда… Измучился весь. И что всем от него того?… Но ничего, ещё пожалеют. Ни на того ага… Думают, что с ним можно… Вот так — можно? Ошибаются. Еще очень того… пожалееют. Дураки! С кем решили… Главное — на местах ага… А там он всем покажет — кто того. Надо с самим встретиться. Что-то он совсем перестал… Пень трухлявый! Все мозги того… Все мозги пропил. Дураков всяких слушает. А хорошо он, Сосновский, придумал… С семейкой его придумал. Хорошо! Теперь не только он, но и все они того… Пусть знают — кто здесь того… Кто хозяин — пусть знают. Но беспокойно как-то. Вдруг, где — что? Тут и костей можно… Страшно! А тут ещё за окном этот… Ветер воет. Как волк ага. Только тоску того. И что им всем от него… надо от него? Никакого покоя… Никакого покоя… Никакого… … А потом он ощутил этот запах. Будто пахло тухлыми яйцами или ещё чем-то очень похожим и столь же неприятным. Хотел встать, чтобы выяснить — откуда этот запах. И тут он увидел его, сидящим в кресле. В быстром мозгу Сосновского сразу возникло множество вопросов. Кто он такой и как здесь появился? Каким образом его пропустили телохранители? Зачем он пришел и что ему нужно? На ночном госте был надет фрак, цилиндр, белые перчатки и лаковые туфли. Весьма странный гость! Обращенное к Виктору Ильичу лицо гостя было в тени и тот, как не пытался, не смог его рассмотреть. От незнакомца исходила какая-то непонятная, но мощная энергия. Все тело Сосновского будто прокололи тысячи маленьких и злых иголок. Ему стало жутковато. — Кто вы такой? — спросил Виктор Ильич. Голос, помимо его воли был скрипуч и неприятно вибрировал. Но, к своему удивлению, обнаружил, что мысли теперь никуда не спешили, а слова, наоборот, — не отставали, а потому им, мыслям, соответствовали. — Неужели вы меня не узнаете, Виктор Ильич? — раздался бархатистый баритон. Лицо незнакомца выплыло из тени. Оно было строгим, аскетическим с заостренными чертами. Большой орлинный нос. Тонкогубый властный рот. Бородка клинышком. Вгляд темных глаз мрачен, даже зловещ. Бр-р! Лицо необычного ночного гостя было знакомо Сосновскому. Кого-то ему напоминало. Очень даже напоминало. И, вместе с тем, он готов был поклясться, что никогда прежде не видел этого человека. — Н-нет, простите, — ответил он неуверенно. — Так, дьявол я, Виктор Ильич, — ответил мужчина и весело рассмеялся. Но странный это был смех. Он смеялся, а глаза его даже не изменили своего мрачного выражения. Ну конечно же, Мефистофель, Люцифер, Воланд, Сатана — обычный литературный и театральный типаж. Да, но кому в голову пришла столь дурацкая идея — меня разыгрывать?! — подумал с неудовольствием Виктор Ильич. Он никогда не верил ни в Бога, ни в черта — считал это досужими выдумками всяких там писателей, попов и прочих несерьезных людей, которые подобными байками хлеб себе зарабатывают. Но сейчас, помимо его воли, все его члены сковал мистический ужас и он был не в состоянии ни одним из них даже пошевелить. — Ш-ш-шутите?! — прошептал он, сильно заикаясь и очень надеясь, что это так и есть, что сейчас все прояснится. — Вы забываетесь, милостивый государь! — гневно проговорил незнакомец. — Со мной подобным образом ещё никто не позволял себе разговаривать! Нет-нет! Этого не может быть! — в панике подумал Сосновский. — Это сон! Все это мне сниться! — Он попробвал себя ущипнуть, но не смог даже пальцем пошевелить. — Но ведь вас же нет! — жалобно воскликнул. — Как же меня нет, когда вот он — я, — мрачно рассмеялся незнакомец. — Забавно! Ваша матушка-грешница говорила мне о вашем своеобразии, о том, что вы никогда, ни во что и никому не верите. Но я никак не предполагал, что настолько. — Моя матушка?! — пролепетал несчастный Виктор Ильич. — Но она давно умерла. — Вы что же, опять мне не верите?! — очень удивился мужчина. — Но она сама может вам это подтвердить. Он щелкнул пальцами и в тот же миг рядом с его креслом Сосновский увидел свою мать. Но, Боже, что же… — Не сметь! — закричал незнакомец и даже подскочил в кресле. — Не сметь вспоминать при мне этого… Не люблю! Но Виктор Ильич не обратил на него внимания. Он смотрел на мать и плакал от жалости к ней. Что же с ней сталось! Он помнит, какой веселой, шумной она была при жизни. Как любила наряды, шумные застолья с шампанским, что б пробка в потолок, любила мужчин. Это она не раз говорила ему: Все здесь, Витя. Здесь начинается и здесь кончается. Все остальное — враки! Как же сейчас она не похожа на ту, прежнюю, в этом темном, изглоданном временем, рубище, с худым, бледно-синюшным одутловатым лицом, сгорбленная, поникшая. А этот затравленный взгляд, некогда сверкавший задором и лукавством? Бедная, бедная! Да как же это?! Да что же это?! — Скажи ему, старая перешница, кто прав? — проговорил незнакомец. — Он прав, Витя, — сказала покорно мать. — Ты ему не перечь, а то хуже будет. Прости меня, сынок! — А вот этого не надо! — раздраженно проговорил дьявол (Виктор Ильич окончательно поверил в его существование). — Не люблю! Пошла вон! — Он вновь щелкунул пальцами и мать исчезла. — Почему же вы так с ней?! — жалобно проговорил Сосновский. — Я с ней так, как она того заслуживает. Понял? Учить он тут меня будет, — проворчал дьявол. — Собирайся? — Куда?! — испуганно вскричал Виктор Ильич. — Туда, — громко расхохотался дьявол, указав себе под ноги. — Там уже давно тебя ждут. — Но я не хочу!… Пожалуйста, не надо! — взмолился Сосновский. — Еще бы я спрашивал твоего желания! — возмутился дьявол. — Если бы я спрашивал у всех желания, то, вряд ли, кого дождался. — Но так нельзя! Должен быть суд! Я знаю… Читал. — Экий ты, батенька, формалист! — удивился дьявол. — А что же ты о суде не вспомнил, когда пакости свои здесь чинил?… Что молчишь? — Но я… Я не знал. Я думал, что вас и всего там нет. Извините! — А если бы знал? — Тогда конечно же… Что же я не понимаю! Но я искуплю! Не сомневайтесь! Очень искуплю! — А вот этого мне как раз не надо. Раньше надо было думать. Ты что же, дурак, считал, что мозги тебе просто так дадены? Сибирайся. — Но как же Высший суд! Я суда хочу. Как же без суда?! Это, простите, произвол! — Ишь ты, о законности вспомнил! — удивился дьявол. — Какой тебе ещё суд нужен, негодник ты этакий! Ты уже давным-давно свою душу мне продал. Ты думал, что за просто так ты жируешь, денег вон сколько нахапал? Я пришел за своим. Пойдем! — Не хочу-у-у!!! — заорал благим матом Виктор Ильич и… проснулся. В комнате было темно. Он лежал обессиленный от только-что пережитого страха. Да и сейчас того… Сейчас все еще… Руки, ноги и все такое. Трясутся. А вдруг, если ага?… Нет-нет. глупости это… Это сон. И все. Но все, будто ага… Странно! И, вдруг, Сосновский уловил тот же запах? Он страшно запаниковал: Как же это почему ага не имеют права и темно как вот тебе того и пожалуйста достукался ага сердце как того больно как сволочи что я им не могли ага понять не могут дураки без суда хотят и все такое. — Стража!!! — заорал он в истерике. Дверь тотчас распахнулась. Щелкнул выключатель. Спальню залил яркий свет сверх модерновой люстры. И Виктор Ильич увидел телохранителя Юру — своего любимца. Лицо его было встревоженным. — Что случилось, Виктор Ильич? — спросил он. И яркий этот… и Юра успокоили Сосновского. Бредни это… Ночные бредни. — Что это… за запах, что? — спросил Виктор Ильич. — Канализацию у нас прорвало, Виктор Ильич. Потому и запах. Но вы не беспокойтесь, мы уже вызвали бригаду ремонтников. — Почему свет? — Какой свет? — не понял Юра. — Настольная лампа почему? Телохранитель подошел к прикроватной тумбочке, снял абажур с ночной лампы, вывинтил лампочку, посмотрел на свет. — Лампочка перегорела, Виктор Ильич. Я сейчас заменю. — Юра направился к двери. Надо его того повысть или премию там какую обязательно надо заслужил ага, — подумал Сосновский, глядя вслед телохранителю. Когда Юра заменил лампочку, Сосновский попросил его выключить верхний свет. Тот это сделал и, пожелав споконой ночи Виктору Ильичу, направился к двери. — Ты это… Ты посиди тут… — Сосновский указал на кресло, в котором только-что… Фу, черт! Глупость какая! Так можно и того… Свихнуться можно. Ага.

Звонок с Кавказа нашел его утром ещё в постеле. Но это был не тот звонок, которого он ожидал. Совсем не тот.

Глава восьмая: Говоров. Ни все коту масляница.

После выхода статьи в американских газетах, которую тут же перепечатали все наши, мой шеф стал походить на призрак, кем-то очень здорово обиженный еше при жизни. Под глазами темные круги, взгляд затравленный, тугие щеки сдулись и теперь висели под подбородком двумя сморщенными мешочками. Разом ссутулился, ходил медленно, притаскивая правую ногу — говорят, что он её когда-то, ещё в детстве, ломал. И не мне одному, но и всем стало ясно, что этому почтенному гражданину пора подумать о вечности, чем о презренном металле. Да он и, наверняка, об этом стал подумывать. Как-то мне пожаловался: — Зря все это. Сейчас бы возглавлял какой-нибудь институт. Много мне надо, верно? Зато душа бы была спокойна. Поистине, тимор эст эмэндатор аспэрримус (страх — самый суровый наставник). Есть надежда, что он ещё сделает из него человека. Словом, мой шеф не был героем, не обладал мужеством и достаточными физическими данными для преодоления ударов судьбы. А умственные способности теперь у него были на уровне условных рефлексов. Теперь он постоянно звонил своим многочисленным знакомым и жаловался им на мерзкую погоду, на свой желудок, который что-то там не так переваривает, на жену, дочку, но больше всего — на американцев, оказавшихся такими непорядочными. Для себя он уже твердо решил, что никаких дел с ними больше иметь не будет. Я продолжал регулярно снабжать его дезинформацией о планах Потаева. Танину это уже было не нужно, но он был мне благодарен за преданную службу. В другое время и при других обстоятелствах я, возможно, ему бы по-человечески посочувствовал. Но я был разведчиком. А слабость для разведчика — слишком большая роскошь. А мои дела шли… Если скажу — хорошо, то слишком погрешу против истины. Он шли отлично. Судите сами. У руководства ФСБ я уже умудрился схлопотать благодарность. Танин подарил мне бутылочного цвета шевроле и благословил квартиру. Потаев предложил стать соучредителем новой фирмы и вложить полученный миллион в весьма выгодное дело — разработку берегового шельфа на Дальнем Востоке, где, по его словам, несметные запасы нефти, что та только и ждет, чтобы мы её взяли. Я сказал — подумаю. Этот миллион долларов принадлежал не мне, а государству в лице органов ФСБ. Поэтому оно, государство, имело право решающего голоса. Но. похоже, что мои непосредственные шефы слишком перенервничали от свалившейся на головы суммы и никак не могли решить — соглашаться ли мне с предложением или — нет. А пока я положил доллары в банк того же Потаева. Мои отношения с Майей Павловной, этой современно Цирцеей делового имблешмента, продолжались. Подозреваю, что у неё когда-нибудь лопнет терпение и она превратит эту огромную толпу беснующихся хомо вульгарис в стадо свиней Точно. А пока со стороны секса я был надежно защищен — она тут же откачивала из меня все, что едва-едва нарождалось. Я бы конечно мог их, эти отношения, прекратить. Но боялся, что меня не правильно поймут. Это же надо быть круглым дураком, чтобы добровольно отказаться от такого тела. Меня сочтут — либо за полного идиота, либо заподозрят в неполноценности. И то и другое грозило личной катострофой, почти что аутодафе. Нет, я не был еретиком. Я был, как все, — среднестатистическим гражданином, только несколько удачливее, чем остальные. Да, совсем забыл своего нового друга Веню Агахангельского — завербованного мной агента. С ним было все в порядке. Он был счаслив, как щенок при встрече с хозяином, только-что не повизгивал, и был рад мне услужить. На меня смотрел, как на икону Божьей Матери — робко и восхищенно. Клянусь! Он состоял в резерве главного командования и должен был в случае чего меня заменить. Невидимый фронт — та же война. А на войне, как на войне. Здесь ничего нельзя заранее рассчитать и предвидеть. Те, кто был в моем положении, меня поймут, остальные, надеюсь, — посочувствуют. Теперь я был старшим помощником по особым поручениям, имел свой кабинет и даже крохотную приемную с секретаршей. Нет, это не было продвижением по службе в прямом смысле этого слова. Просто за мои выдающиеся заслуги в штатном расписании должность помощника генерального директора переделали в старшего помощника. А старшему помощнику полагалась секретарша. Вот и все. Моя молоденькая секретарша Оксана работала у меня всего второй день, но уже успела зафиксировать меня наверняка втроенным в её очаровательные глазки фотообъективом не менее двадцати раз. Входя в кабинет, она первое что делала — демонстрировала стройные и сильные, как у иноходца, ноги. Затем умудрялась обнажить в улыбке все зубы и, полуприкрыв веки, скромно, не закрывая улыбки, говорила: — Слушаю, вас, Максим Казимирович! Затем ресницы распахивались, накал её глаз усиливался ровно наполовину, а взгляд откровенно говорил, что выше зыбкой границы её короткой модерновой юбченки, у неё есть нечто совершенно потрясающее. Как выяснилось — ей только-что исполнилось восемнадцать. Молодая, да ранняя. Факт. Теперь можете прдставить, — какую надо иметь железную волю и выдержку, чтобы выдержать этот напор молодой и прекрасной плоти. Представили? Посочувствовали? Спасибо! Итак, я сидел в своем кабинете за столом и от вынужденного безделья откровенно клевал носом. Время приближалось к часу пополудни и служивый люд уже суетился, собираясь пополнить свой энергетический запас: кто — в ресторанах, а кто — в забегаловках. Все зависело от положения и личного бюджета. Мне же никуда не хотелось. Тело было дремотным и вялым. Оно наслаждалось ленью, как бомж наслаждается в мягкой постели добродетельной дамы. В это время дверь открылась и через дремоту я увидел Оксану в светящемся ореоле молодости и красоты. Она предемонстрировала мне ноги. Сегодня они выглядели куда более загорелыми, чем вчера. Похоже, что для более полного эффекта она их обработала тональным кремом. — Максим Казимирович, уже обед, — напомнила она. — Спасибо, Оксана! — поблагодарил я, сделав вид, что смотрю на часы. — Ты иди. А я немного задержусь. Но она не уходила. Стояла с потупленным взором, переминаясь с ноги на ногу — разыгрывала смущение. — Что у тебя еще? — не выдержал я этой немой сцены. — Ой, прямо не знаю с чего начать? — пробормотала она и стрельнула в меня глазками. — Начни с начала, — усмехнулся я. — Дело в том, что меня сегодня вечером пригласили в Арагви. Будет исключительно приличная компания. — Ну и? — А мне не с кем туда идти. А одной неудобно. Вы бы не согласились пойти?! Чисто по дружески! — Но её вгляд откровенно говорил, что дружбой здесь и не пахнет. От подобного предложения я окончательно проснулся. Эта молодая дневная бабочка, едва вылупившись из кокона, уже твердо знала — куда направить свои породистые ноги. Это и восхищало и огорчало одновременно. Хорошо, что девушки сейчас энергичны и заряжены на результат. Уже с пеленок усвоили истину, что пэрикулюм ин мора (опасность в промедлении) и сразу берут, как говорится, быка за рога. Удручает то, что они стали слишком практичны и ещё больше — циничны. Главное — результат. А каким образом он достигнут — не важно. И кто бы что не говорил, но мне кажется, что каждый мужчина мечтает быть рыцарем и защитником для своей любимой. А от этой не знаешь, как самому уцелеть. Впору вызывать наряд омоновцев. Холодно проговорил: — Извини, Оксана, но сегодня вечером я занят. И хорошенько, девочка, запомни — я со своими подчиненными после работы не вступаю ни в какие отношения, ни в дружеские, ни в какие иные. Если ты, золотко, не сможешь этого запомнить, то напиши памятку и постоянно носи с собой. Это убережет тебя от больших неприятностей. Красивая Бабочка мгновенно превратилась в маленькую фурию, бросила на меня такой разъяренный взгляд, будто собиралась тут же, на месте, испепелить. — Извините, — мстительно просвистела она и вылетела из кабинета. После этого мне страшно захотелось есть, и я отправился в кафе Диксиленд, где я обедал и где меня уже знали. Кафе находилось в пяти минутах ходьбы от офиса. К тому же здесь отменно готовили, но цены были таковыми, что желающих было не так много. Только никак не пойму — какой шутник дал кафе подобное название? Джазом здесь не пахло вообще, а американским джазом — в частности. Из колонок звучала второсортная попса, уже всех доставшая. Но это так — мелочи, а в остальном меня все устраивало. Мой столик у дальней стены был свободен. Я прошел, сел и сделал официанту заказ — все по полной программе, а сверху, чтобы его порадовать, сто коньяка. Наверняка принесет восемьдесят, а это как раз то, что мне сейчас нужно. В ожидании заказа раскрыл Коммерсант, купленную мной по дороге сюда, и стал читать. Минут через пять к моему столику бесшумно приблизился метрдотель и, наклонившись, заговорщицки, будто опасался разгласить государственную тайну, прошептал: — Вы — Максим Казимирович? Отпираться было бесполезно. Мое инкогнито раскрыто. А потому счел за лучшее признаться: — Да. А в чем дело? — Вас к телефону. Я подумал, что звонит Архангельский — только он знал, где я обедаю. Я встал. — Где у вас телефон? — Это надо выйти из зала и пройти до конца коридора. Дверь направо. — Спасибо. На двери значилось: Администратор. Ничего не подозревая, я толкнул дверь и шагнул вглубь комнаты. В тот же миг мне на голову обрушился огромной силы удар. Ни все коту масленица, — это последнее, о чем я успел подумать.

Глава девятая: Козицина. Новое задание.

Вчера с Сережей подали заявление в ЗАГС. Дело конечно не в ЗАГСе, но все равно приятно. Главное — он меня любит. Неужели же случилось то, о чем я так долго мечтала?! Все ещё не верится. Правда. Еще каких-то два дня я об этом и думать не смела. А сегодня хожу как чумная от свалившегося счастья. Даже неловко перед другими. Ощущение этой неловкости усилилось, когда увидела своего бывшего мужа Вадима Сидельникова. Кстати, он первым поздравил меня с помолвкой. — Извини! — сказала я, пряча глаза. Он удивился, сказал: — Тебе не в чем извиняться. Ты ведь всегда его любила. Даже тогда, когда выходила за меня замуж. Ведь так? — Да, — кивнула я. — Я это знал уже тогда, но самонадеянно думал, что могу изменить положение вещей… А теперь я искренно за тебя рад. Честное слово! Ты для меня по-прежнему — самая замечательная женщина в мире. Еще раз поздравляю! — Он обнял меня и расцеловал в щеки. Какой он все же замечательный человек! И вообще, мне очень везет на хороших людей. Сережа не упустил случая, чтобы не пошутить. Строго спросил женщину, принимавшую у нас заявление: — А вы до какого возраста принимаете заявление? — Как это? — растерялась та. — Говорят, что вышел Закон принимать заявления только до сорока лет. Это так? Женжина недоверчиво посмотрела на него, стараясь понять — шутит он или нет. Но его лицо было бесстрастным и невозмутимым. — Нет такого закона, — ответила она. — Уверяю вас. — Вы это точно знаете? — Абсолютно. — Тогда объясните вот этой гражданке. Она только-что уверяла, что вы у меня не примите заявление. Она отчего-то осуждающе посмотрела на меня и принялась объяснять насколько я заблждаюсь. А я едва сквозь землю не провалилась со стыда. Из всего этого поняла лишь одно — у меня впереди подобных сцен ещё много будет и мне надо как-то адаптироваться. И все же у меня было такое ощущение, будто что-то потеряла, будто ушло из души что-то важное и нужное для меня. Может быть потому и мечты мои стали более приземленные, более практичны. Если раньше я была Марианной, виконтессой Дальской, живущей в таинственной и прекрасной Вергилии, безумно, но безответно влюбленной в мужественного рыцаря Ланцелота, то теперь я была майором милиции Светланой Козициной и мечтала съездить со своим возлюбленным в очередной отпуск на юг или ещё лучше — на Байкал. Только вряд ли это скоро случится — он слишко глубоко и слишком надолго завяз в этом уголовном деле. При воспоминании о деле, сердце сжалось тревогой за него. Сейчас ему противостоят куда более серьезные противники, чем прежде. Но и тогда он не уберегся от двух снайперских пуль в спину. Нет, я обязательно должна быть рядом с ним. Обязательно! Утром, когда мы пили кофе, я спросила: — Сережа, а почему ты против моего включения в группу? — Не говори глупостей, — пробормотал он, отводя взгляд. — Кто тебе сказал, что я — против? Есть люди, которые совершенно не умеют лгать. Сережа — из таких. Сейчас у него было до того растерянное и глупое лицо, что я невольно рассмеялась. — Рокотов сказал. — Дурак он — ваш Рокотов и не лечится. Язык, как помело. А что это ты, интересно, смеешься? — У тебя такой смешной вид. — Вот когда истина открылась в своей ужасной наготе! Я давно подозревал, что ты согласилась выйти за меня замуж не просто так, а с вполне определенной целью. Теперь у меня появились доказательства. Тебе понадобился личный шут, который бы тебя развлекал. Все его попытки уйти от прямого ответа были наивны и я решила в корне их пресечь. — Так ты, значит, — не против? — Чего — не против? — Не против включения меня в свою группу? — А я разве это говорил? Странно. У тебя не иначе — звуковые галюцинации. Похоже, что всему вашему управлению надо обратиться к врачу. Его способность уходить от прямого ответа начинала меня забавлять. Интересно, я что он скажент на это: — Так ты, что — против? — Против чего? — Послушай, Сережа, перестань ваньку валять! — начала я заводиться. — Я хочу работать в твоей группе. И я буду в ней работать. Понял? Лицо его стало серьезным, даже злым. — Понял. Только не понял — почему? Хочешь укоротить мой срок пребывания на этой славной планете? — Ну знаешь! — задохнулась я возмущением. — Сказать такое! — Я-то знаю. Знаю скольких лет мне стоило твое прошлое пленение этим сукиным сыном. А вот ты этого, похоже, не зна-

ешь. Тебе мало, видите ли, рядовых будней, подавай именно героические. — В каждой работе есть свои недостатки. — Ничего себе — недостатки, да?! И вообще, зачем тебе все это нужно? Володя говорит, что в управлении по делам несовершеннолетних появилась хорошая вакансия. Мне кажется это бы тебе очень подошло. Ты любишь возиться с подростками. — А почему ты сам не идешь на прокурорскую должность? — Я? Я — это другое дело. — Трепачи вы мужики! Только болтать любите о равноправии, а как до дела, так — Что положено Юпитеру, не положено — быку. Сережа решил весь наш разговор свести к шутке. Встал, обнял меня за плечи. — Так ты равноправия захотела?! Я тебе сейчас покажу — равноправие! Но я здорово обиделась. Чувствовала — ещё чуть-чуть и разревусь, как последняя дура. Сказала упрямо. — Ты должен взять меня в свою группу. Кажется, он понял мое состояние, чем это ему грозит. Он терпеть не мог женских слез и терялся, как школьник. — Но почему ты хочешь именно в мою группу? — Потому. Он рассмеялся, — Довод железный, нечего сказать. — Глубоко вздохнул, сказал покаяно: — Хорошо. Только давай договоримся — никакой самостоятельности и инициативы, беспрекословно выполнять все указания руководителя, то бишь, — мои. — Слушаюсь и повинуюсь! — прокричала я дурашливо и… разревелась. — Вот те раз! — растерялся Сережа. — А что же тогда плачешь?! — Это просто так, не обращай внимания… Как ты не можешь понять, что я хочу быть всегда там, где ты. Ведь ты мне не безразличен. — Рад это слышать, — сказал он, обнимая меня. — И как же я тебе не безразличен? — Я тебя, Сережа, так люблю, как… Словом, очень сильно я тебя люблю. — И я тебя — очень. — Он меня поцеловал. А потом мы ещё долго целовались, позабыв все на свете. До того долго, что кофе наш окончательно простыл. — Сегодня в десять у меня совещание по делу. Приходи. — Обязательно! — ответила я с оодушевлением.
Когда я пришла, то в кабинете у Сережи уже находились: мой шеф полковник Рокотов, следователи прокуратуры: Михаил Дмитриевич Краснов и Валерий Истомин, ребята из нашего управления: Колесов, Хлебнмиков, Роман Шилов, подполковник ФСБ Юрий Дронов. Я поздоровалась. Мне недружно ответили. Прошла и села на свободный стул. — А это новый член нашей группы Светлана Козицина, — сказал Сережа, улыбаясь, — Я пологаю, что вы с ней уже знакомы? Рвется в бой. Я пытался было остановить. Но кого там. Ибо нет на земле мужчины, кто бы мог остановить на скаку женщину. Все смущенно заулыбались, отворачиваясь от меня, так как не знали, как я смогу среагировать на очередную выходку моего возлюбленного. А Сергей Колесов вскочил и торжественно и несколько смущенно проговорил: — Сергей Иванович и Светлана Анатольевна, разрешите от имени присутствующих поздравить вас с помолвкой! — А от себя? — строго спросил его Сережа. — Что — от себя? — не понял тот. — Лично от себя ты поздравляешь? — Конечно! — Тогда спасибо! Я, Сережа, знал, что ты настоящий друг. Дай я тебя обниму. — Он вышел из-за стола, обнял Колесова и троекратно расцеловал. И я окончательно поняла, что в семейной жизни мне скучать не придется. Точно. — Сережа, кончай ты это… представление, понимаешь! — недовольно проговорил Краснов. — Мрачный ты человек, Михаил Дмитриевич, — вздохнул Сережа, с сожалением глядя на своего друга. — К тому же зануда, каких свет не видывал. Любое естественное проявление человеческих чувств ты готов тут же опошлить и заклеймить. И что самое прискорбное — считаешь себя всегда и во всем правым… — Ну, замолол, — добродушно усмехнулся Михаил Дмитриевич, перебивая Сережу. — Миша, ты не прав. Еще немецкий писатель-сатирик Георг Лихтенберг говорил: Приучи свой разум к сомнению, а сердце к терпимости. Если ты, Миша, этого не поймешь и не пересмотришь свои взгляды на действительность и окружающих тебя людей, то плохо кончишь. — Мы зачем сюда пришли — заниматься делом, или выслушивать твои глупости? — спросил Краснов. — Нет, это уже патология, — развел руками Сережа, обведя присутствующих насмешливым взглядом. — Мои благородные порывы спасти этого человека натыкаются на глухую стену непонимания, даже озлобленности. Правы были древние инки, когда говорили, что горбатого — могила исправит. А потому, оставим тщетные попытки и перейдем к делу. — Он вернулся на место. — Прежде всего разрешите передать всем привет от вашего общего знакомого Андрея Говорова, с которым я имел удовольствие ни далее, как вчера разговаривать по телефону. — Как он там?! — заинтересованно спросил Михаил Дмитриевич, улыбаясь. — Этот крутой парнишка на новом поприще делает поразительные успехи и уже успел получить благодарность от нового руководства. — Здорово! — не выдержав, воскликнул Роман Шилов, светясь гордостью за своего друга. — Да, — согласился с ним Сережа. — Недавние газетные публикации о сделке его патрона Танина с американской компанией Боинг — его рук дело. Он также сообщает, что за организацией Высшего экономического совета, который имел честь представлять на сибирской земле небезызвестный вам Кудрявцев, стоит известный олигарх Виктор Сосновский. Кстати, фиома Танина входит в финансовую империю Сосновского. Следовательно, за всем, что происходит сейчас в нашем городе, стоит также он. Этот серый кардинал обладает исключительным влиянием на президента и его администрацию. Это, естественно, не может нравиться остальным финансовым воротилам, а потому в их лагере произошел раскол. Результаты этого должны скоро сказаться. Наша задача — использовать это противостояние, чтобы сыграть свою партию. — Круто, — сказал Рокотов. — А иначе нельзя, господин подполковник. С крутыми и бороться надо по крутому. В открытом противостоянии мы заранее обречены на неудачу, что, кстати, мы уже проходили. А теперь я хотел бы послушать Сергея Петровича о том, что сделано по информации нашего нового агента Афанасия Ступы. Мы вас слушаем, господин подполковник. Колесов встал, одернул китель, откашлялся. — Значит так. Нами установлены те, с кем Ступа поддерживал постоянную связь. Это заместитель директора охранной фирмы Законность Владимир Степанович Обушков и начальник претензионного отдела этой фирмы Юрий Сергеевич Мотыль. Есть основания полагать, что именно эти двое организовали убийства капитана ФСБ Полунина, воровского авторитета Безбородова и покушение на Бесбородова. В настоящее время их разработка продолжается. Телефон сотовой связи, по которому Ступа связывался с боссом, зарегестрирован на имя Людмилы Яковлевны Верхорученко. — Каким же образом её телофон попал этому боссу? — спросил Рокотов. — Этого мы пока не знаем. Об этом могли бы сказать Обушков, Мотыль или сама Верхорученко. Но вы, Владимир Дмитриевич, сами запретили кого-либо задерживать или допрошивать. А без этого трудно выйти на босса. — А кто такая Верхорученко? — спросила я. Колесов ответил: — Тридцать два года. Вдова. Очень красивая. Была замужем за бывшим директором фирмы Законность Верхорученко Павлом Андреевич, который год назад умер от инфаркта. Сама же Людмила Яковлевна владеет салоном красоты Зимняя вишня на Богдана Хмельницкого. — А что это за салон? — заинтересовалась я. Это не прошло незамеченным Сережей. Он делано строго сказал: — Светлана Анатольевна, вы мне клятвенно обещали не проявлять инициативы. — А я и не проявляю. Но, как член группы, я вправе кое-что для себя уточнить. — Если именно так обстоит дело, то я не против — уточняйте, — согласился Сергей. Повернулся к Колесову. — Господин подполковник, удовлетворите любопытство дамы. — Это даже не салон, а целый комбинат красоты, — ответил тот. — Кроме парикмахерской, косметического кабинета, там есть спортивный зал с различными тренажерами, стоматологический и даже хирургический кабинет, где делают пластические операции. Словом, там из любой дурнушки могут сделать красавицу. — И туда могут записаться все желающие? — спросила я. — Да, — кивнул Колесов. — Но там такие цены, что не все это могут себе позволить. Мною уже полностью завладела идея непременно посетить этот салон. — А сама Верхорученко, кроме заведования, ещё чем-то занимается? — Да. Она ведет две группы. С одной занимается спортивной аэробикой. с другой — аутотренингом. — А что это такое? — спросил Краснов. — Понятия не имею, — пожал плечами Колесов. — Это — сеансы психотерапии, Миша, — ответил Сережа. — Они проводятся для того, чтобы избавить человека от комплексов. Очень советую тебе их посетить. — Только после тебя, Сережа, — ответил Михаил Дмитриевич. — После меня тебя не примут. — Это ещё почему? — По кочану. Какой же дурак после меня рискнет ещё иметь дело с работниками прокуратуры. — Подождите, — остановил пикировку друзей Рокотов. _ Мне кажется, что у Светланы Анатольевны есть какое-то предложение. Я прав, Светлана Анатольена? — Да. Я хотела бы посетить этот салон, а заодно — познакомиться с его владелицей. — И поставить под угрозу всю операцию, — тут среагировал Сережа. — Уверен, что они тебя очень быстро вычислят. — А я и не собираюсь скрываться. — Не понял? В твоем репертуаре это что-то новенькое. Обычно ты представляла весьма одаренных молодых актрис. Ты что же, хочешь туда заявиться в форме майора милиции? — Ну зачем обязательно в форме. Просто, не собираюсь скрывать место работы. Работник милиции тоже может быть женщиной и, как всякая женщина, хочет быть красивой. Верно? — Одного желания здесь недостаточно, — двусмысленно проговорил Сережа. Но я решила не обращать на него внимания. Продолжала: — Это, наоборот, должно убедить Верхорученко, что она вне подозрений. Наоборот, если она связана с мафией, узнав кто я, она сама захочет со мной поближе познакомиться. Таким образом я надеюсь войти в круг её близких друзей. — Не знаю, как кому, а мне, лично, план Светланы Анатольевны нравится, — сказал Рокотов. — Это больше похоже не на план, а на очередную авантюрю, — проворчал Сережа. — Я чувствовал, что этим все кончится. — Он обвел взглядом присутствующих: — Кто ещё согласен с Козициной и с, примкнувшем к ней, Рокотовым? Мой план одобрили все, даже осторожный Михаил Дмитриевич. — Та-ак! — глубокомысленно проговорил Иванов. — Похоже, что я остался один и вынужден подчиниться. Только не обольщайтесь, господа, относительно своей победы. История как раз свидетельствет об обратном — в большинстве случаем правым оказывалось как раз меньшинство.

Глава десятая. Беркутов. Освобождение.

Итак, я сидел в тесной и затхлой кладовке и думал невеселые думы. На этот раз не было света, а потому тараканы чувствовали себя в безопасности и постепенно все более наглели. Я даже слышал, как они шуршат лапками у самого моего уха, а наиболее смелые и, вероятно, самые голодные стали пощипывать мои руки, проверяя, — съедобен ли я. Бр-р. Терпеть не могу тараканов. Не сказал бы, что боюсь. Но один вид этих рыжих тварей вызывает у меня омерзение и тошноту. Нет, я определенно придурок, каких свет не видывал. Нашел о чем думать — о тараканах? Кретин! Так-так-так-так! Что это? Это сердце мое пытается достучаться до разума, призвать его к действию. Думай, думай, кусок дерьма! Безвыходных ситуацией не бывает. Есть лишь беспросветные тупицы. Бесполезно! Мозг даже не не возбудился. И мне стало до глубины души обидно за себя. Так бездарно слить жизнь, закончить её в этом вонючем тараканьем питомнике? Такой участи даже злейшему врагу не пожелаешь. Определенно. Не везет, елки! Козел отпущения — и этим все сказано. И я принялся себя жалеть. За что же Ванечку Морозова… Ведь в принципе, если разобраться, я очень даже неплохой мужик. Веселый, компанейский. Малость с закидонами? Ни без этого. А скажите — у кого их нет. Не люблю, когда мне лезут в душу, тем более — когда в неё плюют? Не люблю. Терпеть не могу этих новых крутых за их наглость и беспардонность? Готов каждому из них, или хотя бы через одного, набить морду? Не скрою — есть такое желание. Но здесь я не оригинален. Каждый нормальный мужик лелеет такую мечту. А во всем остальном я почти безобиден. За что же меня Боженька хочет лишить жизни? Ведь в общем и целом я жил по его заповедям. А если и грешил, то так — по мелочи. За что же меня? А потом из кромешного мрака выплыл светлый лик моей любимой, из-за которой я и терплю муки адовы. Боже! Как же она прекрасна! Все эти мис и мисис ей в подметки не годятся. На этом огромном, густонаселенном шарике она одна такая. И угораздило меня влюбиться в такую красавицу. И угораздило её влюбиться в такого неудачника. Тогда отчего я сетую на судьбу и жалуюсь на жалкий жребий?! Придурок! Он удостоен любви такой женщины — и ещё на что-то жалуется! Нет, меня в младенчестве определенно роняли со стола на пол, и ни один раз. Иначе мне трудно объяснить свое поведение. Светочка! Любовь моя! Прости мя грешного! Ибо по скудности ума своего сам не ведаю, что творю. Ее лицо было бледным и трогательно-печальным. А глаза… Глаза… Словно сама мировая скорбь долго скиталась по свету, пока не обрела покой в этих чудных зеленоватых глазах. Как ты, любимый?! — спросила Света. — Трудно тебе? Терпимо, моя хорошая! Все нормально. Прости, любимая, что не смог освободить от этого сатрапа. Это ни к спеху. Еще успеется. Все будет хорошо, Дима. Тебя сохранит любовь моя. Веришь? Верю! Ты и сейчас свободен, любимый мой. Ибо невозможно запереть нашу любовь, держать её в клетке. И вдруг раздвинулись стены тесной кладовки. Раздвинулись до бесконечности. Взору открылись: и огромный ромашковый луг с играющими на нем счастливыми детьми, и величественные горы с цветущими на их склонах эдельвейсами, и бескрайнее пенное море. Свобода! И задохнулось сердце радостью. Как замечательно! И понял я, наконец, простую сермяжную истину — Земля — лишь временное наше пристанище, с гибелью нашей бренной оболочки, жизнь не кончается. Нет. Она только-только начинается. А над головой я увидел мириады огромных ослепительных звезд. Где-то там, на одной из них, мы будем со Светой жить дальше. Определенно. Проснулся я от нехватки воздуха и ощутил себя лежащим на полу все в той же кладовке. Да, как не прекрасны бывают, порой, наши сны, но и они, к великому сожалению, заканчиваются. Реальность была отвратительной. Другого слова трудно подобрать к той ситуации, в которой я очутился. По моим скромным подсчетам — воздуха мне оставалось ровно на час, максимум — на два. Я слишком расточительствовал во сне. Пора уже готовиться к отбытию в мир иной. Возможно, что там действительно что-то такое есть. Должно быть. Иначе все теряет всякий смысл. Но, что это? Вроде какие-то звуки? Нет, послышались. Это от нехватки воздуха начинает звенеть в ушах. Так о чем я? Ах, да… Не знаю, как там, а здесь мне положительно повезло — я любил такую замечательную женщину, как Светлана, и был ею любим. Даже ради краткого мига этой любви стоило коптить белый свет. Определенно. Но что это? Кажется, кто-то идет? Или это опять глюки? Нет, шаги. Точно. Ближе, ближе. В кладовке зажегся свет. Он показался мне таким ярким, так резанул по глазам, что я невольно зажмурился. А когда их открыл, то увидел склоненное надо мной симпатичное, радостно улыбающееся лицо Игоря Рощина. И я понял, что это Свобода! И не во сне, а наяву. Только у неё может быть такое симпатичное лицо и такая детская улыбка. — Привет, Игорь! — сказал я, с трудом поднимаясь. — А отчего ты не говоришь: Я пришел дать вам волю!? Рощин заливисто рассмеялся, сграбастал меня в объятия и принялся трясти, словно грушу. — Здравствуйте, Павел Иванович! Я так рад видеть вас живым-здоровым. Так рад! А за спиной Рощина стоял великан Максим и тоже радостно улыбался. Какие замечательные мужики! Да с такими ребятами сам черт не страшен. Определенно. Туго придется мафии если такие вот мужики по настоящему возмутся за дело. Мафиози, как те тараканы — вольготно себя чувствуют и размножаются лишь в темноте. Потому и окутали мою Родину мраком — это среда их обитания, так им легче проворачивать свои темные делишки. Но ничего, господа ханурики, еще, как говорится, не вечер, вытяним мы вас на свет божий и дихлофосом, и дихлофосом. Не надейтесь, что сможете убежать за границу. У них подобного дерьма у самих навалом. — Пойдемте, Павел Иванович, — сказал Рощин. — Там Татиев ждет. — Так это он?! — удивился я. — А то кто же. — Я думал, что ты здесь совершил государственный переворот. — Кого там! — махнул Игорь рукой и кратко поведал о их героической эпопеи, предшествовавшей походу к Татиеву. — Молодцы! И он вам поверил? — Поверил. Мы дали ему прослушать запись. И он поверил. Пойдемте. Мы поднялись на первый этаж. В дальнем углу фойе лежали два трупа боевиков из личной охраны Бахметова. Еще пятеро с хмурыми лицами толпились у стены под охраной телохранителей Татиева, взирая на мир тупо и обреченно. — А где сам Бахметов? — спросил я у Рощина. — Застрелился. — Правда что ли?! — удивился я. — Да, — кивнул Игорь. — Когда понял, что проиграл, то… Мы не успели помешать. — Жаль! Он мог быть нам очень полезен. Руслан Татиев ждал нас в кабинете Бахметова — своего у него здесь не было. Его телохранители уже успели убрать труп Хозяина и сделать уборку. Увидев меня, Татиев встал из-за стола и, широко улыбаясь, с раскрытыми объятиями пошел навстречу. Обнял. Радушно проговорил: — Рад видеть вас, Павел Иванович, в добром здравии! Выходит, что вы вторично спасли мне жизнь. Руслан Татиев этого не забудет. Нет. — Здравствуйте, Руслан Мансурович! Я здесь не при чем. Это все они, — я кивнул на стоящего сзади Рощина. — Э-э, не скажите! Если бы вы все не организовали, то… Только отчего же сразу ко мне не пришли? Зачем так рисковали? — Хотел добыть более веские доказательства. Расчитывал, что Бахметов, как весьма разумный человек, сам должен прийти к вам с повинной. — Какой мерзавец! Никак не ожидал от него подобного… Павел Иванович, коньячка не желаете в честь вашего освобождения? — Не откажусь. — Игорь Сергеевич, — обратился Татиев к Рощину, — скажите моим парням, чтобы все организовали в кафе в лучшем виде. Через пятнадцать минут мы с Павлом Ивановичем будем. — Хорошо, Руслан Мансурович, — ответил Рощин и вышел. — А вы считаете, что Бахметов сам на такое решился? — спросил я, возращаясь к прерванному разговору. — Нет, я так не думаю. Сам бы он на такое никогда не решился. — И вы догадываетесь, — кто эти люди? — Более того, Павел Иванович, — я в этом уверен. Ожидая вас, я пробросил звонок во Владикавказ своим людям. Они мне сообщили, что на днях туда приезжал Сосновский и встречался с Бахметовым. — Почему же они сразу не сообщили вам об этом? — Они полагали, что встреча эта проходила с моего ведома. — Теперь ясно. Но отчего вы перестали устраивать Сосновского? — Есть один момент, — усмехнулся Татиев. — Это секрет? — Да нет, никакого секрета здесь нет. Недавно я встречался в Москве с Сосновским. В разговоре я сказал, что много оружия раздаю своим соплеменникам бесплатно. На это он мне ответил: Что за оружие, если оно не стреляет. Я понял, что он имеет в виду, не сдержался, схватил его за грудки и чуть было душу не вытряс. Хорошо, что рядом не было его телохранителей. А то бы тут же меня кончили. — И что же он хотел сказать этой фразой? — А вы не догадываетесь? — Может быть и догадываюсь, но хотел бы услышать от вас. — Этот интриган хочет, чтобы весь Кавказ полыхнул так же, как Чечня. Вот чего он хочет. Хочет погреть свои грязные загребущие руки у большого костра. — А вы, значит, против? — Я не только — против, но и сделаю все возможное, чтобы этого не случилось. — Даже так?! — проговорил я насмешливо. Не верил я всей этой патетике. Нет, не верил. Это горный козел не далеко ускакал от козла московского. Если они даже пасутся в разных стадах, то сущность-то у них все равно одна — козлинная. Определенно. — Вы что же — мне не верите? — спросил Татиев, насупившись, как мышь на крупу. Обиделся. А мне плевать! Все равно ты, сученок, никуда не денешься и отработаешь мне по полной программе за все мои здесь унижения и мордобой. Иного выхода у тебя просто нет. Обижайся на здоровье! Впрочем, нет, ссориться с тобой — в мои планы не входит. А потому ответил: — Верю. Сейчас верю. Но ведь до недавнего времени Сосновский и Бахметов были вашими друзьями. — Друзьями они мне никогда не были. — Он усмехнулся. — Скорее, как принято у вас говорить, — подельниками. Вот это он верно. С этим трудно не согласиться. Все они — подельники, одной веревкой связаны. Всех бы разом и подвесить на этой веревке. Ничего, скоро уж. — Пойдемте, Павел Иванович, к столу, — сказал Татиев, вставая. — А то там обед простынет. От вида роскошного стола и запаха жаренной баранины у меня случились голодные спазмы желудка. Закружилась голова. А в гортань мощным потоком хлынул желудочный сок. Я едва успевал его сглатывать. Татиев наполнил рюмки коньяком. Торжественно встал. И я приготовился вновь слушать длинный, как язык сварливой тещи, и витееватый, как речь политика, тост. И был искренне удивлен и даже разочарован, когда услышал: — За вас, Павел Иванович! Спасибо вам! Что ж, скромно, но со вкусом. Выпили. Вскоре мой желудок удовлетворенно урчал, переваривая вкусную и полезную пищу. Насытившись, я вспомнил, что не просто здесь, а на работе, напомнил Татиеву: — Руслан Мансурович, а где же обещанные вами материалы? — Они в моем кабинете, Павел Иванович. Брат переслал с оказией. — Вы очень хорошо знаете русский язык. — Это от мамы, — улыбнулся Татиев. — Она была русской. Потому и внешность у меня несколько необычная для горца. Она воспитала нас с братом на Пушкине, Достоевском, Чехове. — Что-то не похоже, — усомнился я. — На что вы намекаете?! — его красивые голубые глаза гневно засверкали. Сильные руки сцепились как раз в том месте, где должен был находиться эфес кинжала. Он обиделся. И здорово обиделся. Но мне вся эта демонстрация силы, все эти устрашающие приемы были до лампочки, если не сказать больше. Козел! Еще он будет своими сраными губами марать такие светлые имена! Я ответил ему ни менее выразительным взглядом. — Я ни на что не намекаю, просвещенный вы наш. Это они вас научили торговать героином и оружием? Надо обязательно будет перечитать. Может быть и я что полезное для себя извлеку. Татиев даже заскрежетал зубами. И если бы я дважды не спас ему жизнь, то он бы меня сейчас прирезал. Определенно. Вот те раз! А где же его хваленая выдержка?! Хохоже, последние события и на него подействовали, основательно потрепали нервы. Наконец, он взял себя в руки. Криво усмехнулся. — Если бы не я, то был бы кто-то другой. Спрос рождает предложение. Вместо того, чтобы устранить причины, вы хотите устранить следствие. А так не бывает. — Да вы ещё и философ, батенька! — делано удивился я. — У меня был один мокрушник — вот такой же вот философ! Он любил говорить: Какой же я убийца. Я лишь убыстрил бег истории. Результат все равно был тот же. Как вам нравится — убыстрил ход истории? По-моему, замечательно! Одни убыстряют ход истории, другие, такие, как вы, — его замедляют. И все при деле. Хорошо устроились. Вам не кажется? Лицо Татиева покрылось красными пятнами, левая половина лица стала заметно подергиваться. — Похоже, вы, Павел Иванович, сегодня в дурном настроении. Потому и цепляетесь ко мне. — Будем считать, Руслан Мансурович, что сегодня у меня день открытых дверей. Вы ведь никогда не знали и не интересовались, что у меня здесь, — я постучал по груди. — Вот я и приоткрыл вам дверь, чтобы вы взглянули. А если вам не понравилось то, что увидели — не взыщите. Что имею, то имею и постоянно ношу с собой. — Значит, вы отказываете мне в дружбе? — Самым решительным образом, догадливый вы наш! В сложившейся ситуации мы можем быть деловыми партнерами. И только. Но наступит такое время, когда вопрос будет поставлен ребром — либо вы меня, либо я вас. Другого не дано. — Не знаю, не знаю… — раздумчиво проговорил Татиев. — Возможно вы и правы. Но только, вы мне очень симпатичны, Павел Иванович. — Вы мне, отчасти — тоже. Однако, перейдем к делу. Вы обещали предоставить мне информацию по остальным, интересующих нас, политикам и бизнесменам? — Я не забываю своих обещаний, Павел Иванович. Завтра еду в Москву. Надеюсь, что материалы уже подготовлены. — Надолго? — спросил как можно равнодушнее, а сам едва не задохнулся от радости. Это значит, что скоро я увижу мою возлюбленную! — На пару дней. — Информацию вам организует Сосновский? Татиев бросил на меня внимательный изучающий взгляд. Помедлил с ответом. — Вы это знаете? — спросил. — Нет, всего лишь догадываюсь, — ответил чистосердечно. — Да. Он, — кивнул Татиев. — Но трудно предположить, что делает это он бескорыстно. Не такой человек Виктор Ильич. Верно? — Верно. — улыбнулся Татиев. — Он хочет использовать наши органы, чтобы в нужный момент, наряду с достоверной информацией на людей, которые по тем или иным причинам стали ему не нужны, снабдить нас дезинформацией на своих конкурентов. Так? — Интересный вы человек, Павел Иванович! — рассмеялся Татиев. — С вами приятно работать. — Вы не ответили на мой вопрос. — Да. Это так. Но как вы до этого додумались?! — К сожалению, это сделали за меня на большой земле. А на самого Сосновского у вас есть что-нибудь? — Я постараюсь это для вас добыть. Теперь я в большом долгу перед ним. — Неожиданно он громко рассменялся. — Надо ему обязательно позвонить, порадовать, так сказать. — И что же вы ему скажите? — Скажу, что Бахметов поднял мятеж, пытался меня убить, но сам убит в перестрелке. — Но будьте осторожны. Если вы Сосновского не устраиваете, то он вряд ли смириться и откажется от своей идеи, найдет другой способ убрать вас со своего пути. — Не волнуйтесь, Павел Иванович. Я это предвидел и принял кое-какие меры. Разговор был исчерпан и мы стали прощаться. А на улице была путевая погода. Дул теплый ласковый ветерок. Воздух наполнен щебетанием птиц, звоном цикад, шумом листвы. А ещё — любовью. То есть, всем тем, что и составляет радость земного бытия. И это, извините-подвинтесь, ни за какие бабки не купишь. Нет. Оно или есть в твоей душе. Или его нет. Молодое и нахально-счастливое солнце упорно карабкалось в самый зенит неба и было настолько безрассудным и щедрым, так было наивно распахнуто всему миру, пытаясь донести кусочек своего тепла до каждого, живущего под этим благостным небом, что мое сердце невольно наполнилось гордостью за него. Во всей вселенной, а возможно и в космосе, оно одно такое. Определенно. Вот так бы и людям. А то все чего-то мудрим, скаредничаем, все что-то выгадываем. Придурки!

Часть вторая. Противостояние.

Глава первая: Говоров. Захват.

Очнулся я в машине, весь упакованный, как очень ценный экспонат зоологического музея. Рот заклеен скотчем. И это было самым отвратительным. Терпеть не могу, когда мне затыкают рот и лишают слова помимо моей воли. Я замычал, пропуская звук через нос. Получилось нечто ужасное, напоминающее блеяние тура в брачный период. Сидящие впереди бандиты обменялись по этому поводу впечатлениями. — Клиент кажется оклемался, — сказал один. — Лучше бы он этого не делал, — с сожалением ответил другой и оба рассмеялись. Им было весело. Им было хорошо жить на свете. Они были уверены в себе, ибо знали, что их ждет впереди. Я невольно им позавидовал. Для меня будущее было весьма и весьма проблематичным. А постэриори (по опыту) знал, что надеяться мне на оптимистический конец не приходится, а потому стал готовить себя к самому худшему. Прежде всего следует определиться, так сказать, на местности. Кто они такие и кому служат? От этого многое зависит в моей дальнейшей судьбе. То, что не принадлежат к силовым структурам, — это очевидно. Те обычно действуют открыто и официально. Тогда — кто? Танин? Нет, глупости. Ему легче было меня взять в офисе без шума и пыли. Я перебрал множество вариантов, пока в голову не пришла простая, как палочка Коха, и ясная, как взгляд идиота, мысль — кто-то разгадал хитрость Потаева с публикацией компромата в американских газетах. Точно! И этот кто-то был не Таниным. Но кто, кроме моего шефа, мог быть настолько недоволен расторжением выгодной сделки? Фирма Танина входит составляющей в финансовую империю Виктора Сосновского. Неужели же он сам стоит за всем этим? Не исключено. Да, но тогда об этом должен был знать Танин? Не обязательно. Возможно, что это господин маленького роста, но с высокими возможностями, решил сам сыграть партию, не посвящая в это своих соратников по совместной борьбе за очередной передел собственности. Очень даже может быть. Вы думаете, что мне стало легче от подобного открытия? Ничуть не бывало. Я, как жалкое крохотное зерно, попавшее между двух мощных жерновов под названием олигархи. Что я мог им противопоставить? Ничего. Они сотрут меня в порошок и даже не заметят этого. По всему, фата виам инвэниэнт (от судьбы не уйдешь). Если мне суждено погибнуть от рук мафии — значт, так тому и быть. Можно один раз обмануть судьбу. Даважды обмануть её невозможно. Факт. Что ж, фэци квод потуи, фациант мэлиора потэнтэс (я сделал, что мог, кто может, пусть сделает лучше). Разведчик, как и сапер, ошибается только один раз. Моя ошибка состояла в том, что я вмешался в схватку титанов, слишком переоценил свои возможности. Конечно, эррарэ хуманум эст (человеку свойственно ошибаться). Конечно. Но, как говорил ещё Гораций — эст модус ин рэбус, сунт церти дэниквэ финэс (есть мера вещей и существуют известные границы). Но я напрочь забыл эти простые истины. Мудрецы мне были не указ. Кого там! Я сам с усам! Был наивен и беспечен, как самовлюбленный Нарцис. Вместо того, чтобы подвергнуть свое безответственное поведение серьезному самоанализу, буквально захлебнулся от эйфории: Ах, какой я крутой парнишка! Как мне замечательно удается всех дурачить! В итоге, дураком оказался сам. Придут большие дяди и надерут мне попу, как отпетому оболтусу и заядлому второгоднику. И поделом. Не думай, что ты всех умней. Не пренебрегай опытом прошлого. Известный иранский историк Казвини говорил: Счастлив тот, кто берет пример с других, а не тот, кого ставят в пример. Очень верно сказано. Да, но куда же меня везут? Раньше я видел в окно многоэтажные коробки новых новостроек. Сейчас же ничего не было видно. И воздух стал заметно чище. Похоже, что мы уже за городом. Там они меня и кончат, — равнодушно подумал. Ни трепета, ни страха я не испытывал. Нет. Почему? Возможно потому, что уже однажды пережил собственную смерть, и теперь к этому действу относился весьма и весьма философски. К тому же, я был страшно обижен на себя, считал, что большего я и не заслуживаю. Более того, я очень сомневался, что люди смогут отнять у меня то, что даровано мне Небесами. Факт. Однажды в лагере, мучась вынужденным бездельем, я подверг ревизии один из основополагающих тезисов марксизма, что жизнь — есть способ существования материи. После длительных и весьма трудных умственных пассов, я пришел к потрясающим выводам, что классики марксизма глубоко заблуждались. Жизнь — есть не способ существования материи, а способ существования мыслящей энергии. А дать её, как и отнять, может только Создатель. Не знаю, додумался ли кто ещё до такого, но тогда я был положительно горд за себя. Вот почему, мысль о близкой кончине, я воспринял довольно хладнокровно. Не скрою, мне было несколько жаль преждевременно покидать этот мир. Во-первых, я не знал, что меня ждет впереди. Во-вторых, как кому, а мне, лично, этот мир нравился. В третьих, я был глубоко убежден, что человек должен оставить на Земле продолжение своего Я, в виде сопливого киндера (а лучше — двух) — ибо это и есть его главное предназначение. Все остальное — словесная мишура и наивные заблуждения. Факт. Мои размышления на заданную обстоятельствами тему прервал скрип тормозов. Это называется — приехали. До смерти четыре шага. Точно. Конвоиры, чьи голоса я уже слышал, но не имел чести лицезреть их лично, были типичными бой-скаутами — крепкие, бравые, с симпатичными, но не обремененными интеллектом, лицами. Они выволокли меня из машины и понесли в красивый двухэтажный особняк, окруженный со всех сторон елями и березами. Щедро обвязанный прочной веревкой, я внешне напоминал такую штуковину (не помню, как она называется), которою подкладывают под борт корабля при швартовке, чтобы не повредить его о причальную стенку. Мы миновали холл и оказались в большом зале. Здесь пахло кожей, коньяком, дорогим лосьоном и сигарами. К дальнем углу мерно урчал телевизор Сони, а напротив его стояло кожаное крутящееся кресло с высокой спинкой. Над ней вился дымок. А это могло означать лишь одно — в кресле кто-то находился. Конвоиры кинули меня на диван, как балласт. Тот, кто имел приимущественное право голоса, торжественно сказал: — Клиент доставлен, шеф! Кресло повернулось. Нет. Вначале погас экран телевизора. И только затем повернулось кресло. В нем сидел господин лет сорока в добротном теммно-синем в рельефную серую полоску костюме-тройке, белоснежную сорочку с модным ярким галстуком. Точно так одевались гангстеры тридцатых годов. Господин был невысок, но плотен. А его бычья шея свидетельствовала о недюжиной силе его владельца. Лицо его производило странное впечатление. Оно как бы состояло из двух частей. Нижняя его часть с округлым подбородком и ямочкой в центре, с яркими, пухлыми и капризными губами могла принадлежать натуре поэтической и весьма впечатлительной. Верхняя же часть с квадратным выпуклым лбом, стеклянными, ничего не выражающими голубыми глазами и массивным мясистым носом могла быть им заимствована у отъявленного мерзавца, женоненавистника, маньяка — убийцы, злостного неплатильщика алиментов, содержателя притонов, педераста, скволыги, кляузника наконец, то-есть у кого угодно, но только не у порядочного человека. Шеф службы промышленного шпионажа либо безопасности, — решил я. Стеклянные глаза господина долго меня рассматривали. И лишь после этого капризные губы его закапризничали и с них слетело: — Развяжите его. — Голос у господина был густым, сочным, хорошо поставленным. Уверен, что когда-то он, если не с професиональной, то с самодеятельной сцены, точно, пел: Люди гибнут за металл. За металл! Сатана там правит бал. Там правит бал! Парни тут же принялись за дело. И очень скоро я почувствовал себя совсем хомо разумным. Главное — у меня был свободен рот — мое основное оружие в борьбе под солнцем. Лишить меня голоса, равносильно, как если бы льву вырвать зубы и подпилить когти. Сейчас же у меня появился шанс уцелеть и шанс весьма и весьма существенный. Я воспрянул духом. — Здравствуйте, Максим Казимирович! — губы господина изобразили некое подобие улыбки, но глаза его на слова никак не отреагировали. — Как вы себя чувствуете? В ответ я с выражением продекламировал: — Все хорошо, прекрасная маркиза. Дела идут, и жизнь легка. Ни одного печального сюрприза, За исключеньем пустяка! — Во, дает! — очень удивился один из моих провожатых, тот, кто имел преимущественное право голоса. — Ну-ну. Забавно. Наслышан, — проговорил мой визави без всякого выражения. — А отчего вы не интересуетесь — по какой причине здесь очутились? — Зачем? Я считаю это абсолютно лишним. Уверен — добрые хозяева сами мне это объяснят. Более того, убежден, что ради этого они меня и пригласили, да ещё столь своеобразным образом. И потом, простите великодушно, но вынужден вам напомнить, что в приличных домах принято представляться. — Шеф, он наглеет, — сказал все тот же боевик. — Его надо как следует поучить вежливости. — Оставте нас, — раздражено проговорил шеф и сопроводил свои слова красноречивым жестом, указав своим подручным на дверь. Те вышли. В воздухе зависла многозначительная пауза, во время которой мы с моим визави долго и прилежно рассматривали друг друга. Я прекрасно понимал, — зачем и для чего здесь очутился, но никак не мог избрать линию поведения. Все зависело от степени их информированности. Похоже, что вышли они на меня случайно. Если это так, то у меня сохраняется шанс доказать им, что я совсем не тот верблюд, а может даже, если здорово повезет, — что совсем не верблюд. Наконец, он сказал насмешливо: — Зовите меня… допустим, Ашотом Насыровичем. — В таком случае, я не возражаю против того, чтобы вы звали меня Мухамедом Али. — И все же, Максим Казимирович, что вы думаете по поводу вашего задержания? — В мои лета не должно сметь свое суждение иметь. Он усмехнулся. Покачал головой. — С вами можно говорить серьезно? — Попробуйте. — Вы не ответили на вопрос. — Относительно моего задержания? — Да. — Полагаю, что у вас были веские к тому основания. Не станете же вы ни за что, ни про что бить по голове человека и транспортировать его сюда. Это было бы слишком глупо и совсем негуманно.. Верно? — Верно, — согласился он, усмехнувшись. Две части его лица и вели себя совершенно по разному. Если нижняя хоть как-то реагировала на мои слова, то верхняя была холодна и неподвижна, как египетский сфинкс. — Я готов удовлетворить ваше любопытство. Нас интересует содержание вашей беседы с Потаевым. Я так и предполагал. В моем быстром мозгу тут же возникла логическая цепочка. Они знакомятся с публикациями американских газет, но очень сомневаются, что утечка информации произошла там. Путем простейших умственных упражнений они приходят к безошибочному выводу, что за всем этим может стоять Потаев. У них возникает вопрос — кто из людей Танина в последнее время с ним встречался. И очень скоро на него отвечают. В офисе Потаева наверняка есть стукач Сосновского. Скорее всего, это мелкий клерк, который не в состоянии узнать содержание бесед олигарха, зато может быстро донести с кем тот встречается. Вот потому я здесь. Да, но что же мне делать? Пока буду вести себя беспардонно и нагло — все отрицать. А там будет видно по обстановке. Наш разговор сейчас наверняка записывается на магнитофон. Что ж, это даже к лучшему. Надо дать понять Сосновскому, что выбор Потаева был болпее чем удачен. — Отчего вы молчите, Максим Казимирович? — спросил шеф службы безопасности, скрывающийся под псевдонимом Ашот Насырович. — Кум тацент, клямант, — ответил с печальной улыбкой. — Что вы сказали? — Их молчание подобно крику. — Ну-ну… И все же, о чем вы беседовали? — Вы, Ушат Настырович, совершили кульпа левис (маленькую ошибку). Я никогда не имел удовольствие слышать фамилии, которую вы изволили назвать. Как там его? Теперь у моего визави окаменела на какое-то время и нижняя половина лица. И он стал совсем походить на каменную бабу — божество древних скифов, населявших некогда великие просторы моей Родины и ассимилировавшихся в многочисленных славянских племенах. Это продолжалось минуты две — никак не меньше. После чего нижняя часть его лица немного отошла и пришла в движение. — Глупо. Глупо с вашей стороны это отрицать. У нас есть прямые свидетельства этому. — В таком случае, вы совершаете не левис (маленькую), а кульпа лята (большую ошибку). Ваш стукач, простите, агент вероятно имеет на меня большой зуб. Возможно я отбил у него девушку, а может быть выставил при почтенной публике на всеобщее посмешище, что с моими способностями, в коих вы, надеюсь, уже успели убедиться, я это могу сделать с каждым. Не знаю, не знаю. Но чем-то я его очень обидел. Если бы имел возможность на него взглянуть, то ответил бы более определнно. Так вот, этот ваш стукач, простите, агент решил с вашей помощью свести со мной счеты. Весьма сожалею, но вы попались на удочку этого недостойного субъекта. — Я вежливо улыбнулся и развел руками, как бы говоря — жаль, но ничем не могу помочь, выбирайтесь из собственного дерьма сами. На лице моего собеседника стали проступать первые признаки нервного возбуждения в виде склеротического румянца. Похоже, что этот господин маленького роста, в свободное от основной работы время далеко не безупречен, подвержен, так сказать, мелким порочным страстишкам, употребляет и даже очень. — Значит, не хотите по хорошему, — с нескрываемой угрозой проговорил каменный алкоголик. В споре интеллектов всегда проигрывает тот, кто прибегает к последнему доводу — демонстрации силы. И я почувствовал себя победителем. Кроме того, в нашем споре я имел определенное преимущество. Он не знал, чем все это для него закончится. А потому, нервничал. Я же наверняка знал, что случится с тем зерном, попавшем между двумя мощными жерновами. А потому, был спокоен. — По хорошему — это как? — спросил с наивной улыбкой. И этого невежду, долгое время рядившегося в тогу добропорядочного джентльмена, прорвало, и он показал свою истинную звериную сущность. Даже его стеклянные глаза ожили и теперь горели не утоленным волчьим огнем. Он вскочил и, подступая ко мне, закричал, заразмахивал руками: — Молчать, так-перетак! Ты кому это, сученок?!… Ты кому это лапшу?… Кому?! — Его пудовые кулаки уже мельтешили перед моими глазами. Я не успевал за ними следить. — Ну зачем же так расстраиваться! — посочувствовал я. — Вы какой-то, право слово, Ушат Настырович, нервный. Выпейте водички, брома наконец, успокойтесь. Мое сочувствие его окончательно доконало. Он схватил меня за грудки, легко оторвал от дивана и так сжал мне горло тяжелой десницей, что я почувствовал себя маленьким и жалким Дон Гуаном в объятиях Каменного гостя. Проблема оказаться вместе с ним в преисподней меня отнюдь не прельщала. Нет. По моему твердому убеждению Там меня должен ожидать более высокий уровень жизни. Потому я воспротивился такому хамскому обращению и так ловко наладил ему коленом в пах, что на какое-то время он полностью потерял ко мне всякий интерес и всецело был занят собой — согнулся и хватал открытым ртом воздух. Похоже, это ему долго не удавалось. Лицо стало ярко красным, как сидалище павиана, а из горла вырывался клекот, напоминающий прощальный крик журавлей, покидающих милую Родину. — Вы, сэр, дурно воспитаны! — сказал я, придав своему голосу максимум патетики и минимум сочувствия. — Я не говорю о гостеприимстве — оно здесь и не ночевало, а об элементарной вежливости. Николай Рерих говорил: Всякая грубость потрясает не только своей жестокостью, но и бессмысленностью. Я с ним полностью согласен и считаю недостойным для себя продолжать наш разговор. Наконец, этот любитель силовых методов спора обрел возможность не только дышать, но и говорить. Сверля меня твердым, будто базальт, горящим, как пасть дракона, и порочным, как вавилонская блудница, взглядом, засвистел, будто чайник со свистком: — А те, бля, покажу… манеры!… Ишь ты… Козел! Ты у меня заговоришь. Еще как… того. Теперь он совсем стал походить на своего босса. В смысле красноречия. Точно. Я лишь легко и непринужденно рассмеялся его угрозам. Я был очень доволен собой. Магнитофон работает. Пленка добросовестно фиксирует все это безобразие. Пусть Сосновский послушает насколько непрофессионально работают его люди. Насколько они не выдержаны, грубы и эксцентричны. И как легко я кладу их на лопатки по всем правилам борьбы интеллектов. Пусть. — Вам, сударь, лечиться надо, — сказал, не переставая смеяться. — Лечиться глубоко и основательно! Иначе очень скоро закончите свою весьма не безупречную жизнь в психиатрической лечебнице, изображая Александра Македонского или просто сукиного сына. После этого он потерял всяческий контроль над собой. Подскочил и точно выверенным ударом послал меня в нокдаун. Я лежал на полу, в голове шумело, будто там только-что открыли бутылку шампанского, в глазах плясали веселые зеленные чертики. Вставать совсем не хотелось. Вот так бы лежал и лежал. А мой мучитель стоял с самодовольным видом над поверженым врагом, плотоядно ухмылялся и потирал ушибленную об меня руку. Как же ему мало надо для ощущения полного счастья. И мне искренне стало его жаль. Наконец, я уговорил себя встать. Окинул своего врага очень красноречивым взглядом. — Хоминэм нон оди, сэд эюс вициа (не человека вижу, а его пороки). Очень сомневаюсь, что ваш босс останется доволен вашим безответственным поведением. Я бы на месте Виктора Ильича вам не только возглавлять службу безопасности, а свиней пасти не доверил. Потому, как вновь окаменело лицо моего оппонента, я понял, что попал в самую точку. Этот экипированный в добротный деловой костюм господин с манерами каннибала очень испугался и вынлючил магнитофон. Поздно, дорогой! — мысленно усмехнулся я. — Тебе надо было его вообще не включать. Факт! Ты-то думал, что имеешь дело с мальчиком для битья, а нарвался на несгибаемого обстояльствами разведчика. В этом была твоя главная ошибка. Бывает. И выключил ты магнитофон в самый неподходящий момент. В очень неподходящий. Ведь твой босс непременно захочет узнать, что я ещё о нем сказал интересного. И вряд ли поверит тебе на слово. Ты допустил большой ляпсус, милейший, и очутился, как говорится, интэр маллюм эт инкудэм (между молотом и наковальней). Сочувствую! Однако, поняв свою ошибку, господин вновь включил магнитофон. — Откуда ты знаешь моего босса? — вновь зарычал он, подступая с серьезными намерениями на лице. И я понял, что наступил тот самый сомент, когда надо рисковать самым решительным образом, идти, что называется, — ва-банк. Или грудь в крестах, или голова в кустах. Другого не дано. Надо было как следует задеть самого босса, до основания тряхнуть его самолюбие. Рисковано? Согласен. Но уж очень заманчиво. Вдохновенно ответил: — Я этого не знаю, а лишь предполагаю. Мой умозрительный процесс, что, к сожалению, вам неведомо, привел меня к подобному выводу. У кого могут служить подобные хомо вульгарис с мышлением пятилетнего ребенка и с манерами ломового извозчика? — спросил я себя. Ответ напрашивался сам собой. Квалис рэкс, талис грэкс (каков пастырь, таково и стадо). А говоря по-русски — каков поп, таков и приход. Понятно? — Парни! — заорал он благим матом. Его подручные ворвались в зал, готовые выполнить любой приказ шефа. Он указал на меня и коротко сказал: — Действуйте! Их не нужно было долго упрашивать и они тут же принялись за дело. Поначалу они избивали меня исключительно руками. Один поддерживал меня сзади, а другой отрабатывал на мне приемы рукопашного боя. Затем они поменялись. А когда оба притомились, бросили мое вялое и податливое тело на пол и принялись отделывать его пинками. А потом я уже ничего не помнил. Очнулся я от резкого запаха нашатыря, и обнаружил себя лежащим все на том же полу. Ныло тело, шумела голова, звенело в правом ухе. В детстве, когда звенело в ухе, мы, пацаны, загадывали желание и просили кого-нибудь отгадать в каком ухе звенит. Если угадывали, то верили, что желание неприменно сбудется. Вспомнилось детство, родное и такое теперь далекое село Спирино, родители. В сознании всплыли есенинские строчки: Бедные, бедные родители! Вы наверно стали некрасивыми. Все также боитесь лешего и болотных недр… О, если б вы знали, что сын ваш…, что сын ваш, без достаточных к тому оснований слишком уверовавший однажды в свою счастливую планиду, теперь, как выброшенная на берег медуза, лежит беспомощный и жалкий, ни в состоянии пошевелить ни одним членом. — Очнулся, шеф, — доложил тот из боевиков, кто имел преимущественное право голоса. — Посадите его, — распорятился тот. Меня подхватили под мышки, легко подняли и посадили на диван, прислонив для большей устойчивости к спинке. Но голова моя была настолько тяжелой, что тут же безвольно повисла, уперевшись подбородком в грудь. Глаза самопроизвольно слипались. Хорошо бы сейчас поспать минут шестьсот, — подумал с тоскою. — Или, хотя бы, полежать. — Желаете ли продолжить беседу с моими ребятами, Максим Казимирович? — донесся до меня сквозь дрему хорошо поставленный голос оперного дива. Я поднял голову и разлепил тяжелые веки. В зыбком колеблющемся призрачном свете, я с трудом разглядел вполне конкретного шефа безопасности конкурирующего предприятия, любителя аргумэнтум ад рэм (палочного аргумента). За время моего избиения он успел почистить перышки и вновь стал походить на гангстера тридцатых годов. Вот если бы ему набриолинить волосы, то сходство было бы абсолютным. Он стоял ко мне вполоборота, а смотревший на меня выпуклый глаз его горел торжеством и вдохновением. Из этого я сделал вывод, что он по природе своей — садист, по натуре — палач, а по призванию — большой сукин сын. Он хорошо себя чувствует лишь тогда, когда делает другим плохо. Факт. А мне было не просто плохо, а — отвратительно. Кружилась голова. Подташнивало. По всему, эти бравые ребята что-то сдвинули в моей умной головеке. Как же мне худо! Доколь ещё терпеть муки адовы?! И делал я благое дело среди царюющего зла, — некстати всплыли в сознании строчки из стихотворения Николая Добролюбова Памяти отца. Похоже на то, что я уже свое дело сделал. Очень похоже. И тут поймал себя на мысли, что жалуюсь самому себе на жизненные обстоятельства. Это разозлило и привело меня в чувство. Ну, во-первых, меня никто не понуждал браться за столь опасное и трудное дело. Шел я на это по доброй воле и собственному разумению. Во-вторых, жаловаться на обстоятельства — привилегия слабаков. Настоящие мужики должны быть выше этого. В-третьих, временная слабость может перерасти в слабость постоянную. А это уже душевный надлом и все, связанные с ним неприятности. Мне это надо? Нет, мне этого не надо. Я взял себя в руки и попытался изобразить на лице беспечную улыбку. Что из этого получилось — не мне судить. — А вы, Ушат Настырович, считаете, что я могу из этих приматов, — я указал на боевиков, — сделать людей? Полноте. Вы, вероятно, пошутили. Они обижены ещё при рождении. А там где поработали боги, человеку делать нечего. Поэтому, считаю беседу с ними совершенно бесполезной и безрезультатной. Вы все поняли или требуется повторить? Его, обращенный ко мне, глаз налился теперь лютой злобой. Вслед за этим раздался звериный рык: — Молчать, сука! — Хорошо, — тут же согласился я. — Так бы сразу и сказали. Зачем кричать и портить нервы, когда можно обо все договориться по хорошему. Верно? Бушевавшая в нем ненависть ко мне окончательно смяла его личность, изуродовала лицо, а затем и тело. И он стал походить на страдающего за кулисами песенного арлекина, завидующего силачам. Такой разнесчастный, обреченный до конца дней своих смешить почтенную публику. — Молчать! — затопал он ногами, трясясь так, будто ехал на велосипеде по Потемкинской лестнице. — Вы, сударь, недалеко ушли от своих помощников. Если они яркие представители мезозойской эры, то вы прибыли к нам из юрского периода. Разница всего каких-то сто семьдесят — сто восемьдесят миллионов лет. Вы ведь совершенно не понимаете человеческих слов. Он подскочил ко мне и уже замахнулся, чтобы ударить, но в последний момент раздумал. Вместо этого очень удивил меня вопросом: — За что ты получил от Потаева миллион долларов? Если они и это знают, то плохи мои дела, из рук вон. Надо колоться. Персонаж, которого я играл, в подобном моменте обязательно бы сказал: Не долго музыка играла. Не долго фраер танцевал. Хорошо, что я о нем вспомнил. Надо напомнить им о своем лагерном прошлом. — Туфта это, начальник. Та меня на гоп-стоп не бери. Ты забивай баки своим шимпанзе, — я кивнул на боевиков, — а мне не надо. Миллион долларов! Да если бы у меня был миллион, то я бы сейчас здесь с тобой не разговаривал, а давно бы слинял на цивилизованный Запад. Понял? Моя речь очень его удивила. Он даже подобрел лицом. Точно. Такой я был ему ближе и родней. — Ну, ты даешь, приятель! — Он открыл лежавшую на столе папку, порылся в каких-то бумагах, извлек одну, протянул мне. — вот же выписка из твоего лицевого счета. Полюбуйся сам. И я понял, что к встрече они подготовились основательно. Крыть мне было нечем. Но я решил продолжать упорствовать и посмотреть, что из этого выйдет. Делано рассмеялся и погрозил дяде пальцем. — Не утруждайте себя, сэр. Не надо. Отдайте эту бумажку своим ребятам. Они найдут ей применение. Я на компьютере таких вам сотню за полчаса сотворю. Никак не меньше. Если вы имели анимус инъюрианди (намерение нанести обиду), то зря старались — я на подобные детские приколы не попадаюсь. И вообще, давайте прекратим этот бессмысленный разговор. Отнюдь я намерен разговоривать только с вашим боссом. Лицо его на какое-то время вновь окаменело. Он совсем не был подготовлен к тому, что я буду отрицать очевидное. В мозгу у него коротнуло и он никак не мог сообразить — что же ему делать дальше. А когда он чего-либо не понимал, то начинал действовать. Сжав крепкие кулаки, он вновь самым решительным образом двинулся на меня, будто на вражеский редут. Остановить его могло только чудо. И оно случилось. — Не надо, — раздался откуда-то из под потолка знакомый скриповатый голос. — Чего уж тут ага… Если человек хочет того… Встретиться хочет. То, чего уж тут… Ведите. Голос вне всякого сомнения принадлежал пламенному оратору и ярому борцу за утверждение идеалов пещерного капитализма на всей огромной территории нашей с вами, дорогой читатель, Родины Виктору Ильичу Сосновскому. Он один, да ещё разве — наш Всенародноизбранный, мог так вот — четко и ясно выражать свои мысли. А это означало лишь одно — в моей карьере разведчика начинался новый этап.

Глава вторая: Козицина. Салон Зимняя вишня.

Время от времени ловлю на себе какой-то странный, неподвижный взгляд Сережи, и мне становится не по себе. И счастье мое кажется таким зыбким, текучим — просочится вот так, сквозь пальцы, и все. Он будто сравнивает меня с ней, с Катей. Неужели он до сих пор её любит? Нет-нет, он любит меня. Только меня одну. А её он помнит. И это вполне естественно. Это даже хорошо, что он у меня такой, — пытаюсь я убедить себя в такие минуты. Но у меня плохо получается. Так становится холодно, так болит душа, что хочется убежать куда-нибудь подальше от всех и хорошенько выплакать и эту боль, и эти сомнения. Я стала верить в судьбу. Убеждена, что все значительные события в нашей жизни заранее предопределены и от нашей воли не зависят. Сережа — моя судьба. Без него у меня нет и ничего не может быть впереди. И совсем неважно поженимся мы или нет. Даже если все расстроится, то он все равно до конца дней моих будет у меня вот здесь вот, в моей душе, как был до нашей помолвки и как есть сейчас. Это я знаю точно. Наша встреча была предначертана судьбой. Потому, очевидно, до двадцати пяти лет я почти не замечала мужчин. Ну есть они и есть, какое мне до них дело. Когда впервые увидела Сережу, то мне он показался поначалу очень несерьезным, даже вызвал легкое раздражение. Я ещё подумала тогда: Как можно в таком возрасте быть таким несерьезным?! А потом… Потом, как в омут с головой. Даже стало страшно. Поняла, что это навсегда. Такая уж я ненормальная. И мне совсем неважно было тогда — любит ли он кого, женат ли? Важно, что я его любила. Это потом узнала, что он женат второй раз. От первого брака имеет сына, а от второго — дочку, что безумно любит свою жену. Как же я завидовала его Екатерине, как хотела на неё походить. Постоянно сравнивала себя с ней и почти всегда проигрывала в этом сравнении. Мы были с ней совершенно разные. Она — красивая, статная, женственная, с мягкими, плавными движениями и теплым светом зеленоватых глаз — была для меня недостижимым идеалом женщины. Я же вся сотканна из противоречий. В душе была наивной и мечтательной Марианной виконтессой Дальской. В жизни — педантичной, строгой, деловой и постоянно комплексующей. Еще в школе девчонки меня называли сухарем. Я страшно обижалась, плакала, убеждала, что я не такая. А потом свыклась с этим. Сухарь, так сухарь. Какая, в принципе, разница. Слух о нашей помолвке быстро распространился по управлению. Мои сослуживицы отчего-то считали своим долгом поздравить меня. Многие делали испуганные глаза и непременно спрашивали — не пугает ли меня разница в возрасте? Я с беспечной улыбкой отвечала, что нет, не пугает. Уж эти мне сочувствующие! Они, что, думали этим вопросом посеять в моей душе сомнения? Какая глупость! И потом, я убеждена, что возраст — это не состояние тела, а состояние души. А Сережа, он… А, да что об этом говорить! Мне часто кажется, что во многих житейских вопросах я гораздо старше его и опытней. Теперь мы каждый вечер забираем Верочку из детского сада и все вечера проводим втроем. Никогда не думала, что это может быть так замечательно. Верочка искренне ко мне привязалась, как, впрочем, и я к ней. Чувствую, что во мне самой уже зародилась новая жизнь. Нет, никаких пока симптомов. Просто, чувствую, что это так и есть. И все. Неужели же я скоро стану матерью?! К этой мысли мне надо ещё привыкнуть. Сейчас вновь много говорят о эмансипации, феминизации и прочем. Появилось даже направление моды — деловой стиль. А деловые и независимые красавицы, стали примером для подражания многих девушек. Я и сама до недавнего времени считала, что сделать карьеру — значит утвердить себя в жизни, отстоять свою независимость. И лишь сейчас понимаю — до чего это глупо и наивно. Да кому она нужна — наша независимость? По моему, счастье женщины как раз в другом. Неужели же сделать карьеру для женщины гораздо важнее и ценнее, чем родить детей и воспитать из них хороших людей? Никогда с этим не соглашусь. Уверена, что женщина, достигшая самых заоблачных высот политического и делового олимпа, будет чувствовать себя одинокой и несчастной, если у ней нет хорошей и дружной семьи, внимания и любви мужа и детей, если ей не о ком заботиться. О каком равноправии с мужчинами можно говорить, когда женщины по природе своей другие. Ведь именно нам Создатель дал высокое право передавать эстафету жизни новому поколению. По сравнению с этим все заслуги мужчин настолько малы и ничтожны, что и говорить о них не стоит. Деловая женщина также противоестественна природе, как дымная фабрика или химический завод её, природу эту, отравляющие. Не знаю, может быть я и ошибаюсь, но сейчас я думаю именно так. Прежде чем идти в салон женской красоты Зимняя вишня я два дня изучала биографию мадам Верхорученко Людмилы Яковлевны в девичестве Скворцовой. Ей тридцать пять лет — балзаковский возраст. Красива. Деятельна. С большими связями. В двадцать один, участь на четвертом вечернего факультета Института народного хозяйства и работая секретарем учебной части этого интитута, была судима за мошенничество. Брала у абитуриентов деньги, якобы для передачи преподавателям, принимающим экзамены, и присваивала их. Была разоблачена и судима — получила два года условно. Но институт каким-то образом умудрилась закончить. В двадцать четыре, работая товароведом в торговом объединении Новосибплодовощеторг, вышла замуж за его генерального директора Цыплакова, который через пару лет скоропостижно скончался при загадочных обятоятельствах на своей даче, оставив молодой супруге квартиру, дачу, машину и многое другое. После этого сменила где-то около десяти мест работы, но нигде долго не задерживалась. Девять лет назад организовала фирму под названием Интим, но едва не была привлечена за сводничество и содержание притонов. После этого вышла замуж за директора охранной фирмы Законность Петра Ильича Верхорученко. Но через три года он был убит у своего подъезда опытным киллером выстрелами в грудь и голову. Убийство так и не было раскрыто. Именно муж купил на улице Богдана Хмельницкого здание, где и организовал салон женской красоты, возглавлять который стала Людмила Яковлевна. Женщина она сильная, энергичная, волевая с необузданным темпераментом. С большими связями. Любит внимание мужчин. Впрочем, не брезгует и женским вниманием. Лжива. Порочна. Охотно раздает обещания, но почти никогда их не сдерживает. Вот такую вот информацию мне удалось о ней почерпнуть. Она уже давно была под пристальным вниманием ребят из ОБЭП, но конкретных фактов её противозаконной деятельности у них на неё пока не было. Сегодня мне предстояло впервые посетить салон Зимняя вишня и, если повезет, познакомиться с самой мадам Верхорученко. Ровно в четыре на служебных жигулях я подъехала к салону. Располагался он в обычном типовом двухэтажном здании со стеклянным фасадом, где раньше, как правило, на первом этаже был магазин, а на втором — ателье бытовых услуг. Теперь, вместо силикатного кирпича, здание было облицовано бело-розовым мрамором. Наверху красовалась внушительная и яркая цвета электрик вывеска: Женский салон красоты Зимняя вишня. Взойдя на крыльцо и открыв массивную дубовую дверь, я попала в большой квадратный холл. Пол его был устлан коврами. Стояла современная мягкая мебель. У стеклянной стены находился этакий мини-дендрарий с карликовыми деревьями причудливых форм. Справа прямо в стену был вмонтарован огромный аквариум с изумрудной подсветкой. В нем плавали диковинные яркие рыбы. Красиво. И очень. Звучала тихая задушевная музыка. За небольшой, обтянутой светло-бежевой кожей стойкой сидела красивая лет двадцати девушка и дежурной улыбкой изображала радушие. Вероятно, это и было её основной работой. Здесь находился высокий подвижной субъект лет тридцати. При моем появлении его лицо типичного смазливого лакея также озарилось улыбкой. Слегка накловнившись вперед он приветливо сказал: — Здравствуйте, мадам! Я администратор Качалин Олег Викторович. Что желаете? — Здравствуйте! Я хотела бы к вам записаться. В его карих выпуклых глазах засквозило сомнение. Вероятно, по каким-то параметрам я им не подходила. — А вы знакомы с наши прейскурантом? — спросил он. — Да. А что? — Нет, ничего, — несколько смутился он. — Просто решил уточнить. В таком случае, заплатите в кассу двести рублей, — он указал на девицу, — и заполните анкету. — Он придвинул ко мне бланк анкеты. — Простите, А за что я должна платить двести рублей? — Видите ли, мадам, каждый, кто желает у нас обслуживаться, становиться автоматически членом клуба Зимняя вишня. Наше руководство считает, что так легче достигается задача — создания в коллективе нужного микроклимата, способствующего поднятию жизненного тонуса, настороения, накопления положительной энергии, так нам необходимой. У каждого члена клуба возникает эффект сопричастности к происходящему. Вы понимаете? — Допустим. А эти двести рублей? — Это ваш первый членский взнос. — Вот теперь понятно. Я заплатила улыбчивой девушке, выполняющей по совместительству ещё и обязанности кассира, двести рублей, заполнила анкету, вернулась к стойке, протянула анкету администратору. — Вот. Пожалуйста. Тот взял анкету и стал читать, но дойдя до пункта: Место работы и должность, невольно вздрогнул, бросил на меня испуганный взгляд и, пробормотав в замешательстве: — Одну минуту, — вместе с анкетой исчез в боковой двери. Ждать пришлось ни менее десяти минут. Наконец дверь распахнулась. Из неё вылетел администратор и, держа дверь и почтительно склонившись, пропустил вперед молодую красивую и статную женщину. Игра в открыту сразу дала результаты. Это была несомненно сама мадам Верхорученко. Крашенная блондинка с короткой молодежной стрижкой. Тонкий нос с небольшой горбинкой и нервными ноздрями. Полные чувственные губы. Но самыми поразительными в её лице были глаза — они были разными: один — голубой, другой — зеленый. С подобной особой приметой ей трудно будет скрыться от следствия и суда, — мысленно усмехнулась я. Вишневое платье из дорогой бархатистой материи подчеркивало её сильную гибкую фигуру с высокой грудью. Она подошла, окинула меня с головы до ног восхищенным взглядом, улыбнулась, протянула руку. — Здравствуйте, Светлана Анатольевна! — Здравствуйте! — Рукопожатие её было энергичным и по-мужски крепким. — А я директор этого заведения Верхорученко Людмила Яковлевна. Рада привествовать вас в нашем клубе. Никогда не предполагала, что в милиции могут служить такие очаровательные женщины. Сделала вид, что её слова мне очень не понравились, показались даже в определенной степени оскорбительными. Спросила строго: — Вы что же, Людмила Яковлевна, считаете, что там трудятся одни уродки? — Не то, что бы, но представление у меня было несколько иным. Считала, что старший инспектор управления уголовного розыска слишком занята, чтобы посещать наш салон. Ведь так, Светлана Анатольевна? — В её вопросе явственно сквозило недоумение, даже подозрение. Я разыграла смущение. — Вы правы, Людмила Яковлевна. Я бы никогда к вам не обратилась, если бы не одно обстоятельство. — И что же это за обстоятельство, позвольте полюбопытствовать? — Видите ли, я скоро выхожу замуж… Вот поэтому… Хотела бы немного привести себя в порядок. Верхорученко сразу же успокоилась. Причина показалась ей более чем убедительной. — Поздравляю! Но только мне кажется, что вы и так в полном порядке. — Ну что вы, — сокрушенно вздохнула. — Я по утрам даже в зеркало перестала смотреться. Страшно. Она весело рассмеялась подобной моей откровенности. — А мне представляется, что у вас не с внешностью не все в порядке, а… Впрочем, это дело поправимое. А кто ваш жених? Тоже в вашей системе работает? Она сама вывела меня на необходимый ответ, — Нет. Он работает в областной прокуратуре следователем. В её глазах вспыхнул повышенный интерес. — Вот как! — удивилась она. — Кстати, я там многих знаю. Как же его фамилия? — Иванов. Сергей Иванович Иванов. Она хорошо владела собой. Но при этих словах не смогла с собой совладать. Ее красивое лицо путь на мгновение, но дрогнуло, выразило растерянность. И я поняла, что мы попали точно в цель. Еще не знала какую роль во всем этом играет мадам, но знала определенно — она в курсе расследования и знает многое. — Слышала, — пробормотала она. — Но лично не знакома. Неужели он не возражает против вашей опасной работы? — Еще как возражает, — вздохнула я и улыбнулась. — Настаивает, чтобы перешла на другую. — И вы что же? — А что я? — развела руками. — Я теперь себе не принадлежу. Согласилась. — Вот это вы правильно. — Она обняла меня за талию. — Пойдемте, Светлана Анатольевна, я познакомлю вас с нашим клубом. По довольно узкому коридору мы прошли в небольшой кегель-зал, где пятеро молодых и полных женщин в ярких пестрых спортивных блузах катали большие шары, пытаясь сбить ими кегли. — Как видите, — занятие глупое и бесполезное, — проговорила чуть слышно Верхорученко. — Но некоторым нравится. — Кивнула в сторону женщин и со смешком сказала: — Вот кого надо приводить в порядок. Затем мы прошли в тренажерный зал, где с десяток женщин накачивали себе мышцы на различных снарядах. — Не люблю я этот болдибилдинг, — проговорила Людммила Яковлевна. — Ни мужской, ни, тем более, женский. — Я тоже, — поддержала я её. — Мне кажется, что человек становиться добровольным рабом своего тела и уже ни на что не способен, как только о нем заботиться. — Очень верное замечание. С возрастанием мышечной массы, уменьшается серое вещество. Мы проходили мимо зеркальной стенки. Верхорученко приостановилась, взяла меня под руку, развернула к зеркалу, проговорила с каким-то странным смешком: — А мы неплохо смотримся, Светлана Анатрольевна! Вам не кажется? Если честно, то мы действительно неплохо смотрелись. Были одного роста, обе блондинки, правда, она — крашенная, и фигура у неё на размер больше, а грудь так сразу на два. Информация о том, что она не пренебрегает вниманием женщин, похоже, подтверждается, — невольно подумала я. — Да, кого там! — махнула я сокрушенно рукой. — Рядом с вами я выгляжу гадким утенком. — Удивительно! — воскликнула Людмила Яковлевна. — Вы прелесть! Как вы, с вашей внешностью, умудрились приобрести столько комплексов? Вот с этого мы и начнем. — С чего? — сделала вид, что не поняла. — Освободим вас от комплексов, дорогая! — со значением сказала она. — Завтра же и начнем. Задача попасть именно в её группу аутотренинга решена! — мысленно поздравила я себя с новой удачей. — Да ну, зачем, — неуверенно возразила я. — Мне бы что-то сделать с внешностью, фигурой. — А что же вас не устраивает в вашей внешности? — Вот видите, повились морщины у глаз, мешки? Да и фигура. Лишнего мяса сколько наросло. — Мне бы ваши заботы, — рассмеялась Верхорученко. — Какие морщины? Какие мешки? Все это идет от вашей неуверенности в себе. Уверяю. Вы видели, как иная дурнушка несет себя? Такое впечатления, что она первая красавица на планете. И это достойно уважения. И вы, с вашей внешностью. Стыдно, Людмила Анатольевна! — А что такое — аутотренинг? — Сеансы психотерапии, помогающие женщине избавиться от комплексов, обрести достоинство и уверенность в своих силах. Для вас сейчас — это главное. — А как же с внешностью? — растерялась я. — Ведь я именно за этим сюда. — Об этом мы после поговорим. Но, думаю, что занятия оздоровительной гимнастикой вам не повредят. — Хорошо, — сделала вид, что сдалась и полностью ей доверилась, как специалисту. — А сколько это будет стоить? Она посмотрела на меня долгим изучающим взглядом, что-то решая про себя. — Давайте считать, Светлана Анатольевна, что будет мой свадебный подарок вам, — неожиданно предложила она. — Нет-нет, что вы… Это очень дорогой подарок. Я не могу его принять, — пролепетала я в замешательстве. — Уверяю вас — я от этого не обеднею, — она весело мне подмигнула. — И потом, я, как каждый человек, имею право это сделать, тем более, что мне это будет очень приятно. Хоть сэкономлю бюджетные деньги, — мысленно усмехнулась я. Начало операции было многообещающим. Сережа останется доволен мной. — Ну, я прямо не знаю, — окончательно сдалась. — Мне так неудобно. — А это все от ваших комплексов, милочка. Небольшой урок мы проведем прямо сейчас. — Какой урок? — Психотерапии. — Она взяла меня под руку и подвела к зеркалу. Внимательно вгляделась в мое отражение. — Светлана Анатольевна, что у вас с глазами? — Ничего. А что у меня может быть с глазами? — У вас близорукость? — Нет. С чего вы взяли? — Тогда отчего вы их постоянно прищуриваете? — Не знаю. Так просто. Привычка наверное. — Необходимо срочно избавиться от этой дурной привычки. Вы только обратите внимание — какие у вас замечательные глаза? Такой чистоты бирюзовый цвет я встречаю впервые. Отчего вы лишаете людей любоваться ими. Скрывать подобную красоту — это, милочка, преступление! — Скажите тоже, — пробормотала я. — Не только скажу, но и смею утверждать! Раскройте их шире. Такой незамутненной чистоты нет ни у кого в мире. — Уж это слишком! — Ничуть. Так это и есть. Когда вы сами в это поверите — будет все в порядке. А отчего у вас плечи опущены? — Не знаю. Устала, наверное. — Усталось — это привелегия мужчин. Это они вечно стонут и жалуются. Женщина должна быть выше этого, потому, что она — женщина! И этим все сказано. — Она взяла меня за плечи, слегка встряхнула. — Приподнимите и расправте плечи, дорогая. Посмотрите — какая у вас прелестная грудь! — Она провела рукой по моей груди, потрогала. Спросила несколько удивленно: — Вы что, Светлана Анатольевна, никогда не рожали? — Нет, никогда. — И абортов? — Не было. — Я завидую вашему жениху. Он получает истинное сокровище. Хотела бы я оказаться на его месте. — Фраза была настолько прозрачной, что не оставляла никаких сомнений в наклонностях мадам и её половой ориентации. Я сделал вид, что не обратила на её слова никакого внимания. Она отошла от меня на три шага, придирчиво оглядела. — Замечательно! Больше блеска в глазах, больше уверенности во взгляде — и все будет нормально. Не знаю, где она всему этому обучалась, но, похоже, специалистом она была вполне приличным. — Когда мне завтра приходить? — спросила я. — Завтра в четыре. Поднимитесь на второй этаж. Пятая комната. Не опаздывайте. — Буду обязательно. На следующий день ровно в четыре я уже была в зале аутотренинга, представлявшем собой большую четырехугольную комнату, вдоль трех стен которой стояли глубокие удобные кресла. В них сидело около десятка женщин различного возраста и комплекции, но с одинаковыми изнеженными, ухоженными и надменными лицами. Я поняла, что все они — жены новых русских, мучившиеся проблемой свободного времени. Мне бы их заботы. В центре зала на низком столике стоял большой зеркальный шар. Верхорученко также сидела в одном из кресел. Очевидно, все ждали только меня. — Здравствуйте! — поздоровалась я — Здравствуйте, Светлана Анатольевна! — ответила мне лишь Людмила Яковлевна, вскакивая с кресла и подходя. Обняла меня за плечи, слегка прижала. прошептала на ухо: — Не обращайте внимания на этих мымр. — Взяла меня под руку, провела в центр зала и, обращаясь к присутствующим, торщественно сказала: — Светлана Анатольевна Козицина — наше неподражаемая красавица! Прошу любить и жаловать. Кстати, не очень на неё наезжайте. Она майор милиции и занимает в этом ведомстве весьма ответственную должностью. А ведь я в анкете не писала о звании, — подумала я. — Интересно, где же ты о нем успела узнать? После подобного представления в глазах женщин появился интерес к моей скромной персоне, они светились завистью и презрением. И я их понимала. По их твердому убеждению женщина, работающая в милиции, уже и не женщина, а так — черт те что. Лишь одна молоденькая девушка, почти девочка, вся в золотистых легкомысленных кудряшках, смотрела на меня восторженно и восхищенно. У неё ещё не выветрился детский романтизм. Но в её положении это скоро пройдет. — Присаживайтесь, Светлана Анатольевна, — Верхорученко указала на свободное кресло. Я села. Огляделась. Подобные сеансы аутогенной тренировки или психотерапии я уже неоднократно проходила. Они были обязательными при моей работе в труппе Дома высокой моды Макарова, куда я была внедрена. Дважды я проходила их в своей поликлинике управления при моей реабилитации после трудных заданий. — Начнем пожалуй, — сказала Людмила Яковлевна. Она подошла к стене, в которую был вмонтирован пульт, нажала на одну из кнопок. Плотные шторы плавно и бешумно стали закрывать окна. Одновременно засветились светильники на стенах. И вот комната погрузилась в романтический полумрак. Засвтился матовым светом и стал вращаться зеркальный шар, отбрасывая мягкие блики на стены. Зазвучала печальная музыка. Рефреном чуть слышно слышалось птичье пение. Раздался тихий, вкрдчивый и умиротворенных голос Сухорученко: — Звучит прекрасная музыка. Из-за кромки далекого леса появляется яркое солнце. Оно медленно и лениво карабкается по небу. Его лучи мягко и нежно ласкают ваше прекрасное тело, наполняя его томлением и негой. Как хорошо! Слышится птичье пение, звон цикад, шум листвы. Добродушно ворчит прибой. У ваших стройных ног плещутся волны. Они то прикатывают, чтобы запечатлеть влажный поцелуй на ваших чудных ступнях, то откатывают. То прикатывают, то откатывают. То прикатывают, то откатывают… Как чудесно, как замечательно жить на белом свете! И эта божественная музыка, и пение птиц, и шум моря, и теплое дуновение ветра, все, все, все для вас, для вас одной. Вы лежите на пустынном морском берегу. Медленно течет, будто вот этот золотой песок меж ваших пальцев, безвозвратное время. Все течет, все изменяется. И лишь ваше прекрасное обнаженное тело будет неизменным — все таким же волнующим и желанным. Как же вы хотите, чтобы вас сейчас увидел ваш возлюбленный. Ваше тело растягивает никогда вас доселе не посещавшее томление, Низ живота вздрагивает от прикосновения вашей руки. Ваши чудные груди становяться твердыми и упругими от переполняющего их желания. Их сосцы набухают в предвкушении великого всепоглощающего таинства под названием — Любовь! Ваши полные яркие губы полуоткрыты. Они жаждут поцелуя. Между ними влажно поблескивают, будто белоснежные морские кораллы, зубы. Боже мой! Как же хорошо! Возлюбленный мой! Неужели же ты не видишь, как я прекрасна! Приди. Обними меня любимый! Крепче! Крепче! Вот так!… Вот так!… Вот так!… Поцелуй меня. Какое блаженство!… Черт возьми! Это что-то новенькое! — думаю я, возвращаясь из томной, сладкой нерваны к реальности. Осматриваюсь. Мои соседки полулежат в креслах. Их головы откинуты, глаза полузакрыты, руки блуждают по интимным местам тел. Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Все это совсем непохоже на то, что было прежде. Я испытваю сильное возбуждение. В сознании, помимо моей воли, рисуются самые откровенные сцены. Эта Верхорученко знает свое дело. — Все, девочки, просыпаемся! — наконец звучит её команда. Очнувшись, девочки глупо улыбаются, смущенно косясь на соседок. Им эти сеансы положительно нравятся. — А теперь попьем кофе и обменяемся впечатлениями, — говорит Людмила Яковлевна. После занятий она берет меня под руку и, наклонишись к моему уху, вкрадчиво говорит: — Светлана Анатольевна, пойдемте ко мне в кабинет. Посудачим. Попьем вино. У меня есть сухой Мартини. Вы пили сухой Мартини со льдом? — Нет. — Тогда вы обязательно должны попробовать. Пойдемте. Она сама напрашивалась ко мне в подруги. Отказывать ей в этом было бы с моей стороны непростительной глупостью. Ведь именно за этим я сюда и пришла. Ее кабинет утопал в роскоши, но свидетельствовал от отсутствии элементарного вкуса его хозяйки. Здесь все было смешано и свалено в одну кучу — эпохи, стили, школы, направления. Строгий классицизм писменного стола с трудом уживался с помпезным барокко кресел и стульев. Современное якрое и вычурное чешское стекло соседствовало с венецианским. На стене рядом с современной картиной с изображением ярких ломанных линий, сквозь которые выгладывал какой-то страшный ни то человеческий, ни то рыбий глаз, висела репродукция картины Айвазовского Девятый вал. И так во всем. — Нравится? — спросила Верхорученко, заметив, что я рассматриваю убранство её кабинета. — Богато. Очень! — ответила я. Она удовлетворенно улыбнулась. Для неё это было высшей похвалой. Людмила Яковлевна достала из бара бутылку Мартини и два хрустальных стакана, из холодильника — миску со льдом, наполнила наполовину стаканы вином, бросила в каждый по несколько кусочков льда. — Присаживатесь, Светлана Анатольевна, — указала она в одно из кресел. Протянула мне стакан с вином. — Я хочу выпить за наше знакомство. Не скрою, вы мне положительно нравитесь. Есть в вас что-то этакое. Признайтесь, — вас боятся мужчины. Я отхлебнула вино. Оно действительно было очень приятным. Пожала плечами. Ответила: — Что-то не замечала. Отчего вы так решили? — Вы — личность. А мужчины, как правило, бояться таких женщин и бегут от них, как черт от ладана. Странная она, эта мадам. С одной стороны, — эта вот безвкусица. С другой — четкая аргументация в разговоре, знание человеческой психологии, в особенности, — женской. — Как видите, нашел один смельчак, — улыбнулась я. — Да, очень героический мужчина! — вокликнула Людмила Яковлевна и рассмеялась. Я чувствовала, что она меня не просто так пригласила в свой кабинет и ждала, когда она приступит к делу. Ждать пришлось сосем недолго. — Светлана Анатольевна, я скоро отмечаю день рождения и хотела бы вас с женихом пригласить к себе на торжество. Как вы на это посмотрите? Я мысленно усмехнулась, так как точно знала, что родилась она 12 сентября 1966 года. Вероятно, там мы и встретим того, кто нам нужен. — Не знаю, — с сомнением ответила. — Удобно ли. Ведь мы с вами почти незнакомы. — Ну, во-первых, мы с вами знакомы уже достаточно, — энергично проговорила Верхорученко, ободренная моим сомнением. — Во-вторых, вы мне очень нравитесь и хочу, чтобы у меня на дне рождения были приятные мне люди. И в-третьих, я надеюсь, что мы с вами станем подругами. — Хорошо. Я скажу Сергею Ивановичу. Если он согласится, то… А я с удовольствием. — Вы что же, так его и зовете по имени-отчеству? — Да нет. Это я так. Я где будете отмечать? — В ресторане Ермак. В банкетном зале. Будет только узкий круг моих друзей. Выйдя из салона, я села в Жигули и помчалась в детский садик за Верочкой. Нашла её уже одетой и ждущей меня в раздевалке. Только сандалии у неё были надеты, как всегда, на разные ноги. — Господи! Когда ты научишься правильно надевать обувь, — сказала я, переобувая её. На что она мне резонно ответила: — Когда стану такой, как ты. — Да, долго придется ждать. Всю дорогу она мне рассказывала, как какая-то Ира испачкала в акварельной краске все платье. — Не ябедничай, — сказала я ей. Она приостановилась и, строго глядя на меня, возразила: — Я не ябедничаю. Я же не её маме лассказываю, а своей. Это плосто. Пликолы такие. Поняла? — Поняла, — рассмеялась я. — Воттолько не поняла — где ты только понахваталась подобных словечек? — Каких? — Таких, как приколы, например. — А папа всегда так говолит. — Нашла кому подражить. — Ага. Насла, — согласилась Вера и глубоко вздохнула. Учитывая, что готовить ужин у меня уже не было времени, купила в ближайшем магазине пельменей, молока, Верочке — йогурта. В вино-водочном — бутылку Карачинской и водки. Так, на всякий случай. Дома поставила на конфрку кастрюлю в водой и стала ждать возращения любимого с работы. Какое все же это приятное занятие. А где-то далеко-далеко медленно погружалась в сиреневые сумерки сказочная страна Вергилия, где проживала, мучась неразделенной любовью к великому рыцарю Ланцелоту, юная Марианна виконтесса Дальская, внешне так на меня похожая. И не было ей теперь никакого дела до меня. Как, впрочем, и мне до нее. Теперь наши судьбы шли параллельными курсами, не пересекаясь. И это, наверное, было правильно.

Глава третья: Встреча старых друзей.

Над Москвой бушевали слухи. Молодые и сильные ветры гнали их со всех концов Малого и Большого света прямиком к столице некогда великой страны и, почувствовав благодатную почву, слухи прнимались за дело. Сверкали молнии и гремели громы слухов. Они обрушивались на головы людей невиданным доселе потоком. Выплескивались на страницы газет и журналов, вещали по радио, говорили устами симпатичных дикторш с экранов телевизоров. Средства массовой информации будто взяли на себя повышенные обязательства — ни дня без сенсаций и разоблачений. И не было в Белокаменной ни одного человека, кто вышел бы сухим из под этого мутного и зловонного потока. Одни тут же писали опровержения. Вторые подавали в суды заявления о привлечении злостных распространителей слухов к ответственности за клевету. Третьи взрывали машины и офисы своих обидчиков. Для четвертых же слухи были своеобразным наркотиком, без них жизнь бы сразу стала серой, вялой, неинтересной. И всем было хорошо. Все были при деле. Теплый южный ветер пригнал слух и с Северного Кавказа. Он покружился над Москвой, завладел умами сотрудников одной из самых массовых газет Деловые люди и примостился на её первой странице под сенсационном заголовком: Тайные планы братьев Татиевых. Со статьей Руслан Татиев познакомился в самолете. В ней говорилось о том, что ходят упорные слухи, будто братья Татиевы готовятся к священному джихаду и что очень скоро всех иноверцев ждет страшная участь. Был найден даже свидетель, некий Султан Рамзаев, утверждавший, что его приятель участвовал в совещании известных людей Кавказа, организованном братьями Татиевыми, и что именно на этом совещании и был объявлен джахад. Фамилию приятеля Рамзаев конечно же назвать не мог из опасения за его жизнь. Приводилось интервью с генералом ФСБ Крамаренко, который косвенно подтвердил эти слухи, сказав, что ФСБ в этом направлении уже давно работает. — Презренный гяур! — в сердцах проговорил Татиев и скомкал газету. Он прекрасно понимал причину этих слухов. Газета принадлежала Сосновскому. Тот решил добить его, Татиева, как говорят русские — не мытьем, так катаньем. Не получилось — убить, значит надо — опорочить. Следовательно, этот нелепый страшный уродец начал открытую с ним войну? Что ж, к этому Руслан уже готов и предпринял кое-какие меры.
Руслан Мансурович Татиев прибыл в Москву ранним утром. Встречал его старый и испытанный друг Арслан Валиев. Они дружили с раннего детства, учились в одной школе и даже вместе заканчивали Полититехнический. Но затем жизнь развела их. Арслан осел в Москве, женился на русской девушке Нине и вплотную занялся бизнесом. А Руслан остался во Владикавказе. Они предварительно созвонились и Татиев попросил друга собрать всех надежных джигитов. Дело в том, что Валиев возглавлял, как сейчас принято называть, кавказскую диаспору в Москве, имел исключительное влияние как на деловых, так и на авторитетов. А такие люди сейчас очень были нужны Руслану. Друзья обнялись, расцеловались. — Хорош! — восхищенно проговорил Арслан, любовно осматривая друга. — Прямо подарок женщине. А? Татиев самодовольно рассмеялся. Рядом с низкорослым и коренастым другом он выглядел, как красавец ахалтекинец рядом с ослом. Чем, чем, а внешностью его Аллах не обидел. Это точно. — Да ты тоже ничего, но только форму что-то начал терять, — Татиев дружески ткнул друга кулаком в крутой живот. — Это трудовой мазоль называется, — рассмеялся тот. — Пойдем. Перед зданием аэровокзала их ожидал мерседес Валиева. Его телохранитель, завидев хозяина, почтительно открыл дверцу. — Едем в Арагви, — сказал Валиев уже в машине. — Но у меня мало времени, — попробовал было протестовать Татиев. — Надо ещё столько вопросов обсудить. — Э-э! Совсем плохой стал, да? Совсем традисый гор забывать стал, да? — проговорил шутливо Арслан с нарочитым кавказским акцентом. — На пустой желудок один дурный мысли приходят. Да? На сытый дела надо делать. В ресторане в банкетном зале их уже ожидал накрытый стол, за которым сидело десять земляков. Двое из них были хорошо знакомы Руслану — были его клиентами по героину. С ещё двоими он встречался не Кавказе. Остальные были незнакомы. — Думаю, представлять моего друга Руслана Татиева нет необходимости, — проговорил Валиев. — Все мы хорошо его знаем. Это по его просьбе я всех вас собрал. Он хочет сообщить нечто очень важное. Затем Арслан представил Татиеву сидящих за столом, но тот плохо запомнил и их имена, и их фамилии. Начались восточные тосты. Под которые много пили вина, обильно ели. К концу трапезы Руслан поведал собравшимся об обстановке на Северном Кавказе, о неудавшемся покушении на него, о планах Сосновского и его команды. — Я только-что прилетел из Махачкалы, где встречался с авторитетными людьми. В Дагестане готовится серьезная провокация. Несколько сел уже под полным контролем ваххабитов. Убежден, что Сосновский стремится развязать всекавказскую войну. Мы должны ему помешать. За столом зашумели, загалдели. Все согласились с Татиевым и стали предлагать самые невероятные идеи вплоть до убийства Сосновского. — Шайтан ему глотка! — вскричал самый горячий — мужчина лет сорока. — Рэзать его надо! Рэзать! В конце-концов решили всячески помогать Татиеву в его благородном деле. На том и расстались. Руслан договорился с Сосновским о встрече в ресторане Прага в четыре часа. Перед встречей надо было немного отдохнуть, а если удастся — вздремнуть, и он хотел поехать в гостиницу. Но Валиев запротестовал и повез его к себе домой — в четырехкомнатную квартиру в центре столицы. На квартире Валиева Татиев принял душ и лег спать. Не спалось. Тревога бередила сердце. В голову лезли невеселые думы. Он ругал себя последними словами за то, что восемь лет назад связался с Сосновским. До этого пару лет он безуспешно занимался предпринимательской деятельностью, но больших капиталов не нажил — спустил те, которые были. Однако твердо знал, что будущее за богатыми людьми. Именно они будут управлять ситуацией в стране. Вот почему, когда Сосновский предложил ему заняться поставкой оружия, которого в связи с распадом Советского Союза, было огромное колличество, в Чечню, Абхазию, Афганистан и другие горячие точки, он согласился. Это сулило огромные барыши. Тем более, что Сосновский обещал помочь в организации этого выгодного дела. Вскоре после этого братьями Татиевыми был приватизирован колхоз. Новое предприятие начало набирать обороты. Идея производства героина так же была подсказана Сосновским. Сейчас братья Татиевы, пожалуй, самые багатые люди на Северном Кавказе. Им можно не беспкоится за будущее. Так думал Руслан до недавнего времени. Оказывается, ещё как можно беспокоиться. Если бы не Кольцов, то… Об этом даже не хотелось думать. Он несколько раз бывал в Чечне, когда там шла широкомасштабная война. Видел эти перехошенные лица, вылупленные глаза и орущие глотки: Газават! Газават! Газават! И тогда подумал, что кто-то хитро и ловко сыграл на национальных чувствах чеченцев, внушив им ненависть к русским. Сам Руслан был наполовину русским, воспитывался матерью на великой русской литературе и считал, что русский народ — один из самых великодушных нородов на Земле. Теперь он точно знает, кто за всем этим стоит. Нет, он не позволит этому черному страшному карлику ввергнуть Кавказ в братоубийственную войну. Использует для этого все свое влияние и деньги. Светлана это увидит и полюбит его. При воспоминании о Светлане так стало больно в груди, что Татиев даже заскрепел зубами. Стало трудно дышать. Зря наверное он её силой завлек на Кавказ. Есть русская поговорка: Насильно мил не будешь, Он об этом как-то не подумал. Последнее время Светлана заметно повеселела. В нем затеплилась надежда на благополучный исход. Но когда позавчера он пришел к ней ночью, она оказала такое яростное сопротивление, что он был вынужден уйти ни с чем. Как же она его измотала! Сил никаких нет. Надо с ней как-то определяться. Что-то решать. Не может так все продолжаться. Он не заметил, как уснул. Ему приснилось яркое солнце, синее ласковое море. Желтый песок, И они со Светланой, взявшись за руки, бегут по берегу, смеются. Люди смотрят на них и завидуют. Они бросаются в море. Соленая вода охлаждает их разгоряченные тела и слегка пощипывает. Хорошо! Стоя по плечи в воде, они целуются. А губы у неё теплые и соленые, как морская вода. А зеленоватые глаза лучистые, счастливые. Ведь все это когда-то так и было в действительности. А сейчас приходит только во сне. Только во сне он отдыхает душой. Ему так было хорошо, что никак не хотелось просыпаться. И Валиеву понадобилось много сил и терпения, чтобы его разбудить. Ровно в четыре часа Руслан с Валиевым подъехали к ресторану. На дверях вместо швейцара дежурили четверо дюжих кавказца. Поодаль стоял микроавтобус и джип Тойота с людьми Валиева. К встрече Татиева с Сосновским все было готово. Это и были меры предосторожности Руслана. Перспектива разговора с алигархом, когда за твоей спиной стоят его телохранители и следят за каждым твоим движением, Татиева не прельщала. Нет, не прельщала. Он прошел в ресторан и занял свободный стол у окна. Идти в отдельную кабину или в банкетный зал, он не рискнул — у Сосновского в ресторане могли быть свои люди. Через пару минут к ресторану подкатил черный лимузин Сосновского. Вернее, машина была ни его, а его друга владельца фирмы Уральские самоцветы Виталия Казарновского. Сосновский всегда ею пользовался для поездок в Прагу, чтобы не вызвать к себе повышенного интереса. Лимузин был тут же окружен людьми Валиева, а сам алигарх извлечен из машины. Он что-то кричал, размахивал руками. Со стороны это выглядело довольно забавно. Смешной нелепый человечек, непревзойденный мастер авантюр и интриг. Двое дюжих боевиков сопроводили его до ресторана. Через тридцать секунд он уже появился в зале и закрутил головой в поисках Татиева. Руслан встал из-за стола и пошел к нему навстречу. — Ты это почему?!… Зачем?!… Обнаглел ага!… Забываешься! Думаешь можно того?! — гневно закричал Сосновский, налетая на Татиева, будто коршун. Но Татиев прекрасно видел, что олигарх до смерти напуган. Он никак не ожидал подобного приема. Маленькие и черные, будто две смородины, глазки его бегали туда-сюда, туда-сюда и никак не могли выбрать на чем остановить взгляд. — Здравствуй, Виктор Ильич! — добродушно проговорил Татиев. Он сейчас чувствовал себя хозяином положения и это тешило его самолюбие. — Да не трясись ты, словно заяц, убивать тебя я не буду. Во всяком случае, не сейчас. — Он рассмеялся своей черной шутке. От этих слов Сосновский прямо-таки взвился. Замельтешил кулачками перед лицом Руслана. Визгливо закричал, брызжа слюной: — Дурак! Ты это кому, дурак?!… Совсем уже того!… Стоит мне пальцем… Пошевелить пальцем… Обнаглел! — А ты меня не дурачь, а то могу и передумать, — угрожающе проговорил Татиев, умехнувшись. От этой угрозы Виктор Ильич весь позеленел. Вжал голову в плечи. Руки безвольно опустились. По телу побежали мурашки. В подобном положении он ещё инкогда… ни того. Страшно! Этот абрек может того… Еще как ага. Во рту стало сухо и неприятно. Ладони вспотели. Что же делать?! — Ну зачем ты, Руслан, комедию?… Зачем комедию ага?… Играешь ага? — жалко, чуть не плача пролепетал Сосновский. — А ты думал, что ты у нас один такой — и сам себе сценарист, и сам себе режиссер? Думаешь, один можешь подлянки людям делать?! — Ты почему так?… Ты это…о чем это? — испуганно закосил на дверь Сосновский. — О то не знаешь? — Вот те крест ага… Руслан, ага! — воскликнул Виктор Ильич, делая попытку перекреститься, только не знал, как это делается. — Спешите видеть, господа! — рассмеялся Руслан. — Главный бес страны собрался креститься! — Ну зачем, Руслан, так… Обижаешь зачем, — проговорил Сосновский заискивающе. Татиеву нравилось видеть крутого алигарха растерянным и несчастным. Очень нравилось. Даже стало несколько жалко его. Он взял Сосновского под руку и сказал снисходительно: — Ладно, пойдем сядем за стол и я постараюсь тебе популярно объяснить что к чему. Не успели они сесть за стол, как перед ними выросла целая бригада официантов во главе с метрдотелем — полным и румяным господином. Кланяясь и ослепительно улыбаясь, метрдотель проговорил: — Здравствуйте! Рады привествовать в нашем ресторане такого гостя! Чего изволите, Виктор Ильич? — Сам, сам, дружочек, — раздраженно замахал на него рукой Сосновский. — Вкусы мои… Знаешь вкусы… Сам того. Пошли, пошли ага. Когда метрдотель и официанты ушли, Сосновский вновь опасливо покосился на входную дверь. Он что, ждет оттуда появления киллера?! — мысленно усмехнулся Татиев. Ситуация его забавляла. — Тебя, Руслан, кто-то того… Кто-то ни того… Информацию дал… Неверную дал, — проговорил Виктор Ильич, стараясь быть как можно более убедительным. — Да нет, дорогой, информация у меня самая что ни на есть точная. Может быть, ты скажешь, что не ездал во Владикавказ и не встречался там на даче у местного авторитета с Бахметовым? Взгляд олигарха панически заметался по всему залу. Тонкие губы затряслись. Лысина порозовела и покрылась испариной. Он понял, что Татиев того… Все знает. Может и приехал специально… Убить специально… Он уже готов был закричать и позвать на помощь. Но понимал, что это того… Бесполезно ага. Ситуация казалась ему тупиковой. — А зачем я того… Там того… Ну да… Мало ли чего… Для чего… Зачем же выводы, — совсем уж сбивчиво проговорил Сосновский. Из его слов трудно было понять — отрицает он свою поездку во Владикавказ и встречу там с Бахметовым, или, наоборот, — подтверждает. — Так ты что, хочешь сказать, что встречи не было? — насмешливо спросил Титиев. Загнаный в угол вопросами Руслана алигарх чувствовал себя неважно. Да чего там, скверно себя ага… Впервые так. Впервые в жизни. А этот янычар ещё и того… Улыбается еще… С каким бы сейчас он его ага… Удовольствием каким. — Зачем ты так… Кхе-кхе… Что в этом… Особенного в этом. Не понимаю. — Так ты считаешь, что встречаться с моим помощником у меня за спиной, даже не поставив менв известность — ничего особенного?! — нарисовал на лице удивление Татиев. Ему доставляло огромное удовольствие издеваться над Сосновским. — Ты действительно так считаешь?! — Ну да… А что в этом… Я хотел. Забыл… Подумаешь. — А о чем между вами шел разговор? — Да так… Ничего… Особенного ничего, — вновь заюлил взглядом Виктор Ильич. — А вот Дангулов говорит как раз обратное. Сказать — о чем он говорит? Убьет точно за этим и того и пригласил ага дураки ни на кого ничего надежды никакой страшно как ага что же того этот абрек все про него нет теперь ничего никакого спасения страшно как, — в панике подумал Виктор Ильич. Не дождавшись от Сосновского ответа, Татиев проговорил: — Он говорит, что ты давал Бахметову задание убить меня. Может быть и это будешь отрицать? Нервы олигарха не выдержали и он заплакал. Гнусно так, заплакал, пакостно, что нашкодивший пацан. Хлюпал враз покрасневшим носом и торопливо покаянно говорил: — Прости меня, Руслан!… Бес ага того-этого… Прости!.., Я больше ни за что… Честное слово! — Ах, Витя. Витя! — укоризненно покачал головой Татиев. — О какой чести ты говоришь?! Стыдно! У тебя её никогда не было. А потому твоему слову я поверить не могу — обманешь. — Я того… Я заплачу. — Сосновский торопливо выхватил из кармана чековую книжку. Спросил заискивающе: — Сколько? — Пятьсот тысяч долларов, — сказал Татиев. но увидев, с какой готовностью закивал Сосновский, понял, что занизил сумму, надо было называть гораздо большую. Виктор Ильич достал авторучку, но руки его ходили ходуном и он, как не пытался, не смог их усмирить. Размазывая по лицу слезы пожаловался: — Руки вот того… Трясутся того… Экий он, право, трус, — подумал Татиев. Ему было противно смотреть на Сосновского. Трус и ничтожество! Как же этому вот хлюпаещему чмо удалось все прибрать к своим рукам? Как это могло случиться? Ведь ни у кого нет никаких сомнений относительно его моральных качеств. Ведь недаром его за глаза называют черным демоном. Так почему же ему предано служат, многие перед ним заискивают? Почему? Почему и он сам до недавнего времени ему служил? Все эти вопросы окончательно испортили настроение Руслана. Презрительно глядя на Сосновского, он мрачно сказал: — Да не трясись ты. Я же сказал — убивать не буду. Слово джигита. — Какой ты того?… Джигит ага?, — промямлил потеряно олигарх. Видно, он тоже был невысокого мнения о Татиеве. — Но спасибо ага… Я того… Кхе-кхе… Отблагодарю. В это время пришли три официанта и принялись выставлять на стол тарелки со всевозможной снедью, бутылки шампанского, коньяка. — Что будем пить? — спросил Татиев, после ухода официантов. — Давай этого… Шампанского давай. Пить что-то ага хочется что-то. — Сосновский уже успокоился, окончательно поверив, что Татиев его убивать не собирапется. Успокоились и его руки. Он выписал чек и протянул его Руслану. Он мельком взглянул, небрежно сунул в карман. Открыл шампанское, наполним им фужеры. Выпили молча. Тост и здравица сейчас были неуместны. Оба это понимали. — Ты принес обещанное? — спросил Татиев. — Это конечно да. — Виктор Ильич достал из внутреннего кармана пиджака довольно пухлый конверт, протянул его Руслану. — Только этот… Как его? Тот, для кого?… Тот, кто у тебя? — Кольцов, — подсказал Татиев. — Вот-вот… Он не того… Не из ФСБ ага. — Ты это так шутишь что ли? — натянуто рассмеялся Татиев. Хотя внутри у него похолодело. — А кто он в таком случае? — А кто его… Знает кто?… И генерал этот… Как его? — Сластена? — Вот-вот… Нет его… Такого там нет ага. — Врешь?! — все ещё не мог поверить в случившееся Татиев. — Нет. Информация самая того… Достоверная самая. Все точно. — Дела! — протянул озадаченно Руслан. — Выхоит, что мы были завербованы неизвестно кем и работали на неизвестно кого? — Ага. Выходит, — согласился Сосновский. — И кто же он все-таки такой? У тебя есть какие соображения? — Думаю, что это человек Потаева, — высказал предположение Сосновский. — При чем тут Потаев?! — раздражено проговорил Татиева, посчитав слова олигарха очередной глупостью. У человека крыша от страха поехала. Бывает. — А при том… Копает он под меня. Желаю, чтобы он свернул тебе шею, — подумал Руслан, наливая себе в рюмку коньяка.

Глава четвертая. Беркутов. Свобода!!

Через час после отъезда Татиева я уже был у его фамильного замка, но натолкнулся у ворот на цербера с кавказским лицом, преградившего мне дорогу. — Нэльзя! — лаконично сказал он, и для убедительности слов повел в мою сторону дулом автомата. — Как это — нельзя! — возмутился я. — Малыш, ты не прав! Ты внимательно посмотри на меня. Это же я — ваш, можно сказать, национальный герой, спасший вашу малину и вашего пахана от серьезных катаклизмов. По моему, своим героическим поведением я заслужил преимущественное право беспрепятственного доступа во все дома вашего вшивого анклава. — И сделал решительный шаг в нужном направлении. Но не тут-то было. Лицо стража стало ещё более сумрачным и непредсказуемым, а дуло автомата уперлось в мою грудь. — Нэльзя! Нэ могу! — упрямо проговорил он. — А то малэнко стрелал буду. Да? Я понял, что этого маленько мне будет больше чем достаточно и отступил. Этот дитя гор получил от своего хозяина Дракулы твердые инструкции и не остановится ни перед чем, чтобы их выполнить. — Козел ты, а не Малыш! — здорово я обиделся. — Ради вас, козлов, рискуешь жизнью, а в ответ получаешь черную неблагодарность. Пошли бы вы все с вашим паханом к такой матери! Пришлось удовлетвориться малым — наблюдать свою возлюбленную в окне. Картина была более чем впечатляющей. Но теперь мне этого было уже мало. Душа жаждала общения с моей ненаглядной. Светочка, любовь моя, вырву ли я тебя когда и лап кровожадного тирана! Унылый и печальный я вернулся домой. А вечером ко мне пришли Рощин и Максим Задорожный и мы уничтожили все запасы сухого вина во имя торжества справедливости. Запасов хватило настолько, что я, вдруг, вспомнил нанесенную мне днем обиду и все порыввался пойти и набить морду тому стражу, а Рощин с Задорожным меня удерживали. А потом ничего не помню. Не помню, как ушли парни, не помню даже, как уснул. Помнил лишь, что была пятница. Поэтому, когда открыл глаза и увидел заглядывающее в окно нахалное солнце, то понял, что наступила уже суббота и мне предстояло выйти на связь с Центром. Об этом мы дотолковались с Татиевым перед его отъездом. Через полчаса я уже ехал в знакомых Жигулях в знакомый Владикавказ. Анзор Мурадиев долго тискал меня, цокал языком и, будто продавал орловского рысака, приговаривал: — Какой молодец, да! Какой красивый! Какой кунак! Какой джигит, да! Такое впечатление, что он взял на себя повышенные обязательства — задушить меня в своих объятиях. — Свободу агенту ФСБ! — заорал я благим матом. — Агенты тоже люди! — Зачем кричишь?! — озадаченно спросил Анзор, выпуская меня на волю. — Тебя режут, да? — Он с большим трудом понимал шутки, а от подобных импровизаций становился вообще в тупик. Как может большой мужик, кричать как худой баба, да?! Не понимал он этого, хоть тресни. За неимением времени я не стал его убеждать, что есть в жизни такие люди, готовые из всего, даже из самых невероятных ситуаций делать хохму. Поэтому ответил весьма лаконично: — Я больше не буду. Азор как-то странно на меня посмотрел, спросил осторожно: — Ты, Дима, в порядке, да? Случай схохмить сам припрыгал в руки и я не мог, не имел права его упустить. — Я-то в порядке, — заверил я его и, наращивая накал голоса, принялся возмущаться: — А вот вы, Анзор Мурадович, явно не того. Сколько раз вам можно говорить, что лошадь к стойлу надо привязывать двойным узлом, понимаете ли! Опять ваша Глория отвязалась. Ее видели аж у Трубопрокатного жующую Сникерсы. У Анзора натурально полезли глаза на лоб. Лицо стало потерянным, беспомощным и жалким. Сомнения в моей психической полноценности у него теперь окончательно отпали. — Какой лошадь?! Какой Глорий?! — жалко пролепетал он, косясь на дверь. Очевидно боялся, как бы я не отрезал ему путь к отступлению. Он явно растерался и не знал, что предпринять. Опыта общения с психами у него не было никакого. В милиции их обычно направляют либо в суд, либо к прокурору. — Вот только этого не надо мне тут! — погрозил я ему пальцем. — Оправдываться не надо! Вы, Азор Мурадович, не любите животных — этих братьев наших меньших. — Я очень люблю живытный! — заверил меня Мурадиев и даже молитвенно сложил на груди руки. — Не надо врать! — присек я его попытки уйти от ответственности. — Помните, как прошлый раз вы спустили в унитаз морскую свинку?! Помните?! — Нет, не помню! — Азора уже качало от перенапряжения. — Так я вам напомню. Бедное животное целую неделю плавало по городскому коллектору и пугала душераздирающими криками горожан. Садист вы после этого, Анзор Мурадович! Вот кто вы такой! А что если Глория объестся Сникерсов? Кто за это будет отвечать? Кто, я вас спрашиваю?! Наконец, его осенило, как надо себя со мной вести. Лицо разом сделалось умильно-благостным, заулыбалось фальшивой приторной улыбкой. Он подошел ко мне, обнял за плечи, елейным голосом пропел: — Ви не волнуйся, Дима! Все будет карашо, да. Садись, посмотри картинки, да. — Он достал из ящика стола какой-то порнографический журнал и выложил передо мной. — А Глорий мы сейчас поймаем и вернем на место. Я сейчас позвоню и распоряжусь. Ты подожди токо. — И он бочком стал пятиться к двери. Пора было заканчивать спектакль одного актера. Зритель от него явно устал. Однако, предвидя, что сейчас может произойти, я придал голосу покаянный вид, а на лице нарисовал крайнюю степень смущения. — Никуда звонить не надо, Анзор. Пошутил я. Извини! Он застыл в какой-то нелепой позе с раскрытыми, будто клешни рака, руками и на полусогнутых. А такого дурацкого выражения лица у него не было, уверен, со дня рождения. Он смотрел на меня, как очковая змея, и лишь шипел, не в состоянии говорить. Помятуя, что лучшая защита — нападение, я возмутился: — Ну что ты на меня шипишь?! Уж и пошутить нельзя! Какие мы все, блин, нервные! Анзор наконец пришел в движение. — Так ты это шутил, да? — спросил, приближаясь ко мне с угрожающим видом. — Шутил да! А кто меня принял за придурка?! — спросил возмущенно, все ещё надеясь, что дело не дойдет до крайних мер. Он схватил меня за грудки, легко оторвал от стула и потащил к окну. Угрожающе зарычал: — Ты у меня щас будешь шутил с третьего этажа! — Люди-и-и! — заорал я. — Я любил вас! Спасите! Не дайте свершиться беззаконию! За что же Ванечку Морозова! Геноцид к позорному столбу! Наконец, Анзор отпустил меня, плюхнулся на стул, мрачно, с сожалением сказал: — Дурак ты, Димка! Такой встреча испортил! — Но этого ему показалось недостаточным и после некоторого раздумья, он дополнил: — Козел! Я обнял его сзади за плечи, наклонился и очень задушевным голосом проговорил: — Прости меня, Анзор! Прости Христа ради! Таким уж я уродом уродился. Поэтому все претензии моей маме. Хочешь я тебе дам её адрес? А что, напишешь письмо. Она будет рада. — Э-э! — укоризненно сказал он. — Зачем маму трогал, да? Когда сам болной. — Что верно, то верно, — согласился я. — А какой с больного спрос? В конце-концов мир был восстановлен. — Поехали ко мне, — сказал Анзор, втавая. — Нет, сначала дело, а потом все остальное. — Там будет дело. Здесь не будет. Я сегодня барашка зарезал, да. — Ну вот видишь, — укоризненно покачал я головой. — А кто мне давеча клался, что любит животных? — Но есть маленько тоже надо, — серьезно ответил Анзор. Нет, с чувством юмора у него явная напряженка. Определенно. И с этим уже ничего не поделаешь. Прием прошел в делой и дружественной обстановке и затянулся до позднего вечера. В конце его Анзор вновь тискал меня в своих объятиях и восхищенно говорил: — Какой молодец! Какой кунак! Какой джигит, да! Азор рассказал, что ими установлены каналы сбыта героина. Уходит он по железной дороге, как правило, в трехтонных контейнерах, загруженных всякой всячиной. Пока выявлены десять городов, куда идут наркотики. Среди них был и Новосибирск. Я даже не мог предположить, что мне самому придется участвовать в аресте этого контейнера и задержании его получателей. Отчет Анзора я приобщил к своему, вложил в конверт и поросил срочно отправить спецпочтой Иванову. Результаты моей здесь работы были, как говорится, налицо. А утром ко мне прибежал мой связной Тимур, запыхавшийся, возбужденный. — Вас сам Татиев вызывает! — сообщил. То, что Татиев не встретил меня на крыльце, было дурным предзнаменованием. Когда я вошел к нему в кабинет, то он сидел за столом строгий и чопорный, будто на приеме в Бекингемском дворце. И я окончательно понял, что случилось что-то из ряда вон и надо готовиться к самому худшему. Он холодно взглянул на меня и вместо приветствия, спросил: — Кто вы, Павел Иванович? И тем самым развеял все мои сомнения. Они установили, что ни такого отдела, ни такого генерала, о которых я говорил, в ФСБ не существует, как нет там и сотрудника Кольцова Павла Ивановича. Я предвидел, что это рано или поздно случится и на этот случай у меня уже был заготовлен ответ. Да, я не имею чести принадлежать к Федеральной службе безопасности, так как принадлежу к Главному разведовательному управлению. С моим умением пудрить мозги почтенной публике, я бы мог рассчитывать на определенные успехи. А это бы повлекло новую проверку, а там… Но сейчас я решил говорить правду. Почему? А кто меня знает — почему? Решил — и все тут. Интуитивно чувствовал, что только правда может мне сейчас помочь. — В каком смысле, Руслан Мансурович? — В самом прямом. Кто вы такой? — Ах, вы об этом? — сказал я равнодушно. Неспешно подошел к столу, сел, достал сигареты, закурил, выпустил к потолку струю дыма и беспечно улыбнулся. — Если быть между нами, мальчиками, до конца честным и предельно откровенным, то я никакой не Кольцов, и вовсе не Павел Владимирович, и уж тем более не подполковник ФСБ. — Это мы уже выяснили, — сказал Татиев, следя за мной строгим взглядом. — Что делает вам честь, — кивнул я снисходительно. — Но только, смею заверить, что вам от этого не легче. — Это ещё почему? — А мотому, милостивсдарь, что ваша информация ушла строго по назначению и по ней уже работают соответствующие органы? Вы внимательно следите за ходом мих мыслей, Руслан Мансурович? — Кто же вы такой, наконец? — Вопрос резонный. Отвечаю. Я — майор милиции Беркутов Дмитрий Константинович. — Беркутов? — машинально переспросил Татиев, что-то припоминая. Вдруг, лицо его стало красным, а глаза — удивленными. Таких удивленных глаз я отродясь не видывал. Определенно. — Так вы… — Вот именно, — подтвердил я его догадку. — Я внебрачный муж Светланы Николаевны и прибыл сюда исключительно за ней. Но когда архаровцы Бахметова принялись меня уговаривать выдать себя за сотрудника ФСБ, я вынужден был с ними согласиться. Вы ведь знаете — они умеют уговаривать. Правда настолько ошеломила Татиева, что он отказывался в неё поверить. Вскочил из-за стола, подбежал к двери и истерично закричал: — Светлана! Через минуту в дверях появилась моя любимая. Вид у неё был встревоженный. — Здравствуйте, Павел Иванович! — кивнула она мне и обратилась к Татиеву: — В чем дело?! Что случилось?! Отчего вы так кричите? — Кто это? — спросил Татиев, указывая на меня пальцем. Она бросила на меня испуганный взгляд, но довольно хладнокровно ответила: — Что за глупый вопрос?! Это Кольцов Павел Иванович. — Вы в этом уверены? — В голосе Татиева было столько надежды и ожидания, что я невольно ему посочувствовал. Лицо Светланы вспыхнуло, глаза заблестели, и она стала ещё прекраснее. — Я вас не понимаю! — гневно проговорила она. — Вы прежде были знакомы с этим господином? — Да. И вы об этом прекрасно знаете. — Я имею в виду не здесь. А там, — она махнул рукой на окно, — в Новосибирске? Светлана окончательно растерялась и не знала, что ей сказать. Взглянула на меня, как бы говоря: Что здесь происходит? — Фенита ля комедия, дорогая, — улыбнулся я. — Придется колоться. Другой альтернативы я не вижу. Удовлетвори любопытство этого настырного господина и ответь — кто я такой. Светлана побледнела, потупила глаза, тихо, но четко сказала: — Вы Павел Иванович Кольцов. Она никак не могла поверить, что я в трезвой памяти по собственной воле мог раскрыться перед врагом, и тем самым ставила меня в затруднительное проложение. Ответ Светланы вдохнул в мятущуюся сущность Татиева надежду на светлое будущее. Он взбодрился, повеселел и вновь стал походить на красивого сукиного сына, воспитанного мамой на любви к русской классике. — Так в чем дело, Пав…. или там вас?! — воинственно обратился он ко мне. — Светочка, — сказал я проникновенно, — ты ставишь меня в двусмысленное положение. Я только-что убеждал красавца-хозяина, что являюсь тебе в некотором роде внебрачным мужем. После твоего бессмысленного запирательства он может посчитать меня обманщиком, а то и откровенным лгуном. Ты подумала — как это может отразиться на моей безупречной репутации? После моей прочувственной речи Светлана поняла, что я не шучу и, смело глядя в голубые глаза мучителя-абрека, сказала: — Это самый дорогой для меня человек Дмитрий Константинович Беркутов. О, как же была прекрасна моя любимая! Как прекрасна, как цветуща была земля, по которой ступали её стройные ноги! И как чудесен был мир, в котором мне посчастливилось тридцать пять лет назад появиться на свет и полюбить такую необыкновенную женщину! Как он был мудр и наполнен смыслом! Как были красивы люди, его населяющие! Остановись мгновение! Ты прекрасно! И пока меня распирала гордость за любимую, а за спиной вырастали могучие крылья, способные вырвать эту симпатичную голубую планету из семейства Солнца и унести далеко-далеко в отрытый космос, с Татиевым творилось прямо противоположное. Он разом будто постарел на добрый десяток лет, сник, ссутулился. Лицо его долго меняло выражения, пока не приняло устойчивое — страдальческое. Взгляд потух. Ноги уже были не в состоянии выдерживать тяжесть внезапно одряхлевшего тела, и он пляхлунся на стул, отсутствующе глядя в окно. Да, не хотел бы я оказаться когда-нибудь на его месте. Очень бы не хотел. Определенно. По всему, он сильно любил Светлану. Его беда состояла в том, что он напрочь забыл народную мудрость, о которой наверняка говорила ему русская мама, — насильно мил не будешь. — Хорошо. Идите, Светлана Николавна, — сказал он устало, без тени эмоций. — Никуда я не пойду, — твердо ответила Светлана и, в доказательство своих слов, подошла ко мне и положила руку мне на плечо. Татиев посмотрел на нее, затем перевел взгляд на меня, снова — на нее, горько усмехнулся, проговорил обреченно: — Насильно мил не будешь. Я вздрогнул от неожиданности. Он будто подслушал мои мысли. Черт возьми! А ведь он неплохой в общем-то мужик. И если бы мы встретились с ним где-нибудь при других обстоятельствах, то могли бы подружиться. Определенно. И я сделал бы из него человека. Впрочем, это и сейчас не поздно. Во всяком случае, надо попытаться. — И что вы намереваетесь делать? — спросил Татиев, глядя на меня. Похоже, что на Светлане он окончательно поставил крест. И правильно сделал. Я бы на его месте поступил бы точно так же. Лучше раз здорово переболеть, чем всю жизнь чахнуть. — Была мыслишка — отправиться домой, прямиком к семейному счастью. Очень надеюсь, Руслан Мансурович, на ваше содействие и помощь. От подобного нахальства Татиев лишь покачал головой. После некоторой паузы сказал: — Нравитесь вы мне, Павел… э-э, Дмитрий Константинович, в любой ситуации не теряете самообладания и чувства юмора. Но я бы хотел составить приватный разговор без свидетелей. — На Светлану он больше не смотрел. Видно, действительно имел способность подслушивать чужие мысли и решил покончить с любовью раз и навсегда. — Света, оставь нас, пожалуйста, — сказал я,тронув её руку. — Хорошо, — ответила она и вышла. Татиев достал из кармана довольно пухлый конверт и протянул мне. — Это то, что вы просили. — Спасибо! Родина вас не забудет. — Да ладно вам, — вяло отмахнулся он от моих слов. — Я решил принять ваше предложение. — Какое ещё предложение? — не понял я. — Отпустить вас. — Вот как! — искренне удивился я. — А я уже было приготовился долго и нудно убеждать вас в необходимости этого. — Дело вовсе не в вас. Я бы отпустил её даже если бы вас не было. Я это решил ещё в Москве. Но меня интересует, что будет дальше? — Дальше мы со Светланой будем жить долго и счастливо и, если повезет, умрем в один и тот же день. А вы, Руслан Мансурович, постараетесь найти потерянную когда-то совесть. И если найдете, чего я вам искренне желаю, то, уверен, станете человеком. — Избави Господи меня от друзей, а от врагов я избались сам, — вдруг ни с того ни с сего задумчиво проговорил Татиев, глядя в окно. — О чем это вы, Руслан Мансурович? — Да так, кое-что вспомнил… Аза совет спасибо. Но я несколько не о том. Что я должен буду делать после вашего отъезда? — То же, что делаете сейчас. Только информацию будете передавать Рощину. — Вы и его завербовали? — Обязательно. Только его не надо было вербовать. Он сам с радостью согласился помогать, так как все, что тут делается уже давно его достало. Поэтому, мой вам совет: поскорее кончайте со всем этим, направьте свою кипучую энергию в конструктивное русло. У вас сейчас один враг — Ссосновский и компания. именно они хотят развязать на Кавказе братоубийтвенную войну. — Я попробую, — пообещал мне Татиев. И по тому, как это было сказано, я понял, что ему можно верить. — Да, а что я скажу Сосновскому? — Скажите, что я являюсь сотрудником Главного разведовательного управления. Вряд ли у него там есть свои люди. — Думаете, он в это поверит? — с сомнением спросил Татиев. — А это уже другой вопрос. Попытайтесь раздобыть информацию на самого Сосновского и его ближайших компаньонов. В особенности нас интересуют те, кто принадлежит к Семье. — Это будет нелегко сделать, но я попытаюсь.

У утром следующего дня наше счастливое семейство сидело на заднем сидении Жигулей. Вы можете представить, что творилось в наших душах. Описывать это — займет лишком много времени и места. А в окно своего кабинета на нас смотрел Руслан Татиев. Не дай Бог мне когда-нибудь оказаться на его месте. Я тронул за плечо сидящего за рулем Рощина и, указывая направление, сказал: — Трогай, Игорек! Через двадцать минут, когда мы спускались по серпантину дороги, я не выдержал обуревавший меня эмоций и сказал Игорю: — Останови. Надо попрощаться. — С кем? — не понял он. — С ними, — кивнул я на горы. Игорь остановил машину. Я выбрался из нее, закурил. Смотрел на эти природные величественные изваяния и сердце задохнулось каким-то неизъяснимым светлым чувством сопричастности к чему воликому и недоступному человеческому пониманию. Что наша жизнь — так, краткий миг, не более того. Мы уйдем, а эта суровая красота вечна. Ко мне подошла Светлана, обняла за талию, прижалась. Глубоко всздохнув, сказала: — Как хорошо! Какая же я счастливая! И уже не в силах удрежать рвущуюся наружу радость, я закричал во всю ивановскую: — Свобода-а!!! Горы вздрогнули от неожиданности и, после некоторого раздумья, решили меня поддержать — гулко и протяжно откликнулись: — Д-а-а-а! А-а-а!

Глава пятая: Иванов. Удавшаяся провокация.

Каждое время выбирает своих героев. На этот раз оно выбрало меня. Шутка. Нашел, блин, героя, да? Нет, время таких героев, как Иванов, кануло в лету. Сменились жизненные ориентиры. Поменялся и полюс притяжения людей с плюса (при всех моих многочисленных недостатках я отношу себя все же в этому полюсу) на минус. Где-то что-то коротнуло, произошел сбой в законах развития мироздания и, совершая новый виток, вместо того, чтобы быть наверху, мы опустились до уровня пищерного капитализма, где правят свои законы: человек человеку — волк, для достижения цели хороши все средства и тэдэ и тэпэ, где в героях ходят сосновские, чубайсы, гайдары и прочие российские ротшильды и черчили. Удастся ли нам поменять полярность нашей жизни — покажет время. Я, как отчаянный оптимист и махровый идеалист, лично в это верю. Верю, что это может случиться ещё при жизни нынешнего поколения. Во всяком случае, постараюсь сделать все от меня зависящее. Иначе… Даже страшно представить, что может быть иначе. По черной выжженной пустыне будут одичало бродить полулюди-полузвери с обоженным черными лицами и голодым блеском в глазах. Встретив соотечественника, будут набрасываться на него, рвать зубами его тело, пить теплую кровь, а потом страдать несварением желудка. Иначе нельзя. Иначе не выжить. Брр! Картина не для слабонервных. Надеюсь, что до этого не дойдет. Не хотел бы я своим детям такого будущего. Очень бы не хотел. А их у меня, если верить достоверным источникам, скоро будет трое. Правда, они все от разных жен, но отец-то у них один — ваш покорный слуга. Нет, не знаю, что советуют медики и как там живут на Западе, а у нас, на Руси, спать на пустой желудок противопоказано. Точно. Проверено на личном опыте. Пустой желудок возбуждает в голове мрачные мысли. Здесь ни то что спать, — жить не хочется. О-хо-хо! Включил настольную лампу. Половина второго, а сна ни в одном глазу. Бессонница — первый признак старения плоти. Нет, с этой беспардонной гостьей надо что-то делать. Испытанный способ — поесть. Осторожно, чтобы не разбудить Светлану, выбираюсь из постели. Не смог отказать себе в удовольствии — полюбоваться на спящую любимую. Она была прекрасна! Я долго стоял у кровати и смотрел на нее, как смотрит маленький мальчик на новогоднюю елку. А в голове моей бродили сумбурные непричесанные мысли, то уносящие меня к истокам моего Я, то забрасывающие в далекое будущее. И на душе было светло, радостно и, одновременно, печально. Печально, — что жизнь уже перешла рубикон и теперь катиться к логической развязке. Радостно, — что прожил я её в общем и целом нормально. Да что там! Хорошо я её прожил, на полную, можно сказать, катушку. А светло — оттого, что меня любит такая чудесная девушка! Даже не вериться, что такая девушка смогла полюбить такого поношенного типа, как я. Очевидно, у меня был до того глупый и смешной вид, что Иванов не выдержал и саркастически рассмеялся, сопроводив смех своим традиционным: Ну, ты, блин, даешь! Это меня отрезвило, и я поплелся на кухню бороться с бессонницей традиционным методом. Внутренность холодильника свидетельствовала о наличии в доме женщины. Он был заставлен кастрюлями и завален продуктами. Прежде в нем можно было отыскать разве что кусок зачерствелой брынзы или, в лучшем случае, — полуобглоданную куриную ножку. Он и работал сейчас иначе — удовлетворенно, утробно урчал, А раньше трясся, как припадочный. Точно. Извлек приличный кусок полукопченой колбасы, нашел даже бутылку пива. Фантастика! В этом доме пиво никогда не имело счастья дойти до холодильника — всегда уничтожалось по дороге к нему. Отломил краюху хлеба и принялся активно бороться с бесссонницей. Все мои бывшие жены (Светлана не стала исключением) утверждали, что ломать хлеб неприлично. Я не возражал, но продолжал молча делать свое дело. Нарезанный хлеб, по моему твердому убеждению, теряет вкус и запашистость. Сегодня идем со Светланой в ресторан. Никак не думал, что ей так быстро и так легко удастся сблизиться с мадам Верхорученко. Вероятно, наши оппоненты даже не могли предположить, что майор милиции заявится в салон под своим именем да ещё с дурными намерениями. План Светланы удался на все сто. Она у меня молодчина! Ага. Могла стать большой актрисой и затмить саму Лидию Холодову. Наверняка. При воспоминании о Холодовой я невольно усмехнулся. Выдающаяся была женщина! Задала она нам жару со своим любовником — этим жгучем красавцем абреком, ловко имитировав собственные смерти при весьма загадочных обстоятельствах. В конце-концов мне удалось склонить её к сотрудничеству. Сейчас потрясает зрителей на сцене Тамбовского драмтеатра. А о том, что между нами однажды произошло, я стараюсь забыть. Хотя забыть это, как видите, пока не удается. Это темное пятно в моей сравнительно светлой биографии. Минутная слабость. О ней мне даже Катя не напоминает, приходя во сне. А уж им там все о нас доподлинно известно. Вероятно, считает, что даже самый стойкий мужик имеет право на минутную слабость. Иначе было бы крайне трудно жить. Если вообще возможно. Праведники — они на иконах. А в жизни… В жизни все гораздо сложней. Хотя стремиться к этому надо изо всех сил. Покончив с колбасой и хлебом и запив их пивом, вернулся в спальню. Полюбовался ещё некоторое время превосходным видом спящей любимой. Лег, погасил лампу и моментально уснул.

Утомленное солнце тихо с нами прощалось, уходя все дальше и дальше на запад. Меня с раннего детства мучили два вопроса: почему земля круглая? и отчего она крутится? То, что она круглая, я понял довольно быстро — чтобы люди могли друг с другом встретиться. А вот отчего она крутится, — я до сих пор понять не могу. Кто задал ей это вращение? И почему миллионы лет она крутится всегда с определенной скоростью, представляя собой универсальную модель вечного двигателя? Может быть для того, чтобы солнечного света и тепла всем было поровну? И чтобы ночью люди могли полюбоваться великолепием открытого космоса? Но могла ли до этого додуматься сама природа? То-то и оно. Вопрос этот не такой уж и детский, каким может показаться на первый взгляд. Как бы там ни было, а солнце все дальше уходило на запад, а наш огромный громоздкий город с той же скоростью двигался на восток, навстречу ослепительной черноте космоса. Схлынули с его широких улиц толпы беженцев с работы, но зато стали более полноводными потоки легковых машин. Ресторан Ермак занимал первый этаж стандартной кирпичной пятиэтажки постройки шестидесятых годов. Не знаю, что здесь располагалось прежде, но точно не ресторан. Он возник совсем недавно, на что указывал еше не успевший окислиться и почернеть алюминий витражей, чистота стекол и мраморных отмостков. Чуть выдвинутый вперед парадный вход в ресторан был облицован красноватым мрамором. Слева и справа от входа красовались черные мраморные плиты с названием ресторана: слева — на русском языке, справа — на английском. Все, как в лучших домах Лондона и Филадельфии. Я отогнал Жигули на стоянку, взял Светлану под руку и мы, счастливые и беспечные, направились прямо в логово врага, вынашивающего против нас какие-то коварные и черные планы. Какие конкретно — нам и предстояло узнать. В ресторане ещё не успели выветриться запахи краски, клея, цемента, свежего дерева. Банкетный зал находился в самом конце основного, несколько возвышелся над ним и отделялся балюстрадой из белого мромора, в центре которой находилась широкая лестница, сотоящая всего из трех ступенек. Все это впечатляло. И очень. Не успели мы со Светланой преодолеть ещё третьей ступеньки, как увидели спешащую нам навстречу хозяйку торжества, устраивающую себе дни рождения когда заблагорассудится, помере в том необходимости. Сейчас такая необходимость у нее, как мы уже знали, появилась. Она была великолепна. Завернутую в белоснежный саван (хоть сейчас в гроб) из дорогой, искрившейся при свете люстры ткани высокую и стройную фигуру она несла бережно и осторожно, будто налитый до краев драгоценный сосуд, боясь расплескать содержимое. Красивая и гордая голова её с короткой стрижкой на длинной шее, напоминала головку Нефертити на массиивных чугунных пепельницах — творение местных умельцев Завода сувениров. Ее, пепельницу, благодаря этой головке легко было переносить с места на место и вытряхивать из неё окурки. Правда, египетская царица вряд ли обесцвечивала волосы, как это делала виновница вымышленного торжества. И все же самыми удивительными в её внешности были глаза. У меня создавалось такое впечатление, что меня с разных сторон рассматривают две женщины: слева — Екатерина, справа — Светлана. — Добрый вечер! — воскликнула она, радушно улыбаясь и протягивая мне красивую холеную руку. — Очень рада вас видеть! — Здравствуйте! — ответил я и поцеловал ей руку, очень близко рассмотрев золотое кольцо с большим карат в пятьдесят (никак не меньше) великолепным изумрудом. И вообще, цацек на мадам было навешано придостаточно. Это и часы-браслет, и колье, и сережки. И все, заметьте, из превосходных изумрудов. Живут же буржуи! А тут, чтобы купить приглянувшееся обручальное кольцо с крохотным бриллиантом, я вынужден откладывать деньги с получки. — Я вас таким себе и представляла, — сказала Верхорученко и загадочно помахала мне длинными ресницами. — Сочувствую! — скорбно вздохнул я. — Отчего же? — забеспокоился её правый глаз. Левый же оставался совершенно бесстрастным. Похоже, что у неё и полушарии окрашены в разные цвета, каждый работает в автономном режиме. — Ну как же. Однажды нечто подобное я увидел во сне. Так потом, не поверите, больше месяца мучился бессонницей. — Сережа, прекрати! — сказала Светлана строго, но глаза у неё смеялись от моей импровизации. — Хорошо. Больше не буду, — сказал покорно. — Только не надо, Светлана Анатольевна, лишний раз подчеркивать — кто у кого под каблуком. Это негуманно. — А вы интересный, — сказала Миссис Мафиози — 99 серьезно и несколько удивленно. Она никак не предполагала, что такой великовозрастный дядя, следователь, да ещё генерал, может быть настолько несерьезен. — Я такой, — тут же согласился. — Говорят, что человек, подшучивающий над собой, обладает отменным нравственным здоровьем, — выдала мадам очередную глупость с очень умным видом. — Опять, наверное, кто-то из великих? — спросил я. — Что, простите? — теперь уже забеспокоился её левый глаз. — Сейчас принято подстраховываться авторитетом великих людей. Ведь их трудно заподозрить в чем-то таком. Верно? Лицо Людмилы Яковлевны слегка порозовело. Радушие на нем сменилось недоумением. Зеленый глаз потемнел, пропитавшись сомнениями относительно моего психического здоровья и нравственного благополучия, и стал походить на старое, сплошь затянутое тиной и ряской, болотце. — Что же, пойдемте, — сухо сказала она, указав рукой направление. Повернулась и поплыла лебедушкой в конец банкетного зала, бережно, как до этого — радушие, неся свои сомнения и обиду. Ее самолюбию был причинен значительный урон, и мадам очень от этого страдала. В зале были накрыты шесть столов, за которыми сидели преимущественно младшего и среднего возраста дамы и пожилые господа. Все они с любопытством, будто мы принадлежали к редкому виду млекопетающих, занесенному в красную книгу, нас рассматривали. В общем, это не так уж далеко от истины. — Ты своими приколами сорвешь мне всю операцию! — горячо прошептала мне на ухо Светлана. — Пусть знают наших, — прошептал я в ответ. — А то обвешалась дорогими цацками, как ритуальное дерево аборигенов Таити — разноцветными ленточками, и думает, что она тут самая главная. — Ты неисправим! — глубоко вздохнула моя невеста. В это время мы достигли стола, за которым сидел представительный господин с очень значительным лицом. Моя интуиция сделала стойку и тут же выдала — Он! Похоже, что и на этот раз она окажется права. За наше многолетнее сотрудничество она редко меня подводила. При нашем появлении мужчина встал и оказался почти моего роста, одернул полы шикарного пиджака, неуловимым движением поправил модный галстук и стал совсем походить на героя симпатичной открытки с легкомысленной надписью: Люби меня, как я тебя. — Знакомтесь, — сказала Миссис Мафиози. Ее лицо все ещё было обиженным и потерянным, как у лишенного сладкого капризного мальчика. — Владислав Юрьевич, — сказал он, протягивая мне руку. — Сергей Иванович, — ответил, пожимая её. — А это, — я указал на Светлану, — если верить упорным слухам моих сослуживцев, — моя невеста Светлана Анатольевна. Владислав Юрьевич усмехнулся, а его глаза, устремленные на Светлану, вспыхнули восхищением, а рот — белозубой улыбкой. Он поспешно, даже слишком поспешно, чем того предусматривал этикет, схватил её руку и запечатлел на ней очень откровенный поцелуй. Ни фига, блин, заявочки! Это мне очень не понравилось. По моему телу разом забродили мощные флюиды, возбуждая ревность и ещё что-то очень темное и очень тяжелое. И я понял, что этому господину с пошлой открытки ничего хорошего из общения со мной не светит. Я был готов даже в этом поклясться. Ага. — Я вам откровенно завидую, Сергей Иванович! — сказал он, с сожалением отпуская руку Светланы. Еще бы он мне не завидовал, когда даже я сам себе завидую. Это вам не какая-то там мадам Верхорученко — Миссис Вторсырье, у которой одна оболочка и осталась. Это Светлана Козицина в скором будущем Иванова — и этим все сказано. Еще бы он мне не завидовал. Но вслух сказал глубокомысленно: — Поживем — увидим, есть ли тут чему завидовать. Может быть это лишь фикция, обман, фантом, мираж в пустыне. А при приближении он тут же растает. — Светлана Анатольевна, вам с будущем мужем некогда будет скучать, — сказал с улыбкой Владислав Юрьевич. — Это точно, — вздохнула она и улыбнулась в ответ. Интересно, а что это они разулыбались друг другу? По моему телу вновь забродили ещё более мощные, чем прежде флюиды, возбуждая уже лютую злобу и жгучую ненависть к этому очарованному страннику, любителю улыбаться чужим женщинам. Мне захотелось сказать ему что-то очень значительное и запоминающее. Но я опоздал. Владислав Юрьевич встал из-за стола и, обведя зал значительным взглядом и дождавшись тишины, сказал: — Просьба наполнить бокалы шампанским. Я желаю сказать тост. Мне пришлось на время забыть о своих серьезных намерениях и заняться бутылкой шампанского. Когда бутылки были открыты, а бокалы наполненны, большой любитель улыбаться чужим невестам громко и торжественно, будто говорил речь на могиле усопшей, проговорил: — Дамы и господа! Всех нас привело сюда знаменательное событие — день рождения нашей несравненной и очаровательной Людмилы Яковлевны! Глядя на её чудную красоту, невозможно не испытывать трепет и волнение, хочется петь романсы, читать ей прекрасные стихи. И я, с вашего позволения, попробую это сделать. — Он обратил к мадам свое породистое лицо и вдохновенно продекламировал: О женщина, твой вид и взгляд Ничуть меня в тупик не ставят. Ты вся — как горла перехват, Когда его волненье сдавит.

Ты создана как бы вчерне, Как строчка из другого цикла, Как будто не шутя во сне Из моего ребра возникла.
И тотчас вырвалась из рук И выскользнула из объятья, Сама — смятенье и испуг И сердца мужеского сжатье.
Он наклонился и расцеловал виновницу торжества в обе щеки. Все получилось красиво и очень впечатляюще. Зал дружно встал, Раздались крики Поздравляем! и Браво!. Причем большинство женщин кричали: Браво!, выражая восторг пламенной речи оратора. Мадам Верхорученко зарделась, будто девочка, даже прослезилась от избытка нахлынувших чувств. Но, вспомнив, что этого ей никак делать нельзя, испуганно схватила дамскую сумочку, достала из неё носовой платок и промакнула им скопившуюся в глазах влагу. Приложила левую руку к рельефной груди: — Спасибо вам, друзья! — Затем залпом выпила шампанское и, шандарахнув бокал об пол, провозгласила: — На счастье! Это она, стало быть, рисовала образ этакой отчаянной и непредсказуемой в своих порывах девчонки. Только не поздно ли, мадам! В вашем возрасте это в лучшем случае смахивает на истерию, в худшем — на шизофрению. Все засмеялись, загалдели. Видно, что к подобным штучкам мадам здесь давно привыкли. Мы со Светланой многозначительно переглянулись, выпили шампанского и, так как с утра берегли свои желудки для этого торжества, основательно принялись за холодные закуски. А поесть здесь было что. Очень даже было. Многое из того, что видел перед собой, я отродясь не пробовал. А потому спешил восполнить этот пробел. — Сергей Иванович, а не выпить ли нам с вами водочки в честь знакомства, — неожиданно предложил Владислав Юрьевич. — Шампанское слишком, знаете ли, дамское вино. От него у меня изжога. Я не возражал. Он наполнил рюмки. Обратился к Светлане: — А вам, Светлана Анатольевна? — Нет-нет, у меня ещё есть шампанское. — За знакомство и его продолжение! — со значением сказал этот любитель высокой словесности. Выпили. Миссис Мафиози — 99 грохнула об пол второй бокал, сопровождая свои действия идиотским смехом и традиционным: На счатье! Дамочке его, счастья, явно не хватало. Ага. — Сергей Иванович, Людмила Яковлевна говорила, будто вы работаете в областной прокуратуре. Это так? Я выразительно покосился на Светлану. — Догадываюсь откуда Людмила Яковлевна почерпнула эту сверхсекретную информацию. Очень докадываюсь. Но, как говорится, мне ничего не остается, как признаться. Да, я действительно служу в этом департаменте. — И чем же вы занимаетесь, если не секрет? — В основном выявляю любителей сладко поесть за чужой счет и приписываю им строгую диету. Он невольно покосился на расставленные на столе деликатесы и у него сразу же отпала охота доставать меня вопросами. Но зато она появилась у меня. — А вы где работаете, Владислав Юрьевич? — Да так, в одном банке, — ответил он уклончиво. Но подобный ответ меня естественно удовлетворить не мог. — И в каком же? — В Азиатском. Ну конечно же в Азиатском! Е-мае! Как же это я так здорово лопухнулся?! Почему же этот банк выпал из моего поля зрения?! Ведь он — детище самого господина Кудрявцева. Плоть от плоти, кровь от крови, можно сказать. Зачинался он, как банк Центр России. Но слишком откровенные домогательства моей группы заставили изменить его название. Как же я о нем забыл? Скандал! Какой большой скандал! Вот именно. А ещё говорят — опытный следователь, опытный следователь! Врут поди. Опытные следователи подобных ошибок не допускают. — И в качестве кого вы там, тасазать? Только не говорите, что сидите на вахте. Я все равно этому не поверю. Владислав Юрьевич высокомерно умехнулся. Да, шутка моя была, мягко говоря, не очень удачной. Согласен. — Я возглавляю претензионный отдел, — сухо ответил он. Мои расспросы ему явно не понравились. Ничего не поделаешь, дорогой, — терпи. Ведь ни я тебя, а ты меня пригласил. Верно? Кроме того, ты первый начал задавать вопросы. Я тебя за язык не тянул. Так что — извини. В то, что он возглавляет претензионный отдел, я мало поверил. С таким значительным лицом и какой-то отдел? Не верю! Если даже он числится на этой должности, то занимается отнюдь не претензиями к клиентам банка. Они у него куда как круче. Он вместе с соратниками по мафиозному братству замахнулись на власть в стране, а в конечном итоге — мировой порядок. Они считают, что мы им это позволим — будем сидеть сложа ручки и смотреть на творимые ими безобразия. Наивность этих воинствующих хапуг и казнокрадов умиляет. Они напрочь оторвались от национальной почвы и давно не перечитывали русские народные сказки. Иначе бы знали, что временный успех кащеев бессмертных, змеев горынычей и прочей гнусности, ровным счетом ничего не значит. В конечном итоге они будут биты. И крепко биты, со всеми вытекающими из этого последствиями. И пусть не говорят потом, что мы их не предупреждали. На том стоим и стоять будем. Ага. Потом были ещё тосты, здравицы в честь виновницы торжества. Гости много пили и много ели. Стало шумно и весело. После очередной рюмки водки лица присутствующих показались мне до того милыми и симпатичными, что я тут же решил ещё выпить за их здоровье, но был остановлен Светланой. Она тронула меня за руку, потянувшуюся к бутылке, и тихо, но требовательно сказала: — Сережа! — А вот этого не надо, мадмуазель! — громко сказал я, заплетающимся языком. — Не люблю! Сергей Иванов всегда, наколько себя помнит, пил, но никогда, заметьте, никогда не пропивал ясность ума и трезвость мысли. Прошу, мадмуазель, хорошенько это запомнить, если до сих пор убеждены, что не можете без меня жить. — Ну, знаешь! — возмутилась Светлана и демонстративно отвернулась. Миссис Вторсырье грохнула об пол очередной бокал и высказалась уже вполне определенно: — Хочу счастья! А её вдохновенный поклонник смотрел на меня влюбленными глазами и улыбался. Ему определенно нравился мой стиль поведения. Как, наверное, уже догадался сообразительный читатель — ваш покорный слуга гнал картину, давая понять вероятному противнику, что такой же простой, как все, как сто тысяч других в России, типичный представитель многочисленной диаспоры профессиональных алкоголиков и выпивох или просто любителей хорошо поддать. Выпитого же мне хватило лишь на то, чтобы повысить жизненный тонус, обрести уверенность в своих силах и почувствовать себя героем без страха и упрека в окружении злобных и многоголовых гидр. Своим безответственным поведением я стремился пощупать за вымя мафию — эту дойную корову многих политиков и государственных мужей. А Светлана мне классно подыгрывала. Ведь мы были с ней приглашены на эту торжественную сходку лишь потому, что она согласилась бесплатно обслуживаться в салоне мадам Верхорученко. У них не получилось избавиться от Иванова и команды нетрадиционными методами — предъявив общественности труп замученного в застенках невинного человека, решили испытать на мне и Светлане тражиционный — попробовать купить. И, как видите, мы готовы были продаться. А что?! Другие вон что и то ничего. А мы что, — рыжие?! Официанты выставили перед нами на больших блюдах по приличному шмату нежно-розового мяса, источавщего такой восхитительный аромат, что даже у отъявленного гурмана наверняка бы закружилась от возбуждения голова. Я не утерпел, — отрезал кусок и отправил в рот. Он тотчас там растаял, вызвав обильное соковыделение и ощущение неземного блаженства. Считая, что познания Светланы в кулинарии простираются гораздо дальше моих, спросил ее: — Что это за штуковина? Но, увы, её познания ограничивались весьма узким традиционным набором блюд, — от жареной картошки, до квашеной капусты. Она лишь пожала плечами. На выручку ей пришел Владислав Юрьевич. — Это, — он произнес какое-то совершенно диковинное название, которое тут же выскользнуло из моей памяти. — А готовиться оно следуюшим образом. Берется тушка молочного поросенка, вырезается окорок, вымачивается в красном вине, приправляется специями, заворачивается в фольгу и долго томиться на слабом огне. И получается такая прелесть. — Он восхищенно взглянул на Светлану. И было совершенно неясно — то ли он восхищается вот этим вот куском бедного поросенка, то ли своими познаниями в кулинарии. Но я все же больше склонялся к тому — что моей невестой. И мне вновь захотелось сказать ему что-нибудь значительное и запоминающееся. Но он вновь меня опередил. — А не выпить ли нам, Сергей Иванович, под это дело? — предложил этот знаток кулинарии. Я не возражал. Выпили. Закусили. Заиграл ресторанный оркестр. И с первыми звуками музыки раздался капризный голос виновницы торжества: — Хочу танцевать! Сергей Иванович, пригласите меня. — И прозвучало это не как просьба, а как приказ. И мне ничего не оставалось, как повиноваться. — С огромной радостью! — ответил я, вставая. Подошел к ней подал руку. Мы вышли в проход и я хотел было взять её за талию, но она запротестовала: — Нет-нет! Туда! Туда! — И указала в сторону основного зала. Дамочке нужен был простор для вдохновения и ощущение толпы. От выпитого шампанского лицо её раскраснелось и помолодело, глаза блестели странным лихорадочным блеском. Теперь я окончательно понял, что ей надо лечиться долго и серьезно. Иначе она плохо кончит. Ага. Мы сошли в зал и влились в толпу танцующих. Стоило мне лишь взять её за талию, как она прижалась ко мне сильным и упругим и телом и, откинув голову назад посмотрела мне в глаза долгим многообещающим взглядом, проговорила с предыханием: — Какой вы сильный! Если она все это играла, то была несомненно весьма одаренной актрисой. Нет, скорее, она действительно стремилась меня охмурить. При нашем знакомстве я её чем-то очень достал, возбудив тем самым жгучий к себе интерес. И мадам решила отомстить мне весьма своеобразным образом, наивно считая, что перед её чарами не устоит ни один мужик, в том числе и следователь прокуратуры. — Шутите, Людмила Яковлевна! — ответил я. — Нашли тоже мне Геракла. — Я не об этом. От вас исходит такая энергетика, что прямо мороз по коже! — Она полуприкрыла веки и, глубоко вздохнув, приникла ко мне, прошептала: — Полюбите меня, Сергей Иванович! — Как?! Прямо здесь?! — очень я удивился. Мои слова её отчего-то очень рассмешили. Смех долго сотрясал её сильное и мускулистое, как у мустанга, тело. Наконец, она устала смеяться и с придыханием сказала: — Какой вы, Сергей Иванович, право… Насмешник какой. Чего придумали! Здесь!… Для этого необходима интимная обстановка. — А мне кажется, что для Этого обстановка значания не имеет. Главное — было бы желание, а все остальное, тасазать, декорум. — Э-э! Не скажите, — горячо зашептала мне в ухо Миссис Соблазнительница. — Значит вы не любили по настоящему. — Да по всякому я любил, — решительно возразил. — Легче спросить — как и где я ещё не любил. Однажды на Памире, не поверите, это случилось в кабине канатной дороги. Пока поднимались на лыжную базу, я не только успел познакомиться с одной прелестной любительницей катания с гор, но и дважды её полюбить. И все это я делал по настоящему. Ни одна ещё не обвинила меня в халтуре. — Ах, Сережа, прекрати! — взмолилась мадам, переходя на ты. — А то я умру от смеха. — Ни самая плохая смерть. Но я бы предпочел умереть в объятиях такой знойной женщины, как ты, золотко. — Я погладил её крутое бедро и слегка ущипнул, чем привел её в неописуемый восторг. Я уже вывел определенную закономерность из общения с мадам Верхорученко — чем большие пошлости я говорил, тем больше это ей нравилось. И я старался удовлетворить её постоянно растущие запросы. Кончилась музыка и я хотел вернуться, но мадам мне этого не позволила. — Потанцуем еще, — сказала она таким тоном, каким командир отдает приказ своим подчиненным занять рубеж и окопаться. И привалясь ко мне рельефной грудью, простонала: — Ах, Сережа, я от тебя балдею! На небольшую эстраду в углу зала взобралась худая и страшная, как осенняя распутица, девица и, гнусавя, стала что-то бессвязно бормотать о неразделенной любви. Неподалеку я увидел свою возлюбленную в объятиях этого восторженного сукиного сына. Наши оппоненты работали по полной программе. Не успели ещё смолкнуть последние звуки музыки, как Людмила Яковлевна взяла меня за руку, твердо и решительно сказала: — Пойдем! И мы оказались в узком и темном коридоре, где мадам притиснула меня к стене и жадно впилась в губы. Ее жаркий язык без особого труда раздвинул мои зубы, проник вглубь меня и стал там вытворять такое, о чем я раньше лишь догадывался. Да, если бы я не был защищен любовью, то туго бы мне пришлось. Точно. Да не той любовью, которую культивирует эта Миссис Прелюбодеяние, а настоящей, которая возвышает нас до космических высот, или низвергает в гиену огненную. Именно такая любовь была у меня на вооружении. И чихал я на прелести этой стареющей Венеры. Ни на того, блин, напала. Ага. Мы ещё какое-то время потискили друг друга и вернулись к столу основательно помятые. Мадам взирала теперь на всех снисходительно и свысока — под её неистовым натиском пала очередная жертва. — А что это мы с Владиславом Юрьевичем вас нигде не видели? — ревниво спросила Светлана. А её прекрасные голубые глаза, устремленные на меня, смеялись и сочувствовали одновременно. — А мы это… ходили любоваться ночным городом, — ответил я с блудливой ухмылкой, чем ещё больше понравился банковскому служащему. И здесь я заметил на полу у ножки своего стула браслет из довольно крупных бриллиантов. С моим твердым окладом надо горбатиться долгие годы, донашивая последние шмутки и питаясь исключительно святым духом, чтобы приобрести такую вот штучку. Мои оппоненты оригинальностью не отличаются. В моей многотрудной биографии уже было такое. Однажды, когда я вот также танцевал в ресторане, в карман моего пиджака, висевшего на спинке стула, была положена довольно солидная пачка долларов. Тогда мне с трудом удалось выкрутиться из щекотливой ситуации. Неужели они повторяются и задумали нечто подобное? Нет, вряд ли. Просто проверяют меня, как любил говорить один из моих клиентов, на вшивость. Что ж, надо не ударить в грязь лицом и оправдать их надежды и чаяния. Я сел на стул, но сделал это так неуклюже, что уронил со стола вилку. Поднимая её, я заодно и прихватил браслет. Вилку положил на стол. Браслет естественно — в карман. Я был отчего-то уверен, что этот мой маневр обязательно зафиксирован объективом телекамеры или, на худой конец, фотоаппарата. Мне почему-то так ка-а-ажется. Но мои действия не прошли не замеченными не только от телеобъектива, но и банковского клерка с лицом министра финансов или фельдмаршала. Он не мог скрыть самодовольной улыбки, наполнил наши рюмки водкой, а бокалы дам — шампанским и торжественно проговорил: — Светлана Анатольевна и Сергей Иванович, я хочу выпить за вас, за вашу новую семью. За то, чтобы вы всегда жили богато и счастливо! Мы со Светланой не стали против этого возражать. Вечер уже близился к своему логическому концу, когда Владислав Юрьевич спросил: — Сергей Иванович, у вас нет желания пойти покурить? Я чистосердечно признался, что такое желание у меня появилось уже давно. В курительной комнате было многолюдно и накурено. — Пойдемте на улицу, — предложил Владислав Юрьевич. Ночь встретила нас чернильной чернотой и прохладой. Небо затянули тучи. Не было видно ни звезд, ни луны. Моя бабушка отчего-то называла такие ночи сиротскими. Закурили. После довольно продолжительной паузы Владислав Юрьевич спросил: — Сергей Иванович, а сколько вы получаете за свою работу? — Не скажу, — ответил решительно. — Отчего же? — Будете долго смеяться. — И все же? — не отставал он. — Где-то около четырех тысяч. — Рублей? — Естественно. — Да, не жалует вас государство, — посочувствовал он. — Это точно. Не жалует, — согласился я. — Но ведь у вас в связи со свадьбой намечаются большие расходы? — Это точно, — вздохнул я обреченно. — Займу у друзей. Как-нибудь выкручусь. — В связи с этим у меня к вам есть весьма для вас заманчивое предложение. Мой оппонент пер прямиком к намеченной цели, как атомный ледокол по ледяным торосам. Он торопливо нанизывал на крючок жирного червя, полагая, что я с удовольствием его слопаю. Святая простота! Нет, дорогой, видит Бог, но кушать эту наживку придется тебе самому. Такова участь всех дилетантов на свете. Ибо не разбираешься ты ни в тактике, ни в стратегии ведения борьбы с такими кондовыми мужиками, как Сергей Иванов. Извини, но, как говорится, каждому свое: одному — попадья, а другому — попова дочка. — И что же это за предложение? — спросил я после некоторой паузы, связанной с размышлениями на заданную тему. — Вы могли бы давать нашему банку юридические консультации за определенную, естественно, плату. — Но вы ведь знаете, что нам запрещено совместительство, — возразил я. — А я и не говорю о совместительстве. Оформим это трудовым соглашением на оказание консультационных услуг. Это ведь не запрещено законом. Кроме того это для вас будет не обременительно — пару раз в месяц, не больше. Наш банк очень нуждается в таких людях, как вы, с вашим опытом и знаниями. Поэтому, уверен, скупиться на оплату ваших услуг не будет. Так как? — А вы уполномочены решать кадровые вопросы? — В определенной степени. У меня хорошие отношения с управляющим. — Вот когда вы с ним переговорите на этот счет, тогда и потолкуем. — А в принципе? В принципе вы не против? — Я подумаю. Посоветуюсь со Светланой, — пообещал я. Расстались мы в этот вечер почти друзьями.

Глава шестая: Говоров. Третий господин.

Все те же симпатичные ребята с хорошо развитой мускулатурой и с почти не тронутыми цивилизацией мозгами, которые совсем недавно едва не помогли мне стать хомо бывшими, подхватили меня по белы руки, выволокли в холл и по винтовой лестнице подняли на второй этаж. Напротив массивной дубовой двери они придали моему телу строго вертикальное положение, одернули мой пиджак, разгладили руками, и тот, кто имел преимущественное право голоса, сказал удовлетворенно: — Порядок! Его приятель подтвердил это кивком головы. Похоже, что он ещё не научился говорить. Хотя кое-что уже понимал, а вот говорить — не научился. Вскоре появился их шеф — яркий представитель юрского периода, сторонник палочных аргументов в споре интеллектов. Он строго и взыскательно осмотрел меня, снял чего-то там с моего пиджака и, как только-что это делал его подчиненный, вдохновенно продекламировал: — Порядок! Я невольно им позавидовал. Хорошо этим ребятам живется. Факт. Все-то у них в порядке. Если бы они получили задание отправить меня прямиком в прошлое, то, осмотрев мой молодой и красивый труп, они вот так же сказали бы: Порядок! К моему счастью — они такого задания не получили. Шеф, почтительно склонившись перед дверью, будто метрдотель ресторана — перед почетными гостями, осторожно постучал. Подождал, прислушиваясь. Затем приоткрыл дверь, спросил заискивающе: — Разрешите, Виктор Ильич?! — Чего уж там ага… Входите, — раздался скрипучий голос Сосновского. И мы оказались в довольно просторном кабинете, выполненном в стиле барокко — пышно и помпезно. Современный Растрелли здорово над ним потрудился, чтобы заслужить одобрение олигарха. Обилие хрусталя и позолоты ослепляло. Даже письменный стол из орехового дерева с гнутыми ножками и изукрашенный позолоченной вязью был подлинным произведением и смог бы достойно представлять его автора в музее декаративно-прикладного искусства. И за этим столом, посреди этой роскоши сидел черненький плюгавенький хомункулюс (человечек), герой телеэкрана и политических скандалов, этакая ходячая карикатура Кукриниксов. Если бы меня спросили, — как выглядит современная Россия? Я бы не задумываясь ответил — как Виктор Ильич Сосновский — столь же жалко и нелепо. Сосновский пробуравил меня насквозь черными умными глазками. Но это ему показалось недостаточным. Выскочил из-за стола, подкатил на коротких ножках, схватил меня за предплечье, помял его, будто желал убедиться — материален ли я, и только затем проговорил: — Вот каков… Однако каков. Здравствуйте ага! — Авэ, цезар, моритури тэ салютант! — ответил со свойственной мне иронической улыбкой. — Чего это он того? — обратился босс к шефу службы безопасности. Тот лишь пожал плечами, обнаружив тем самым полное незнание латыни. Потребовал от меня: — Скажи по русски. — Я сказал: Здравствуй, Цезарь! Идущие на смерть тебя приветствуют! Сосновский заливисто рассмеялся. Очевидно, ему очень понравилось сравнение с Цезарем. — Это хорошо того… Кхе-кхе… Юмор, да?… Смешно ага. Рад того, этого… Да вы чего же… Садитесь того. — Он повернулся к шефу службы безопасности, все ещё скрывавшемуся от меня под псевдонимом Ашот Насырович: — Как его? — Максим Казимирович, — подсказал тот. — Ага. Садитесь, Максим Казимирович… А то чего уж… В ногах того… Так и не дождавшись от него ответа — что же у меня в ногах, я сел. Он оббежал стол, сел на свое законное место и, небрежным жестом указав на дверь, сказал: — А вы, дружочки, того… Идите ага. Бой-скауты со своим шефом незаметно вышли. Мы с олигархом остались вдвоем и принялись заинтересованно друг друга рассматривать. Он пытался острым, как язык Жванецкого, и твердым, как слово президента, взглядом просверлить в моем лбу дырку, чтобы подсмотреть мои тайные помыслы. Я, как мог, этому противился. Наконец, мне эти гляделки надоели и я сказал: — Давно мечтал с вами познакомиться, Виктор Ильич. Меня всегда удивляло, как вам удалось, выражаясь словами Салтыкова-Щедрина, Капитал приобрести и невинность соблюсти? Удивительно! Я бы, лично, так не смог. Быстрый ум Сосновского мгновенно среагировал на мои слова, уловив в них насмешку. О своей невинности он знал лучше, чем кто-либо и давно уже на этот счет не питал никаких иллюзий. Лицо его посерело. Взгляд черных глаз стал злым и колючим. — Вы это того… Нехорошо. — Чтобы усилить эффект, он даже погрозил мне пальцем, повторил: — Нехорошо! Зачем это… Вам палец в рот… Не клади в рот. — Ну что вы, Виктор Ильич, такое говорите! — почти искренне удивился я. — Мне совершенно непонятны причины вашего недоверия. Вы первый раз меня видите, а уже так против меня настроены! Обидно, знаете ли. И очень! Сосновский оставил без внимания мою риторику вкупе с патетикой и тут же перешел к делу. Указывая на меня пальцем, спросил: — Сколько того… Стоите сколько? — В каком смысле? — В этом… в прямом. Сколько вы стоите? — Шутить изволите, милостивый государь! — разыграл я оскорбленную добродетель. — Нисколько ни того… Какие могут быть ага… Какая ваша… Цена ваша какая? — Да как вы смеете! — вскричал я, вскакивая. Задрал подбородок, откинул со лба воображаемую прядь. — Я не продаюсь, милостивый государь! — А я и не продаю ага… Я купить… Хочу купить. — Ну, это же другой вопрос, — сказал я, успокаиваясь и садясь. — Так бы сразу и сказали? — А я так и того… Так и говорю. — Все зависит от обстоятельств и ценности той информации, которой обладаю. — А Потаеву за миллион… Ценную ага? — Очень ценную, — подтвердил я и, откинувшись на спинку кресла, спросил: — У вас можно курить, Виктор Ильич? — Конечно… Чего уж… Курите. А какую вы ему… Информацию какую? Я с ответом не спешил. Достал пачку Мальборо. Закурил. Я стоял сейчас, как Цезарь перед Рубиконом — от моего решения многое зависело в моей дальнейшей судьбе, да и не только в моей. Что же делать? Запираться глупо, когда им и без меня все известно. Но и признаваться — чревато для меня дурными последствиями. Выпустил к потолку несколько дымных колец. Твердо проговорил: — Тайна клиента для меня свята, Виктор Ильич! Она со мной родилась и со мной умрет. — Да ладно вам, — махнул на меня рукой Сосновский. — Чего уж там. — Но это так. Я редко поступаюсь своими принципами. — А если я вам того… Заплачу если? — Здесь все зависит от того — сколько заплатите? — Если триста? — Чего — триста? Рублей? Сосновский рассмеялся. — Какой вы ага… Смешной какой… Рублей!… Триста тысяч если? — Долларов? — Да, — кивнул он. — Это как раз та сумма, ради которой я готов поступиться принципами. Я готов поведать вам жуткую тайну, но лишь при материальном, так сказать, подтверждении ваших слов. Извините, Виктор Ильич, но таковы методы моей работы. — Я понимаю, — согласился с моими доводами олигарх. Выдвинул ящик стола, достал из него чековую книжку, выписал чек, оторвал, протянул мне. Удостоверившись в правильности суммы, я сложил чек вдвое и небрежно сунул во внутренний карман пиджака. — Что ж, как говорится, клиент амикус сэд магис амика вэритас (мне друг, но истина дороже) в буквальном смысле этого слова. Вы очевидно слышали о скандале вокруг фирмы моего патрона и американской авиакампании Боинг? — Да. Читал, — кивнул Сосновыский. — Так вот, копию этого договора я продал маэстро экономического имблишмента Потаеву ровно за миллион долларов. — Я так и думал ага… А как вам копию… Удалось как? — Все очень просто. Я заметил, что патрон часто, уходя, не закрывает сейф. Однажды я воспользовался его отсутствием и отсутствием референта, проник в кабинет, где нашел сейф открытым. Не воспользоваться предоставленной возможностью было непростительно с моей стороны. В сейфе я наткнулся на этот договор, снял с него ксерокопию, а затем стал искать клиента, которому можно его хорошо продать. Такого клиента я нашел в лице глубокоуважаемого Потаева и стал богаче ровно на миллион. Вот такая простая, я бы даже сказал — банальная история. — А не стыдно того, этого? — Чего — того? — Не совестно продавать?… Шеф все же. Нет, как это вам нравиться?! Этот грязный паучина, сплетший свое гнездо в самом сердце нашей с вами, дорогой читатель, Родины, ещё смеет говорить о совести?! Чудеса в решете! Я отказываюсь что-либо понимать в происходящем. — Нет, не стыдно, Виктор Ильич, — беспечно улыбнулся в ответ. — Промышленный шпионаж — тот же бизнес, ничем не хуже прочего. — Ну да, ну да… Это конечно, — тут же согласился со мной Сосновский. — А если, кхе-кхе, я вам того… Предложу того… Работать ага? — Но я уже работаю у Танина, Виктор Ильич, — сделал я вид, что не понял куда он клонит. Я был уверен, что весь наш разговор добросовестно записывается на магнитофон. Сосновский не был бы Сосновским, если бы этого не делал. Это как раз на тот случай, если мне вдруг взбредет в голову отказаться от его предложения. Что ж, не надо лишать человека удовольствия. Верно? — Нет — нет! — решительно запротестовал я и даже, для большей наглядности, энергично замахал руками. — И не уговаривайте! За кого вы меня принимаете, честное слово! И потом, что скажет Потаев, когда об этом узнает?! На его слова ещё можно не обратить внимания. Но он ведь, уверен, этим не ограничится. Нет. А то, что он сделает… От этого мне вряд ли удастся просто так отмахнуться. — А откуда он того… Узнает откуда? Мы ж не собираемся в рекламе ага… А если он того… О нашем вот узнает? О разговоре узнает? — Виктор Ильич, это не по джентльменски! — вскричал я, обманутый в лучших чувствах и оскорбленный до глубины души. — А, кого там! — отмахнулся олигарх от моих слов. Относительно своих качеств он уже давно ни в чем не сомневался. — Перестаньте вы тут… Не надо. Вы согласны? — Вы не оставили мне права выбора, — проговорил, чуть не плача. — Когда ад рэстим рэс рэдиит (дело дошло до вервки) гордость может и помолчать. Верно? — Вы это вот того… Хорошо это, — одобрил Сосновский мои слова. — И каковы ваши условия? — перешел я к делу. — А?… Хорошие. — Хорошие — это какие? — Ну, это… Десять тысяч ага. — Долларов? — А чего же… Еще чего же? Кажется, дядя забыл, что в нашей стране несколько иная национальная валюта. — В день? Сосновский рассмеялся, посчитав это моей очередной удачной шуткой. — Вы это того… В день даже я не того… В месяц. Скряга! Такие деньги мне платит Танин. С твоими-то возможностями даже стыдно называть такую сумму. Надо напомнить ему с кем он имеет дело. Он определенно в этом нуждается. Мое тюремное прошлое стучит мне в сердце и просит выхода на волю. — Ну ты, пахан, даешь в натуре! — возмутился я. — Да мне Танин такие бабки платит без шума и пыли. Сосновский брезгливо поморщился. — Вот этого вот не надо… По блатному не надо… Не люблю ага! — Согласен. Давайте по светски. Так отчего — даже, Виктор Ильич?! Вы что же, считаете себя умнее меня, более одаренней, талантливей? Вы действительно так считаете? Готов с вами поспорить и доказать, что вы глубоко заблуждаетесь, Это было уже слишком, Моя наглость перешла все границы. От неё даже самый крутой из всех крутых олигархов растерялся и долго не мог сообразить, что же ему со мной делать. И если бы не его неуемное желание — побольше знать о планах Потаева и иметь своего человека в стане врага, то он тотчас отдал бы меня на растерзание своим волкодавам. Но уж очень большим было это желание. Таким большим, что он был вынужден наступить на горло собственным амбициям и, проглотив обиду, сказал: — А сколько того… Хотите сколько? — Пятьдесят, — ответил я, не моргнув глазом. — Ну вы это того… Тридцать? Я сделал вид, что глубоко задумался над его предложением. Затем глубоко вздохнул, обреченно сказал: — Согласен. Но чувствую, что об этом своем опрометчивом поступке я ещё ага. — Это уже выглядело прямым издевательством над олигархом. Он это так и воспринял. Лицо его покраснело и заострилось. Губы стали напоминать куриную гузку. А глаза загорелись мрачным зеленоватым светом. Когда-нибудь он заставит содрать с меня шкуру и сошьет из неё мокасины. Точно. Кому-то может показаться, что вел я себя в данной ситуации глупо и опрометчиво, сам напрашивался на неприятности. Смею таким возразить. Расчет мой был прост, но точен — такое поведение вызывало больше доверия. А именно в доверии я сейчас больше всего нуждался. В конце-концов Сосновский сделал вид, что не расслышал моей издевательской фразы. Сказал: — Вы должны если чего интересного… У Потаева интересного… Иформировать должны. — Надеюсь, что ценная информация будет оплачиваться отдельно? — поинтересовался я. — Это конечно да, — согласился он. — А может быть сейчас чего?… Интересного чего? — Не знаю, — пожал я плечами. — Тут мне намедни Потаев предлагал вложить свой миллион в новое дело. — А что за тело того? — Глазки у Сосновского возбужденнно заблестели. — В разработку какого-то нового месторождения нефти. Сосновский даже подскочил от подобной новости. Я знал, что слова — нефть и газ, являются сигнальными словами для олигархов, они действуют на них, как валерьянка — на кота. — Очень это… Интересно очень… А что за месторождение? — Пока не знаю. Но обещаю узнать. — Вот это вот того… Хорошо бы. Компаньоны и все такое… А чего миллион?… Больше теперь… Как решшили? — Не больше, а ровно миллион. Иначе мне придется долго объяснять Потаеву — откуда у меня возникло это больше. — Ах, ну да… Это конечно. И что же вы… Решили что? — Вот — думаю. — А что тут того… Рисковать надо ага… — Сосновский встал, протянул мне руку. — Очень было приятно и все такое. — Мне тоже. — Я ответил ему крепким рукопожатием. Вот на этой, приятной для нас обоих, ноте мы и расстались. Он продолжил дурачить миллионы своих соотечественников. А я стал думать, как мне вывести на чистую воду этого сукиного сына. Еще при разговоре с ним в моей голове начал созревать хитроумный план. Нужно было хорошенько его обдумать.

Глава седьмая: Сосновский сомневается.

Виктор Ильич долго смотрел невидящим вглядом на дверь, за которой скрылся этот. Экий насмешник ага. Красивый. И язык как это… помело. Сосновский не любил таких. Слишком самоуверенный. Думает умнее… Других умнее. Наглец. Но это ничего. Пусть думает. Дурак. Он ещё пожалеет ага. В ногах ещё будет. Вот тогда и увидит кто… Уменее кто? А то ишь как распетушился. Юмор там и все такое. Он ему ещё покажет юмор этот ага. Виктор Ильич конечно же не поверил этому. Нет, с Потаевым, конечно, — да. А в остальном — нет. Артист. Но надо сказать — хорошо выучил эту… роль. Хорошо играет. Молодой, а хорошо… Кто за ним того?… Стоит за ним кто? Только ли Потаев? При воспоминании о Потаеве Сосновский тяжело вздохнул. Встал, прошелся по кабинету. Ведь вместе они когда-то… Начинали ага. Нищими были. А теперь — вон… Друзьями были. Еще какими ага. Потом, как кошка… Перебежала кошка. А зачем? Можно было вместе. А теперь уж что? Теперь новый передел. Кто сейчас того… тот и будет. Править миром будет. Иначе нельзя. Во всем мире так. И здесь так будет. А как же. Потаев сильный того… Противник сильный. Но это ничего. И не таких… Но этот, молодой, только ли на Потаева? Шестое чувство подскзывало Виктору Ильичу, что за этим не только Потаев. Дураки какие. И что им всем от него того?… Затравили. Вон и генерального прокурора… А уголовное дело ни того… Новый генеральный… или как там его, боится, как бы чего… Трус. Надо сменить… Своего надо. Что б во всем своего ага. Что б прекратили и что б ни того… Дело прекратили. Сволочи. Никому верить ага… Везде контроль. Устал. Плюнуть бы на все… Нельзя. Теперь нельзя. Сожрут. Раньше бы надо было. Теперь никак. Думал — легче будет, а оказалось — вон как. Раньше одни эти… краснопузые. Эти что, так себе. Побалаболят и все… Власть не у них. А у этих теперь власть есть, влияние… Потаев вон за них. Запад тоже уже… Газеты и все такое. Страшно. И на Кавказе, как назло… Кто мог думать, что Татиев?… Никто не думал. Думал, если что — Кавказ того… выручит. А теперь и там не все ясно. Как за всем углядишь? Он же не этот… Как его? Кто мог сразу все. Этот, молодой, ещё называл… Он же не Цезарь. Как за всем ага? Трудно. Дураки! Ни на кого никакой… Надежды никакой. Виктора Ильича душило возмущение против всех. Сомнения всю эту изглодали… Душу изглодали ага. Если б знал, что так, то не связался бы. Зачем? И этот патриарх тоже… Сволочь порядочная тоже. Развалился совсем… Не хочешь а заматеришься. И Семья эта… Ребята эти… Совсем перестали этих ловить. Бояться как бы что. Дураки!. Сосновский сел за стол, снял телефонную трубку, нажал на клавишу прямой связи. — Зравствуйте, Виктор Ильич, — раздался знакомый голос. — Слушаю вас. — Привет ага! Ты почему этим позволяешь?… Кучкуются уже того… Премьера этого… бывшего. Так и будешь смотреть? — Нет, вы неправы, Виктор Ильич. Мы активно работаем в этом направлении. У них уже наши люди. Ведем работу с лояльными нам губернаторами о создании альтернативного блока. — Плохо. Медленно ага… У них рейтинг… А у вас — жалко смотреть. Активнее надо. Грязи больше того… Пусть отмываются. — Но они в суд обратяться. — Ну и что? Подумаешь. Главное, что б впечатление. — Хорошо, мы над этим обязательно подумаем. — Вот-вот… давайте. И вот ещё что… Ты по своим каналам ага… Есть ли в ФСБ отдел… Как его? Отдел политического сыска?… И кто такой генерал Сластена? Там работает. Понятно? — Постараюсь, Виктор Ильич. — Тогда того… Бывай тогда. — Сосновский положил трубку. Бездарь и ничтожество этот. Зря он его ага… Тащил зря. Трус. Думал исполнитель будет… Хороший будет. Но для этого тоже голову надо ага. Виктор Ильич вызвал к себе шефа безопасности Вардяняна. Тот неслышно вошел. Остановился у порога. Вид у него был виноватый. Он все ещё перживал свою неудачу при допросе этого козла Снегирева. Очень переживал, что не сдержался. Юмором тот его доконал. Алик Иванович не понимал юмор и потому тот, в смысле — юмор, его всегда нервировал, возбуждал ярость. А этот подонок никакого удержу не знал, в смысле юмора. Вот Варданян и сорвался. Теперь стыдно боссу в глаза смотреть. Такой опытный контрразведчик, а вел себя, как сопливый пацан, право слово. Понял состояние своего подчиненного и Сосновский. Рассматривал его, будто впервые видел. Фамилия такая, а сам сущий этот… Сущий кацап ага. Волос какой… Светлый какой. И нос картошкой. Какой же Варданян?… Смешалось все. Ничтожество. Как он с этим парнишкой?… Никак не ожидал… Впервые видел того… А ещё опытный. С пацаном не мог ага… Руки распускать и все такое. Нет, физические методы — это, конечно… Но здесь ни того… Бессилие это. — Ну что скажешь? — спросил Сосновский неприязненно. — Вы о чем, Виктор Ильич? — Лицо Варданяна сразу замкнулось, стало непроницаемым. — Ишь ты — о чем… Да ты это… Проходи вот… Садись. Что об этом скажешь? Варданян прошел к столу, сел в кресло. С ответом не спешил. Он очень боялся промахнуться и прослыть в глазах босса ещё большим дураком. А это было чревато осложнениями. Он и так с этим Снегиревым наломал дров. — А что вы сами думаете, Виктор Ильич? — спросил осторожно. — Это ты меня уже того… Допрашивать меня? А может тебе сразу эту… Сразу явку с повинной написать? — Ну зачем же вы так, Виктор Ильич! — заискивающе проговорил шеф безопасности. — А чего же зачем… Кто здесь кто? Кто здесь спрашивает ага, а кто, наоборот, — того? — Извините… Мне он показался слишком несерьезным. Скоморох какой-то. — Дурак ты, Алик Иванович. Потому и мысли у тебя того… Дурацикие ага… Он тебя как… Как не знаю кого как. А ты — скоморох. Сам ты ага. Кто он такой? Кто? Откуда? — Так ведь я вам уже докладывал. — Еще ага… Послушаю. Интересно. — Особо опасный рецидивист. Последний раз сидел за вооруженный разбой. Вместе со Ступой совершили побег. — Ступа — это кто? Это у Танина? — Да. Он. Так вот, этот молодой замочил стражника. — Как это? — поморщился Сосновский. — В смысле — убил. — Герой ага. — Герой, — усмехнулся Вардянян. — А почему он того… По латыни почему? — Говорят, что его с четвертого курса юридического замели. — Как это? — В смысле — арестовали. — А в каком он?… Институте в каком?… Учился ага? — Я уточню, Виктор Ильич. А что, есть сомнения? — Сомнения всегда того… Всегда должны. А у тебя в первую ага. Срочно напрявь человека. — Куда, Виктор Ильич? — не понял шеф безопасности. — В ниститут, дурак! — отчего-то разошлился Сосновский. — И фотографию. Пусть преподаватели… Посмотрят пусть. Узнают ага. — Сделаем, Виктор Ильич! — бодро проговорил Варданян и, полагая, что разговор окончен, встал. — Сиди ага… Я ещё не все того, — усадил его на место Сосновский. — Ты вот ещё что… Ты за этим… Как его? — Снегирев, — подсказал Варданян. — Ага. Ты за ним… Что б каждый шаг… Понял? — Сделам! — заверил босса шеф службы безопасности. — А с кем он здесь… Из женщин… С кем? — В смысле — с кем гужуется? — решил уточнить Варданян, чем вновь вызвал у босса раздражение. Поняв, что снова попал впросак, тут же поправился: — В смысле его любовницы? — Да, — кивнул Сосновский. — Окунева Майя Павловна. — Это какая? — У неё обувной магазин на Комсомольском. Такая красивая, фигуристая. Венера, словом. — О ней — тоже. Все о ней ага… На кого работает и все такое. — Хорошо, Виктор Ильич. Все будет в полном порядке. Не сомневайтесь. — А мне что… Это ты должен ага… Ладно, ступай, дружок. Работай давай. После ухода Варданяна Виктор Ильич долго соображал, что же ему ещё сделать. Голова была тяжелой. Мысли — вялыми. Глаза — беспокойными. Устал. Совсем того… Совсем расклеился. Усталость эта не та, что отдохнул и все тут. Она долго ага, годы, можно сказать… Копилась долго. Дураки вокруг… Ничего сами… Все он… Тревожно как-то в груди. Ничего не того… Ничего не радует. Такая эта… Апатия такая. Некстати вспомнился ночной гость. А может, правда он того… Существует? И Бог, и все такое?… Нет-нет, не может этого… не должно. Зачем же тогда вдалбливали?… Столько лет вдалбливали. Не дураки же они, эти… Как их? Марксисты-материалисты. Нет, не дураки ага. С другой стороны, Достоевский, к примеру, тоже ни того… А он всему этому верил. А вдруг, правда все? Вдруг, есть там что-то? Настороение у Виктора Ильича окончательно испортилось, потому как лучше, чем кто-нибудь знал, что Там его не ждет ничего хорошего. Маленькие черные глазки его сузились, стали ещё более тревожными и печальными. А потом загорелись злостью. Это инчего ага я ещё здесь того попомнят ещё с кем связываться дураки они ещё умоются кровью умоются я ещё страну эту дурацкую эту на дыбы ага ещё узнают Сосновского! — подумал он, вставая. Работать совсем расхотелось. А ночью во сне к нему вновь приходил страшный гость и требовал, чтобы Сосновский пошел с ним. Виктор Ильич горько плакал, умолял его повременить, но тот был непреклонен. Проснулся Сосновский со страшным криком, весь в липком поту, напугав до полусмерти жену. Когда же все это того?… Измялся совсем ага. Страшно. Холодно. Одиноко. Дураки все! Умереть что ли?… Многие бы того… Обрадовались бы многие. Не дождутся ага… Он ещё того… Еще покажет… Им покажет ага… Еще пожалеют… Очень пожалеют. А в окне раскачивался тонкий и хилый серпик луны. Нет, это не она того… Это ветки ага… Дерева ветки. Разрослись. Это они… А такое впечатление, что она… луна.

Конец первой книги
Книга вторая: Начало конца.
Часть первая: Достойный прием.

Глава первая. Командировка.

Если быть до конца честным, то Владиславу Юрьевичу Леоньеву этот Иванов сразу не показался. Нет, определенный шарм у него конечно есть, кто спорит. Впечатляет. А Светлана… О, Светлана! А Светлана тем более. При воспоминании о девушке большое сердце Владислава Юрьевича стало беспокоится, стучать гулко и призывно, как Герценский колокол. Фу, какая пошлость! Взбрело же в голову подобное дурацкое сравнение! Одним словом, Светлана ему очень понравилась. Этакая Блоковская незнакомка! Хороша! А её голубые по-детски распахнутые глаза! Просто чудо какое-то! Как там: Пускай ты выпита другим. Но мне осталось, мне осталось. Твоих волос стеклянный дым и глаз осенняя усталость. Нет, это кажется Есенини. И образ совсем другой. Но все равно красиво. Что и говорить, Светлана до того очаровала Леонтьева, что он долго не мог заснуть — образ её так и стоял перед глазами. Повезло этому следователю. Такая девушка! А Иванов… В нем есть шарм. Этот его юмор, простоватая улыбка, хитроватый взгляд. Все это впечатляет. Людмила кажется серьезно им увлеклась. Когда она рассказывала, как они в коридоре, Владислав Юрьевич едва со смеху не помер. Хорошо, если бы у неё с ним получилось. А потом бы об этом узнала Светлана. Хорошо бы. Если честно, то такая девушка не для Иванова. Нет. Ее должна окружать роскошь и красота. Она должно носить вещи от Гордена, в крайнем случае, — от Юдашкина, иметь приличные драгоценности. Разве может ей это дать Иванов? Глупо даже об этом говорить. А вот он, Леонтьев, ей бы все это мог устроить, ничего бы не пожалел. Такая девушка! И все же, Владислав Юрьевич интуитивно чувствовал, что с этим Ивановым не все в порядке. Правда, понял это, когда на следующий день позвонил Крамаренко и доложил о встрече, и когда тот отсчитал его за проявленную инициативу, как… как последнего мальчишку. И вообще… Эти генералы. Грубые они очень. Никакого тебе такта, воспитания. Как чуть не по ихнему, так орать, оскорблять. Солдафоны, одним словом. Возмутительно! Вот и этот Крамаренко… Еще не дослушав до конца Владислава Юрьевича, начал орать: — Кто тебе, твою мать, разрешил идти на контакт с Ивановым?! Почему со мной не посоветовался, так-перетак?! — Я пробовал дозво… — хотел было разъяснить ситуацию Леонтьев, но генерал его и слушать не стал. — Дурак ты, Леонтьев! — рявкнул Крамаренко. — Дурак и пустозвон. Толку от тебя, что от козла этого самого. Ты все дело, можно сказать, под удар подставил. Владислава Юрьевича даже передернуло всего от возмущения и отвращения к этому солдафону. Как можно с такими общаться?! Это прямо вонствующий коллаборационист! — Но мне кажется, что вы не правы, Дмитрий Васильевич. Иванов очень даже клюнул. Он, видите ли, женится на молоденькой женщине и очень, так сказать, нуждается. — Кто на что из вас клюнул, это ещё надо разобраться. Я сам с ним не знаком, но много о нем слышал. Тот ещё гусь! — С годами люди меняются, Дмитрий Васильевич. — Только не такие, как этот. Это сучье племя с корнем надо, что б побегов никаких. Тебе вот с кем надо о нем потолковать. Подожди, у меня где-то записано… Ага. Вот. С Поляковым Антоном Сергеевичем. Он этого Иванова, как облупленного. С ним потолкуй. Он тебе подскажет, что надо делать. Понял? — Ну как же. Антон Сергеевич очень был у нас уважаемым человеком. Я был лично ему представлен. Умнейший человек и воспитания отменного. А где мне его найти? — Сидит он сейчас с вами по соседству в Кемеровской области в ИТК-3. Запиши, чтобы не забыть. — Я запомню. Спасибо. После разговора с этим несносным грубияном Владислав Юрьевич ещё раз проанализировал действия Иванова и его невесты. Вели они себя очень естественно даже в мелочах. Он же сам видел, как этот Иванов со стола вилку. Если бы Иванов был таким, каким его рисует этот хам, то бы сразу стал выяснять — чей это браслет и как он оказался около его стула. А он, вот вам, пожалуйста, — вилку со стола. Нет, здесь что-то не то. Может он и был раньше. А теперь влюбился. Может быть он мечтал о таком подарке своей невесте. Такая девушка! Она и большего достойна! Нимфа! Этакая русская Суламифь! Малина в сметане! Если быть до конца честным, то он откровенно позавидовал Иванову. А чем он, Савельев, хуже? И в смысле внешности и вообще? У Иванова в роду, поди, все пролетарии всех стран соединяйтесь. Это видно даже по тому, как он держит вилку, не говоря уж об антропологии и всем прочем. А у него, если верить маман, в роду сплошные графы и князья. Да это он и так, без маман, чувствует. Опять же денег вполне достаточно, чтобы его жена ни в чем не нуждалась. Должность пока незавидная? Но это — пока. Очень скоро он займет место шефа службы безопасности в правительстве Сибирской республики. Все к этому идет. Так что по всем статьям он гороздо предпочтительнее для Светланы, чем этот следователь. Такая девушка! Что может ей дать этот жалкий Иванов? А он, Савельев, дал бы ей все. Дело в том, что Владислав Юрьевич уже как год вдовствовал. Жена его умерла от элементарной пневмонии. Нелепейший случай! Вопиющая халатность врачей. Внезапный отек легких, и не успели спасти. Сын Юрий учился в Москве в Институте журналистики. А Савельев ходил бобылем, подыскивал половину. В основном поэтому он и сблизился с Людмилой Яковлевной. Но скоро понял, что она ему не пара. Была в ней какая-то вульгаринка, что-то от уличной девки. Эти её бокалы об пол. Это черт знает что такое! И потом её вулкан страстей… Нет, пусть этот вулкан тушит кто-то другой, а он — пас. А Светлана… О, Светлана! Она — совсем другое дело. Она — настоящая. Может украсить любого мужчину. Они бы превосходно смотрелись вдвоем. Если быть откровенным, то Владислав Юрьевич не был счастлив в браке. Нет. Скандальный у покойницы был характер. Эти её мелочные придирки, скандалы по пустякам, истерики, необоснованная ревность. Бр-р! Даже вспоминать не хочется. А вот Светлана никогда не опуститься до мелочных придирок — это сразу видно. Словом, мечта мужчины! Людмила Яковлевна ему и сообщила, что в салон пришла майор милиции — невеста Иванова, что не очень настаивала об оплате услуг. Не воспользоваться этим случаем было бы непростительно с его стороны. В том, что здесь все чисто — Савельев был уверен. Иначе бы Светлана не заявилась под своим именем, не стала бы афишировать свою должность. Вот почему они с Людмилой и придумали её день рождения — очень уж хотелось посмотреть, что этот Иванов собой представляет. А идея с этим браслетом возникла совершенно спонтанно. Владислав Юрьевич вовсе не связывал с ней никаких надежд. Просто решил посмотреть — как поступит в данной ситуации знаменитый следователь, о котором столько говорят? И, вдруг, эта вилка на пол и все такое. Но именно этот поступок Иванова и зародил в душе Савельева беспокойство. А разговор с Крамаренко его, это беспокойство, усилил. Надо действительно потолковать с Поляковым. И потом, посоветоваться с умным человеком никогда не бывает лишним. Утром следующего дня Владислав Юрьевич уже ехал в своем Форде в Кемерово. ИТК-З он отыскал без труда. Еще вчера он пробросил несколько звонков нужным людям. Поэтому сегодня его уже поджидали в колонии. Коренастый мужчина средних лет в форме майора с простоватым лицом бригадира каменьщиков — обветренным и задубелым, проводил его в какой-то убогий кабинет с допотопной мебелью, попросил подожать, а сам вышел. Через пять минут в кабинете появился Антон Сергеевич Поляков. Одет он был в светло-коричневый блузон, темно-коричневые вельветовые брюки, а на ногах — замшевые туфли. И, глядя на него, Савельев невольно подумал: С деньгами и влиятельными друзьями и здесь жить можно. Последний раз он видел Полякова лет пять назад. В нем с тех пор мало что изменилось. Разве что стал суше, строже. Он остановился у порога и выжидательно смотрел на Владислава Юрьевича, не узнавая. Тот вскочил из-за стола, подбежал, протянул Полякову руку. — Здравствуйте, Антон Сергеевич! Рад видеть вас в добром здравии. А я — Савельев Владислав Юрьевич. Лет шесть тому меня вам представляли. Не помните? — Здравствуйте, Владислав Юрьевич! — ответил Поляков, пожимая руку. — Да-да, припоминаю. — Но по глазам было видно, что он Савельева не узнал. — Антон Сергеевич, мне посоветовали к вам обратиться по поводу следователя Иванова. — Сергея Ивановича? — уточнил Полякова, внешне никак не проявив своих чувств. — Да. Его, — кивнул Савельев. — Этот следователь мне и здесь покоя не дает, — чуть усмехнулся Поляков. — И что же вас интересует? — Давайте присядем, — Владислав Юрьевич указал на древний вышерпаный кожанный диван с валиками вместо подлокотников. Сели. Савельев достал пачку Мальборо, предложил Полякову, но тот отказался. Владислав Юрьевич закурил и начал свой рассказ. И чем больше слушал Антон Сергеевич этого представительного господина с красивым благополучным лицом и учтивыми манерами содержателя второразрядного борделя, тем больше мрачнел. Тот совершает ту же ошибку, какую когда-то совершил он, Поляков, — недооценивает Иванова. А это чревато большими неприятностями. Похоже, что этот попал в ловко поставленный капкан Иванова. Вообразил себя охотником, а оказался в роли подопытного кролика. Очень на то похоже. Убежден, что Иванов купился на какой-то там браслет. Учит дураков жизнь, учит, а все без толку. Иванов из вымирающего племени правоборцев. Таких невозможно купить, если даже бросишь к их ногам все богатство мира. Их немного, но они есть. И не учитавать это — преступление. Таких можно лишь уничтожить. Да, а что это он говорит о какой-то там женитьбе Иванова? А что же сталось с его Екатериной? Неужто разошлись? А такая была красивая пара. Антон Сергееевич, мстя Иванову, организовал как-то покушение на эту красавицу. Но той посчастливилось уцелеть. Неужто они разошлись?! — А что случилось с прежней женой Иванова? — спросил он после рассказа Савельева. — Она умерла уже более года назад. Кровоизлияние мозга — как следствие черепно-мозговой травмы. Значит, я все-таки достал Иванова, — подумал Поляков. Но, странное дело, эта новость не вызвала в душе Антона Сергеевича ни злорадства, ни даже удовлетворения. Нет. Наоборот, ему было искренне жаль Иванова. Трудно ему приходится в жизни. Очень трудно. Глубоко в душе Поляков симпатизировал этому следователю. Когда-то в юности он и сам был вот таким же ярым максималистом, бескомпромиссным борцом за правду. Но жизнь быстро внесла свои коррективы и он понял что к чему. Плевать против ветра — себе дороже. И тем не менее, встречая таких людей, как Сергей Иванов, он искренне удивлялся их бесстрашию. К таким людям можно по разному относиться, но не уважать их нельзя. — А кто невеста Иванова? — спросил он. — Майор милиции Светлана Анатольевна Козицина. На этот раз Антон Сергеевич не мог скрыть удивления и рассмеялся. — Такая красивая голубоглазая блондинка? — Да. Вы её знаете? — Еще бы мне её не знать, когда именно по её милости я здесь оказался. — Надеюсь, вы шутите, Антон Сергеевич? — спросил недоверчиво Савельев, обеспокоенный словами Полякова. Он уже начал понимать, что стал жертвой ловко раскрученной интриги. — Нисколько. Эта Козицина под стать своему жениху. Превосходная актриса. После рассказа Полякова о том, как Светлана ловко внедрилась в театр мод Макарова, стала ведущей актрисой этого театра, а затем и невестой самого Макарова и как раскрыла все их планы, Савельев совсем опечалился. А ведь он связывал с этой девушкой такие планы. Странно, что такая красивая и милая девушка, может быть такой… такой интриганкой! Владислав Юрьевич почувствовал себя обманутым в лучших чувствах и очень от этого страдал. Жестокий век. Жестокие сердца! Куда все катиться?! — Что же делать? — беспомощно спросил он. Поляков пожал плечами, затем равнодушно сказал: — Вам ничего другого не остается, как только убить Иванова. Другой альтернативы я не вижу. — Да,да, — согласно закивал Савельев. — Я и сам все больше склоняюсь именно к этому варианту.

Глава вторая: Говоров. Принятое решение.

Дорогие читатели, здравствуйте! Воспользовавшись временным отсутствием автора, спешу объяснить вам некоторое положение вещей, чтобы у вас не создалось привратного обо мне мнения. А такая опасность, уверен, существует. Я вам очевидно представляюсь этаким беспечным малым, баловнем судьбы, шлепающим веселыми ногами по ниве жизни. Признайтесь — именно таким я и рисуюсь в вашем воображении? Но смею заверить, что я не такой, альтэр эго (другой я). Это автор делает из меня легкомысленного и недалекого типа. Я уже неоднократно протестовал по этому поводу. Бесполезно. Легче пятитонный грузовик сдвинуть с тормозов, чем автора сего романа — этого бронтозавра эпохи перезрелого социализма. Его дурацкие принципы родились гораздо раньше его самого. Факт. Ну если ты такой, простите великодушно за современный вульгаризм, упертый, то и рисуй мой образ от своего имени, верно? Зачем же от первого лица? Ведь это ко многому обязывает. Что обо мне подумают люди? Вон он идет. Леког на помине. Автор подходит, насмешливо смотрит на меня, спрашивает: — У вас, Андрей Петрович, есть ко мне какие-то вопросы? — Да, Владимир Иванович, обязательно есть. — Чем вы опять недовольны? — Вот видите — уже с самого начала нашего разговора вы подозреваете во мне этакого брюзгу и кляузника. Я что, должен оправдываться? — Извините. Так что у вас, Андрей Петрович? — Все то же, Владимир Иванович. Я не согласен с трактовкой своего образа и заявляю решительный протест. — Опять вы за свое! — устало, даже обреченно говорит автор, тяжко вздыхая. — Другие герои, как герои, а вы вечно всем недовольны. Капризны, как кисейная барышня! — Прошу не оскорблять! Думаете, что если вы автор, но имеете на это право? Я ведь не напрашивался. Если вас не устраиваю, то могу уйти к другим авторам. Такого героя любой из них с руками-ногами отхватит. — Извините. Но только мне кажется, что вы не правы. Вы в романе представляетесь очень даже симпатичным парнем — веселым, остроумным, находчивым, деятельным. — Этаким хомо беспечным. Но все это, так сказать, лишь декорум, а тем, что существует здесь, — я указал себе на грудь, — вы мало интересуетесь. Потому и получается весьма и весьма ходульный образ. — Вам так кажется? — Более чем. — Хорошо, я обещаю подумать над вашими словами. До свидания! — И, энергично размахивая руками, автор удалился. В принципе, он неплохой мужик. Не зануда. И это — главное. Интересно, — сдержит он обещание, или — нет? Вдруг, я почувствовал, как пространство и время романа скручиваются тугой спиралью, захватывают меня и доставляют именно туда, где я и должен быть по замыслу автора. Я уже себе не принадлежал…
Олигарха Сосновского я покидал в отличном расположении духа. В его лице я обрел третьего по счету хозяина и в этом смысле перещеголял самого Фигаро. Факт. И здесь нельзя все списывать на мою природную удачливость. Здесь надобно ещё и умение. А как же. Я конечно реально сознавал — в какие игры ввязался. Но, как говориться, — черт не выдаст, свинья не съест. Аудэнтэс фортуна юват (смелым судьба помогает). Вот именно. Будем надеяться на нее. Недаром мне мама говорила, что я в рубашке родился. Когда я добрался до Москвы, то на столицу уже тихо и незаметно опустилась ночь. На небе нарисовался серпик луны, такой бледненький, худенький и прозрачный, что я невольно ему посочувствовал. Зато звезды поражали своим великолепием, сияли, как глаза моей легкомысленной Армиды при моем появлении. Завидую звездам прекрасным, — всплыла в сознании строчка из какого-то стихотворения. Кажется, это из Лермонтова. Напряг память, стараясь вспомнить само стихотворение. После нескольких попыток, мне это удалось. Используя то, что на улице было пустынно, я раскинул руки и громко продекламировал: — Чисто вечернее небо. Ясны далекие звезды. Ясны, как счастье ребенка… Люди друг к другу Зависть питают. Я же, напротив, Только завидую звездам прекрасным. Только их место занять бы хотел! Умеют же великие, казалось, самыми простыми словами тронуть душу. Еще как умеют! Ох! Ах! Унестись бы сейчас в какие-нибудь дали-дальние, встретить там хорошую девушку, влюбиться в неё без памяти, и познать радость бытия, под названием — семейное счастье. То, что было у меня в прежней жизни, можно с полной уверенностью назвать — семейным адом. Где же ты моя Любовь ходишь-бродишь? Ау! Откликнись! Но остались мои вопросы и призывы без ответа, растворились в воздухе, канули в ночи. Отчего-то вспомнилась студентка Таня — бесстрашная амазонка и заядлая спортсменка. Вспоминает ли убиенного раба божьего Андрея? Хорошая девушка. Но слишком наивная и доверчивая. Это в наш жестокий век слишком опасно — обязательно найдется какой-нибудь Валтасар — обманет. Дома автоответчик голосом моей нареченной невесты — этой великовозрастной блудницы с мозгами пеликана и телом Афродиты, капризно проговорил: Макс, ты нехороший! Где ты пропадаешь? Я вся испереживалась! Как придешь, обязательно позвони, а то я не усну. Целую, мое золотко! Она уже включила меня в свою недвижимость, — подумал я и усмехнулся. Интересно какой я в её списке? Наверное, на почетном четвертом месте — после магазина, особняка и машины. Впрочем, я несправедлив к ней. Она любит меня пылко, бескорыстно и готова ради меня всем пожертвовать, даже своим алебастровым телом. А её желание — поскорее доставить меня в супружескую постель, — вполне естественное желание любой женщины. Красота её, увы, не вечна. Вот-вот начнет блекнуть и увядать. Потому она и так спешит. Разумеется, я не связываю с ней свои дальнейшие планы на жительство. Но это не важно. Сейчас она вполне заслуживает человеческого в себе отношения, внимания и участия. Я снял трубку, набрал номер её телефона, и тотчас услышал голос: — Слушаю. — Это хто? — спросил глухо, изменив до неузнаваемости голос. — А кто вам нужен? — Голос моей невесты звучал строго и настороженно. — Так мне эту… как ее? Мне Окуневу? — Я слушаю. — Ты что ль Окунева? — Да кто вы такой?! — стала раздражаться Майя Павловна. — Я что ль? — Да. Вы?! — Она уже была на взводе. — Так я этот… Отрепьев Гришка. Самозванец. — Какой ещё — самозванец?! — В истории моя Минерва была явно слаба. — От хахаля я твово. Поняла? — Что с ним?! — истерично закричала Майя Павловна. — С кем? — тупо спросил. — Господи! — простонала она. — С Максом?! Что с ним случилось?! Отчего сам не позвонит? — Так не может он. Он там… В шалмане этом остался. — В каком ещё шалмане? — Так у Лариски, шалавы этой. На Пятницкой. А мне сказал — позвони, говорит, Окуневой, успок… — Адрес?! — возопила она, в один миг превращаясь в неистовую ревнивицу. — Каво? — Идио-о-от! Лариски?! Бл..и этой?!! Услышать от неё подобное было столь необычным, что я растерялся и положил трубку. Это называется — навыступался. Факт. Похоже, что я зря спорил с автором. Очень на то похоже. Что же делать? Ситуация! Вот так сами себе подбрасываем проблем. Надо каяться. Иной альтернативы у меня просто нет. Я вновь набрал номер телефона Окуневой. Но услышал в трубке короткие гудки. Понял, что сейчас Майя Павловна предпринимает титанические усилия выйти на след той самой Лариски. Дозвонился лишь с пятой попытки. — Да, — услышал я громовой голос Майи Павловны, напоминающий рык оскорбленной и отвергнутой львицы. — Здравствуй, любовь моя! — елейно пропел. — Ты откуда? — в голосе её звучал металл и ещё что-то очень твердое. — Из дома вестимо. Только-что вернулся. Автоответчик воспроизвел мне твой божественный голосок… — Не ври! — перебила она дрожащим голосом, еле сдерживаясь, чтобы не взорваться. Представляю, какие стихии бушуют сейчас в её душе. Я искренне ей посочувствовал. — Но откуда подобное недоверие, радость моя?! Раньше ты никогда не позволяла разговаривать со мной в подобном… — Ты где сейчас находишься?! — перебила она меня. Ей не терпелось тут же и сразу вывести меня на чистую воду, раскрыть мое ковароство и вероломство, доказать, что Гименей явно во мне ошибся. — Я же сказал — дома. — Врешь! — Но я те… — попытался я возразить, но Майя Павловна не позволила этого сделать. — Кто такая Лариска? — Лариска?! — очень я удивился. — Понятия не имею. Может быть это из Бесприданницы Островского? Нет? — Какой ещё Бесприданницы?! — закричала она. — Ты что, издеваешься?! — Ну, тогда не знаю. Извини. А в чем дело? Для чего тебе понадобилась какая-то Лариска, любовь моя? — Лицемер! Боже, какой же ты лицемер! Нет, правильно говорят: Сколько свинью не корми, она… — Это говорят про волка, Майя, — поправил я её. — Какая разница! — обреченно ответила она и расплакалась. — Главное — я все для тебя, а ты так подло… Так наплевал в душу. Демосфен ты несчастный! — Да что случилось?! — взмолился я. — Ты можешь толком сказать? — Звонил какой-то твой приятель и сказал, что ты находишься на Пятницкой у Лариски. — Какой ещё приятпель? — Не знаю. Какой-то Гришка Отрепьев. Самозванец. Я весело рассмеялся. Укоризненно сказал: — Стыдно, милочка! За знание отечественной история я вынужден вам выставить жирную двойку. Вот Демосфена вы знаете, а Григория Отрепьева, именовавшего себя царем Дмитрием и пытавшегося путем чудовищного обмана взойти на царский престол, не знаете. Стыдно! — Ой, правда! — растерялась Майя Павловна. — Как же это я… Надо же! А кто же тогда звонил? — Кто-то из твоих друзей разыграл тебя, любовь моя. И ты заглотила подобную наживку. Прямо не знаю, что и сказать. — Прости меня, Макс, ради Бога! Я такая была несчастная! Такая… Думала — умру. Честное слово! Можно к тебе приехать? — Можно, — великодушно разрешил я.

Насытив свою неистовую плоть, Майя быстро уснула. А мне что-то не спалось. Бродили по все ещё ноющему от побоев и уставшему от ласк этой великовозрастной вакханки телу мощные флюиды, возбуждая память и тревожа относительный покой. Впрочем, покой никогда не бывает полным. В сознании даже самого счастливого индивидуума всегда гнездится пара вопросов, отравляющих существование. У меня же этих вопросов скопилась целая дюжина, а может быть и больше. Меня все больше смущала та легкость, с которой я вырвался из лап опытного, умного и коварного Сосновского. Что-то здесь не то. И чем больше я над этим думал, тем больше сомневался в своей победе. Мой верный Пятница — любимый зять моего патрона Веня Архангельский, раздобыл о Сосновском весьма и весьма ценную информацию, которую я уже успел передать Иванову и полковнику Слуцкому. По этой информации, Сосновский держал уверенную руку на пульте событий не только дня сегодняшнего, но активно готовился к будущему. Сегодня — ближайшее окружение президента, его администрация, многие члены правительства — люди этого черного и грязного хомункулюса. Это они дергают за веревочки дряхлого патриарха и тот, не задумываясь (очень сомневаюсь, что он вообще когда-нибудь имел способность думать), подписывает дурацкие указы, развязывает войны в горячик точках, участвует в гнусных провокациях, типа пресловутого чеченского следа. Все это было бы смешно, если бы не было так грустно, даже страшно. Завтра — выйдет из подполья созданный алигархом Высший экономический Совет, заявят о себе в полный голос правители в регионах. И тогда — прости-прощай надежды на светлое будущее. Я с командой Иванова встречусь в какой-нибудь жуткой резервации, или того хуже — в психолечебнице, где нам дадут возможность влачить убогую жизнь и обмениваться впечатлениями о том, какими мы были в свое время непроходимыми тупицами, а слово порядочность станет синонимом глупости и невежества. И этот хитромудрый грязный паук, укутавший липкой паутиной все и вся, так легко мне поверил и пошел на сотрудничество?! Не верю!! Что-то здесь не то. Скорее всего он затеял со мной какую-то игру. Какую? Но сколько я не напрягал сознание, так и не смог ответить на этот вопрос. В конце-концов решил во всем открыться Потаеву. Как говориться, — из двух зол, выбирай меньшее. Потаев — был меньшим злом для страны. Конечно, и он был не безгрешен — невозможно за восемь-девять лет сколотить огромные капиталы честным путем. Конечно. Но разница между Потаевым и Сосновским состояла в том, что если первый любил Россию и стремился что-то сделать для её становления и последующего процветания, то второй её ненавидел и все сделает для её унижения. Вот почему сегодня я был на стороне Потаева. Без его помощи мне, мягко выражаясь, будет совсем худо. Факт. Флюиды ещё какое-то время побродили по моему телу, покопались в душе и успокоились. Потолок качнулся и куда-то поплыл, разверзлись земные хляби и я провалился в сон. Так мне и надо. Может быть там найду ответы на мучавшие меня вопросы? Хорошо бы. Но, увы, утром я проснулся точно таким же, каким и уснул — озабоченным и замороченным вчерашними вопросами, с той лишь разницей, что повзрослел ещё на один день. Но это обстоятельство даже не замутило сознания — подумаешь, всего-то один день. Как мы, порой, бываем беспечны и расточительны в жизни. А ведь может так случится, что именно этого дня мне и не хватит, чтобы достойно подвести свой земной итог. Я встал, после длительных колебаний сделал зарядку, принял душ, позавтракал, поцеловал на прощание свою Венеру и помчался на работу. Танин встретил меня печальным взглядом и вновь стал сетовать на американцев и убеждать, что больше никогда никаких дел с ними иметь не будет. Интересно, чтобы с ним стало, если бы он узнал, что этот американец стоит прямо перед ним? Я думаю, что он бы этого не пережил. Точно. Я, как мог, ему посочувствовал и прошел к себе в кабинет. У моей секретарши были надутые губки, а ноги стали короче и напрочь выцвели. Но я этому не придал особого значения. Бывает и не такое. В одиннадцать часов я связался по сотовому с Потаевым и напросился на прием, заверив, что дело столь же важное, как и неотложное. Эту весьма поношенную Ниву я заметил за собой на проспекте Мира. Возможно, я бы не обратил на неё внимания, если бы не её столь затрапезный вид. Среди блистательных иномарок она выглядела их очень бедной и очень далекой родственницей и не могла не вызывать сочувствия. В её салоне, кроме шофера, на переднем сидении сидел ещё какой-то молодой господин. Заподозрив неладное, я свернул на первую попавшуюся улицу, Нива добросовестно повторила мой маневр. Сомнения отпали — за мной следили. Моя персона грата вызвала у кого-то повышенный интерес. Додуматься до этой простой мысли было нетрудно. Гораздо сложнее было понять — кто за этим стоит, и что им от меня надо? И чтобы не стать персоной нон грата, необходимо было принять срочные меры. После энергичных умственных пассов, я пришел к мысли, что это могли быть люди Сосновского. Недаром меня вчера мучили сомнения. Этот маленький господин с высокими возможностями был недоверчив и подозрителен, как мать настоятельница к своим прелестным послушницам. Первое, что мне предстояло сделать — освободдиться от своих преследователей. На улице Кропоткинской я оставил свой шевроле под моросящим дождем и неспешным шагом направился к стоянке метро. Боковым зрением отметил, как неподалеку остановилась Нива, из неё выскочил такой же поношенный, как и машина, господин и поспешил за мной. Шофер остался в машине, резонно посчитав, что я не брошу столь дорогую машину на улице и обязательно к ней вернусь. Все это увеличивало мои шансы отвязаться от хвоста. Привести его к офису Потаева в мои планы не входило. Это чревато для меня большими осложнениями. В метро как всегда было столпотворение. С трудом вниснулся в переполненный поезд. Поношенный господин присосался ко мне, будто пиявка — не отдерешь. Теперь я смог как следует его рассмотреть. Картины была из малоприятных. Высокий, худосочный, сутулый. Длинные пегие нечесанные патлы свалялись в жирные сосульки. Узкое, длинноносое и прыщавое лицо. Маленькие карие глазки взирали на мир затравлено и злобно. Похоже, что его ещё в дестве сильно обидели и теперь он имел большой зуб на все человечество. Я не был исключением. Что же мне делать с этим симпатягой? Как от него избавиться? Идея возникла спонтанно, но показалась мне столь удачной, что прочно закрепилась под коркой. Мне нужен был большой скандал маленького масштаба. И я стал думать над осуществлением своего плана и ждать удобного момента. Очень скоро он мне предоставился. Передо мной возникла ещё достаточно молодая, но уже весьма дородная дама с симпатичным круглым и сдобным, как свежая булочка, лицом. От неё пахло французскими духами и потом. Сочетание этих двух запахов вызывало довольно сильный эффект неврно-паралитического действия. Первым не выдержал испытания мой преследователь. Лицо его сморщилось, глазки заслезились и он отвернулся от дамы и, что было самым важным, — от меня. Я же все это не только стоически перенес, но даже улыбнулся даме и подмигнул, чем вызвал у неё приступ жгучего недоверия. Она смерила меня холодным, как душ в медвитрезвителе, и неподвижным, как мысли политика, взглядом, раскрыла дамскую сумочку, достала книгу и отгородилась от меня бестселлером с леденящим душу названием Кровавый туман. И это было как раз кстати, так как в раскрытом зеве сумочки я увидел довольно пухлый кошелек. Не воспользоваться предоставленной возможностью было бы непростительно с моей стороны. Осторожно двумя пальцами я достал кошелек из сумочки и бросил его на пол как раз под ноги моего преследователя. Затем деликатно костяшками пальцев постучал по бестселлеру: — Разрешите, мадам! Бестселлер открылся. Показалось надменное, исполненное значения лицо дамы. Голосом оскорбленной добродетели она сказала: — Что вам угодно?! — Вы меня извините, мадам, но, мне кажется, что вот этот досточтимый джентльмен только-что изволил вытащить из вашей сумочки кошелек. Дама заглянула в сумочку и, не обнаружив там кошелька, стала грозной и непредсказуемой. Лицо пропиталось яростью, глаза — ненавистью. Она выразительно взглянула на моего преследователя. Ее взгляд мог ввергнуть в трепет и героя. Но этот ипохондрик не был героем. Нет. Он вздрогнул и затрепетал, как осиновый лист при артобстреле. Втянул голову в плечи, затравлено зыркнул на окружающих и, сильно заикаясь, пролепетал побелевшими губами: — Н-но это н-не п-правда! — Голос у него был такой же противный, как и он сам. — Как это неправда?! — возмутился я. — Вы что же, милостивый государь, хотите сказать, что я вру?! — И тут я увидел у его ног кошелек и радостно сообщил: — Так вон же кошелек! Он выбросил кошелек! Первой на мое сообщение среагировала дама. Она быстро наклонилась, подняла кошелек, сунула его в сумку, туда же отправила книгу, застегнула сумку на молнию и лишь после этого основательно взялась за вора — схватила его за грудки и принялась неистово трясти, сопровождая свои действия словами заимственными ею из прочитанных бестселлеров с жуткими назвваниями. Не знаю, как автор, а я бы не стал их воспроизводить на страницах этого романа. Похоже, что на этот раз он со мной согласился. Поняв, что мой преследователь теперь ещё долго не сможет вырваться из железных объятий мадам, я пробрался к двери и вышел на первой станции. Через полчаса я уже стоял перед кабинетом Потаева.

Глава третья: Беркутов. Возвращение блудного сына.

Я даже сам не заметил когда и каким образом мне удалось перескочить в мягкий вагон, предназначенный исключительно для баловней жизни. Видно, судьба решила сжалиться надо мной и отпустить из козлов отпущения. Интересно, — надолго ли? Не знаю, не знаю. А пока я ловил миг удачи и упивался свободой и счастьем близости с любимой женщиной, как радуется двоечник известию о болезни любимой учительницы. В самолете Настя спала, а мы со Светланой говорили, говорили и все никак не могли наговориться. Еще никак не верилось, что у нас в запасе целая жизнь и, что мы не только успеем наговориться, но и надоесть друг другу своими разговорами. Впрочем, что это я такое говорю?! Ну, не придурок ли! Как может надоесть общение со Светланой? Этого просто не может быть. Определенно. В Новосибирск мы прибыли при полном радиомолчании, не выпустив в эфир ни одного телефонного гудка, ни одного позывного. Но мои друзья не были бы моими друзьями, если бы не предприняли ответных действий. Их глубокая разведка доложила им о нашем количестве, дислокации и даже о морально-волевом настрое. А потому в аэропорту Толмачево они встречали нас шумною толпой с широченными улыбками, цветами и даже, можете себе представить, с женами. Такого парада красивых и счастливых людей я ещё никогда не видел. Определенно. Здесь были: Колесов со своей Леной. Юра Дронов с Верой, Валера Истомин и даже мой непосредственный начальник полковник Рокотов и прокурорский генерал Сергей Иванович Иванов. Казалось, пустячок, а приятно. Больше всех, само-собой, радовался Сережа Колесов. Он до того соскучился по моим приколам, что даже стал заметно полнеть. Ничего, он очень скоро обретет свою былую форму. Это я клятвенно обещаю его жене красавице Елене. — Димка! Черт! — орал Сергей благим матом, тиская меня в объятиях. — Ну ты даешь! Ну ты молоток! Ну отмочил, так отмочил! — Сережа, ты не прав, — сказал я решительно. — Мне кажется ты слишком злоупотребляешь положением друга. Сегодня все имеют равные права доступа к телу героя. Так что, освободи, пожалуйста, место. Дай возможность и другим насладиться общением со мной. Колесов легко согласился и принялся лапать мою законную невесту, отбитую мной в честном бою у превосходящего численностью и всем прочем противника, приговаривая: — Света! Какая ты! Ты стала ещё красивее! Повезло Димке! Здорово повезло! Ко мне подошел Юра Дронов, крепко обнял, сказал проникновенно: — Очень рад, что все так закончилось. С возвращением блудного сына в родные пенаты. Без тебя было скучно жить. — Это я где-то понимаю. Но ничего, больше вам скучать не придется. Затем меня принялась целовать Лена Колесова. И делала она это столь вдохновенно и профессионально, что вызвала явное недовольство своего ревнивого муженька. — А ты что это, Лен? — спросил он ревниво. — Что — что? — Что это ты в нему прилепилась? — Тебе — можно, я мне — нельзя? А тоже соскучилась по Диме, — ответила она, целуя меня в очередной раз. — Странно. А почему ты мне не говорила, что соскучилась? — Потому, что тебе невозможно ничего сказать — сразу кулаки сжимаешь. Слова Лены были встречены дружным хохотом. Ко мне подошел Валерий Истомин. — Здравствуйте, Дмитрий Константинович! С возвращением! — и, не расчитав, так тиснул мою руку, что я едва не заорал от боли. Интеллигент с бицепсами Шварцнегера. Мучитель он, а не интеллигент! — Друзья! — торжественно проговорил я. — Дайте мне поздороваться с руководством. Скажите, кого из вас встречало столь высокое начальство? То-то и оно. Дайте ж мне насладиться этой торжественной минутой. Может быть она у меня единственная в жизни и больше такой никогда не будет. Твердой походкой подошел к Рокотову и, вытянувшись во фрунт, отрапортовал: — Товарищ полковник, майор милиции Беркутов из бессрочной командировки по освобождению его внебрачной жены прибыл. Задание выполнено. — Да ладно тебе, — махнул на меня рукой шеф, простецки улыбаясь. — Артист! — Обнял, похлопал по спине, будто по пресловутой груше, да так, что из моей головы осыпались последние мысли, сказал одобрительно: — А вообще-то ты молодец, Дмитрий Константинович! — Ничего особенного, — скромно, как и подобает герою, ответил я. — Это, товарищ полковник, для одного вас открытие. Другие об этом давно знали. — Ты от скромности не умрешь, — рассмеялся Рокотов. — Это точно, — тут же согласился я. — Для нас, ментов, скромность — слишком большая роскошь. — Привет, пижон! — сказал Иванов, пожимая мне руку. — Опять цирк устраиваешь? — Это ещё надо разобраться — кто чего устраивает, — проворчал я. — Разбиремся, — пообещал Иванов. — Завтра в девять быть у меня. А я смотрел на их добрые улыбчивые лица и меня переполняла гордость за себя, любимого. Ведь все они пришли встретить ни кого-нибудь, а именно меня. Значит любят и ценят. А этим, извините-подвинтесь, не каждый может похвастаться. Определенно. И переполняемый щенячьим восторгом, провозгласил: — Спасибо, господа, за цветы, за поздравления, за то, что так классно научили целоваться ваших жен! — При этих словах Сережа Колесов, будто мавр, засверкал глазами. — Искренне тронут и все такое. Но сегодня представления не будет. Извините! Маэстро устал с дороги и тоже имеет право на личную жизнь. Так что, запаситесь терпением до завтра, господа. Завтра каждый из вас получит именно то, чего заслуживает. Дома мы умылись, плотно пообедали, затем я положил во внутренний карман наши паспорта, взял на руки Настю, и дружной семьей пошли в ближайший ЗАГС, где мы со Светланой наконец подали заявление. Пора кончать с этой неопределенностью. Правильно? А потом была чудная ночь. И все было, будто в первый раз. — Свет, роди мне сына, — попросил я. — Обязательно рожу, — заверила она. Не знаю отчего, но только я ей сразу поверил.

Утром ровно в девять ноль ноль я был в кабинете Иванова. Вчера по дороге домой Колесов мне поведал, что у Сергея Ивановича со Светланой Козициной все, тасазать, на мази, хи-хи-хи, ха-ха-ха. — Сережа, прекрати злорадствовать! — сказал я строго. — Стыдно, понимаешь ли! Хорошие люди создают семью, а ты злорадствуешь. Нехорошо! Я тебя не узнаю. Прежде ты был более гуманен и великодушен. Что с тобой сталось, дружище? Когда ты успел растерять свои лучшие качества? — Я злорадствую?! — опешил Колесов. — С чего ты взял? Я совсем даже наоборот. — А вот этого не надо, господин подполковник. У тебя ж лицо, как лакмусовая бумажка — ты ещё подумать не успел, а мысль уже на лице проявилась. Ты бы видел, какие у тебя лживые глаза и какая фальшивая улыбка. Эта улыбка может принадлежать кому угодно, но только ни старшему офицеру милиции. Вот отчего я, как твой лучший друг, искренне озабочен твоим нравственным здоровьем и психическим состоянием. Что случилось, Сережа? Отчего ты стал на скользкий путь клеветы и очернительства? Почему распространяешь грязные инсинуации о хороших людях, наших с тобой, Сережа, боевых товарищах? Как такое могло случиться, я тебя спрашиваю?! — Да пошел ты! — здорово обиделся Сергей. — Клоун! — Тебя, Дима, ему явно не хватало, — сказала Лена. смеясь. Он уже ни в одни брюки не стал влезать. — Я это заметил, — ответил я. Обнял друга за плечи. — Теперь он у нас станет элегантным, как рояль. Определенно. Сейчас, глядя на Иванова, я вспомнил вчерашний разговор и отметил в его внешности положительные перемены. Он разом помолодел на добрый десяток лет. Глаза горят, будто два авиационных прожектора. Рот до ушей, хоть завязочки пришей. А солидный генеральский мундир, будто подчеркивал несолидность его хозяина. Ё-маё! Неужели и я выгляжу также глупо? А то как же. Оснований выглядеть лучше у меня нет никаких. Определенно. — Что смотришь на меня, как на икону Пресвятой Богородицы? — спросил Иванов. — Смотрю, что с нами бабы делают! — сокрушенно вздохнул я. — Ах, ты об этом… Не говори! Они все могут. Мы в их умелых руках, будто кусок сырой глины — чего захотят, то и вылепят. — Это точно, — согласился я. — В таком случае, поздравляю! — Спасибо! Я тебя тоже поздравляю! — Спасибо! У вас когда свадьба? — Через пару недель. А у тебя? — Через месяц. Пытался вчера разом решить эту проблему, даже оружие грозился применить. Ни в какую. Наш российский бюрократизм неистребим. Его не возьмешь и современными видами вооружения. Положено месяц по инструкции — значит так тому и быть. Ты хоть лоб расшиби. Только я ещё не решил, что делать — то ли справлять свадьбу, то ли отмечать поминки по утраченной свободе. — Время ещё есть. Определишься. — Это конечно. — А теперь, как говорится, ближе к делу. Рассказывай, что удалось раздобыть? Я достал из кармана пакет с документами и наши с Анзором Мурадиевым отчеты. Иванов просмотрел документы, одобрительно сказал: — Молодец! — Ну, так… Наша фирма веников не вяжет, работает солидно, с гарантией. — Скромнее надо быть, майор. Скромнее. Почить на лаврах — участь слабаков. Настоящим мужикам некогда этим заниматься. — Это конечно, — вынужден был я согласиться. — Да, теперь этим господам туго придется. Я бы им не позавидовал. Но вот что мне с ними делать, — Иванов прихлопнул рукой бумаги, — ума не приложу? — Как так?! — удивился я. — Ведь документы прямо указавают на составы преступления. — Так-то оно так. Но дело может быть возбуждено лишь по месту совершения преступления. Поэтому, у меня нет никаких оснований к их возбуждению… Ладно, что-нибудь придумаем. — Сергей Иванович стал читать наши отчеты. В это время с улицы донесся ужасающий грохот, скрежет, звон разбитого стекла. Мы с Сергеем Ивановичем подошли к окну. Внизу на улице Каменской случилась авария. Новенькая и блистательная иномарка, упоенная скоростью, слишком поздно вспомнила о светофоре и, чтобы избежать столкновения с затормозившей впереди машиной, выскочила на полосу встречного движения и лоб в лоб столкнулась со стареньким москвиченком. Вид обоих машин был ужасен и удручающ. Из иномарки выскочил шустрый парнишка и, размахивая руками, стал что-то кричать. Можно было лишь различить отдельные слова: Мать твою…, …ответишь…, …старый козел!. Наконец, из москвича, медленно, держась за голову, показался старичок пенсионер. Молодой подскочил к нему, схватил за грудки и принялся трясти, что-то приговаривая. Старичок, напуганный случившемся, уже не имел сил к сопротивлению. Его голова безвольно болталась туда-сюда, туда-сюда. Иванов открыл створки и что было сил закричал: — А ну прекрати безобразничать, губашлеп! Парень поднял голову и, увидев Иванова в генеральском мундире, сразу же отпустил старика, стал смирным, плаксиво прокричал в ответ. — Так ведь он же мне машину разбил! — Ни он тебе, а ты ему разбил, архаровец! Ждите, я сейчас вызову гаишников. Сергей Иванович позвонил в инспекцию безопасности дорожного движения и сообщил об аварии. Сел за стол. Закурил. Сказал в сердцах: — Сукин сын! Мужик ему в деды годится, а он его — за грудки. Наглец! А ведь там столько мужиков было и никто не остановил. Потому и наглеют! С каким бы удовольствием я вмазал ему по роже! Таким раздражительным я Иванова ещё не видел. Молоток! Наш человек. Решил разредить ситуацию. — Это не наш метод, господин генерал. Еще классик говорил: Человек — это звучит гордо! А бить его по мордым антигуманно и даже, не побоюсь этого слова, — бесчеловечно. Но Иванов был настроен слишком серьезно. Ему впервые изменило чувство юмора. — Да пошел ты! — раздражено сказал он. — А мне кажется это более гуманно, чем делать вид, что не замечаешь подобного безобразия. — С вашими железными доводами трудно спорить, — вынужден был согласится. Сергей Иванович погасил в пепельнице окурок и продолжил чтение наших отчетов. Прочтя, отодвинул от себя бумаги, задумчиво сказал: — Все это конечно интересно, но к нашему делу отношения не имеет. Отдай отчеты парням отдела по борьбе с наркотиками, пусть занимаются. — Но я бы сам хотел довести это до логического конца. — У нас своей работы выше крыши. Будто камни на шее висят четыре убийства и два покушения. Ты хоть знаешь, что твоих друзей Колесова и Дронова едва не взорвали вместе с машиной? — Правда что ли?! — спросил я растерянно. — Они мне ничего не говорили. — Нет, я с ним тут шутки шучу, понимаешь! И Сергей Иванович кратко рассказал о событиях, произошедших в мое отсутствие. Ну, блин, и дела! То, что они не били здесь баклуши — это определенно. Здесь развернулось самое настоящее сражение по всем правилам военного искусства. И пока трудно понять — кому благоволит фортуна. А началось все с того самого трупа, на который я выезжал в день исчезновения Светланы. Кто бы мог подумать, что так все обернется? — А каким образом вы вышли на Ступу? — спросил я. — Говоров информировал. — Какой ещё Говоров? — не понял я. — Андрей Говоров. Он сейчас по Москве работает. Я вяло рассмеялся, посчитав это не очень удачной шуткой Иванова. Любит дядя подобные приколы. Хлебом его не корми, а дай кого-нибудь разыграть. Только на этот раз здорово попахивает черным юмором. — Не надо ля-ля, гоподин генерал. Идите, пудрите мозги кому другому. А мне не надо. Ни на того напали. Это я вам совершенно ответственно заявляю. — Так ты что, мне не веришь? — классно разыграл Иванов удивление. Кажется, дядя не оставил попыток меня подколоть. Ха-ха, если не сказать больше. Его поведение меня даже разозлило. Господин начальник с годами потерял чувство меры, не понимает — над чем можно шутить, а над чем — нельзя. Или это от влюбленности? В его годы это со многими случается. — Не смешно, — хмуро сказал я, давая понять, что его шутка зашла слишком далеко. — Я лично вот этой рукой бросил ком земли в могилу этого замечательного парня. Так что, Сергей Иванович, во избежание неприятности, прекратим этот глупый разговор. Иначе я окончательно потеряю уважение к вашему мундиру. А от мундира до человека всего один шаг. Иванов весело рассмеялся моим словам. — Так ты действительно ничего не знаешь?! — А что я должен знать?! — с вызовом спросил. — То, что вместо Говорова вы схоронили какого-то бомжа? Я вконец растерялся. Был дурак дураком. Лупил на Иванова глаза, все ещё отказываясь поверить услышанному. И, вероятно от этой самой растерянности, ляпнул: — Гонишь?! Чем ещё больше рассмешил Иванова. Видно, вид мой являл собой действительно комическое зрелище. Вдоволь насмеявшись, Сергей Иванович устал, откинулся на спинку стула и поведал мне удивительную историю убийства Андрюши Говорова, его похорон с последующим воскрешением. И за этой операцией стоял никто иной, как мой закадычный друг Юра Дронов. Каков гусь?! Мне ни слова, ни полслова. Но ничего, это ему ещё боков выйдет. Определенно. Но это потом. А сейчас ликовала моя душа от великой радости. Нравился мне Говоров — этот веселый и беспечный малый, умевший крутить кино, как, пожалуй, никто из нас не умел. — Я рад! — сказал я кратко, попытавшись вложить в эти два слова все, что чувствовал. — Вполне тебя понимаю, — серьезно проговорил Иванов. — Я теперь ступай к Рокотову. Он лично возглавляет оперативно-розыскные мероприятия. Он и определит, чем тебе надлежит заняться. — И все же, я хотел бы довести это дело до логического конца, — ответил я, кивнув на бумаги. Сергей Иванович задумался, почесал затылок. — Вы слишком настырны, майор. А это не очень нравится начальству. Пусть решает Рокотов. Скажешь, что я не против. Тем более, что это не должно занять много времени. Но, как показали дальнейшие события, Иванов глубоко ошибался, считая, что поставки героина в наш город не имеют отношения к расследуемому делу. Покинув прокуратуру, я решил попроведовать Мутанта. Перед моей поездкой на Северный Кавказ, он что-то здорово приболел, и я отдал его подлечиться своему соседу Геннадию Безбородову, имевшему мастерскую в пяти минутах ходьбы от прокуратуры. — Слушай, Константиныч, ты где пропадал?! — возмутился Гена, завидев меня. — Я уже стал беспокоиться — не случилось ли что? — Уж и отдохнуть человеку нельзя, — проворчал я. — Ты мне лучше ответь — Мутант на ходу? — Сам ты, Константиныч, Мутант. — По его воинственному тону, я понял, что он подготовил мне какой-то убойный сюрприз. — Пойдем! — он решительно направился в мастерскую. В её дальнем углу стоял, блистая блеском лака, какой-то незнакомый иностранный фраер. — Вот полюбуйся! — гордо сказал Гена, указывая на него. Я пригляделся. Ё-маё! Так ведь это же мой Мутант! Но что с ним сделал это волшебник-костоправ?! Мама миа! Неужели это возможно?! Он в лучшие годы не выглядел столь неотразимо. Такой-то он точно совратит какую-нибудь красавицу Вольво, к которым последние годы питал роковую страсть. — Гена, ты Бог! Как тебе удалось сотворить этакое чудо? Геннадий самодовольно рассмеялся, довольный произведенным эффектом. — А я поначалу сделал, что ты просил. А он стоит в углу и стоит и так жалобно на меня смотрит, что я не выдержал — дай, думаю, сделаю ему праздник. Поначалу хотел капитально подшаманить ходовую часть. Снял движок, расточил целиндры, притер коленвал, сменил поршня, разобрал кордан, заменил подшипники, отрегулировал тяги. А потом раздухарился и полностью сделал ему капитальный. — Но, Гена, как же я с тобой рассчитаюсь? — А, что с тебя, мента, можно взять, — махнул рукой Геннадий. — Дарю! Заплатишь только стоимость новых деталей и краски. — Ну спасибо! Век не забуду! Ты вот что, приходи сегодня ко мне вечерком. Надо отметить его второе день рождение. — Обязательно приду, — заверил он меня. — А Светлана будет дома? — Будет. А что? — Да нет, ничего. Путевая баба. Только я её немного побаиваюсь. — А вот это ты зря. Она у меня вполне мирная. — Да ты сядь, послушай, как он работает. Лучше швейцарских часов! Я сел за руль. Завел мотор, Он работал совершенно бесшумно. — Гена, у меня нет слов! Давай дружить семьями. — Давай, — серьезно ответил он. Я выехал из мастерской и направился в вокзалу Новосибирск-Главный, где в транспортном отделе милиции работал мой давний приятель Коля Хватов, на помощь которого я рассчитывал. Мутант после долгой разлуки, так по мне соскучился, что старался предупредить любое мое желание. За считанные секунды легко и непринужденно набирал запредельные для него когда-то скорости. Его обновленное сердце буквально задыхалось от эйфории и он настолько раздухарился, что совершенно забыл, что на свете существуют правила дорожного движения, и едва не влетел на перекресток под красный свет. Остановился буквально в считанных сантиметрах от промчавшегося мимо болндинистого БМВ. — Приятель. — сказал я строго, — я конечно понимаю твои чувства и все такое, но надо и совесть иметь. Ты ведь ни какой-нибудь желторотый пацан, а вполне солидный мужик. Так что, веди себя, пожалуйста, соответственно. Мутант внял моим словам и снизил скорость. А вообще, если честно, я был рад за него. Он давно этого залуживает. Но у меня всегда чего-то не хватало — то времени, то денег, а чаще всего — и того, и другого. Хорошо бы вот так и человеку — как говорит Гена, подшаманил бы сердце, удалил с него все рубцы и зарубки, сменил клапаны, подлатал тело — и бегай себе до нового капитального ремонта. Но увы, все зарубки человек обречен таскать до скончания дней своих. Коля Хватов, или, как его все звали в институте, просто Хват, обрадовался нашей встрече. Последний раз мы виделись с ним года четыре назад, когда я работал частным детективом. Известие о моем восстановлении в милиции, он вопринял с воодушевлением. — Есть она — справедливость! — воскликнул он и погрозил кому-то кулаком. Словом, хорошим мужиком был Хват — искренним и великодушным. Наверное. оттого и сидел до сих пор в капитанах. Узнав, что меня интересует, сказал: — Пойдем в ВЦ железной дороги. Они враз дадут тебе сведения об этом вагоне. ВЦ находилось буквально в двух минутах хотьбы от отдела. Коля оказался прав. Не успел я назвать оператору намер вагона, как тут же получился о нем все сведения. Интересующий меня вагон прибывал через два дня на станцию Инская. Времени вполне достаточно, чтобы подготовиться к его приему. В управлении милиции зашел к парням в отдел по борбе с наркотиками и ввел их в курс дела. При моем сообщении у них глаза загорелись алчным светом, будто у Змея Горыныча при виде Василисы Прекрасной. Еще бы, этот контейнер мог здорово улучшить их показатели. — А не знаешь, много там героина? — спросил подполковник Вадим Вахрушев таинственным шепотом, словно боялся, что его могут услышать агенты конкурирующей фирмы. — Точно не знаю, но думаю не меньше двух тонн, — не моргнув глазом взял я их на арапа. Их лица выразили изумлением, смешанное с радостным возбуждением. Они разом могли стать знаменитыми на все страну. Их мысленным взорам уже виделись их фотографии в центральных газетах, интервью по первому каналу телевидения, лишняя звезда на погонах. — Да ну, гонишь?! — выразил сомнение майор Виталий Дунаев, прозванный Огрызком по причине малого роста. — Больно надо, — сделал я вид, что обиделся и вышел из кабинета. Теперь они двое суток спать не будут. Точняк! Как бы сдуру не побежали навстречу поезду. Рокотов был чем-то явно расстроен. Но тут же объяснил причину плохого настроения: — Вадим Сидельников ногу подвернул. Разрыв связок! Представляешь! Здесь работы невпроворот, а его угораздило. Кстати, тебя встречать спешил, — проговорил шеф сердито, будто я был причиной травмы Вадима. Так вот отчего Сидельникова не было в аэропорту. — Я не понял, товарищ полковник, на что вы намекаете? Я, что — обязан ему теперь платить по больничному что ли? — Ты мне тут ваньку не валяй, — раздраженно отмахнулся от меня Рокотов. — Юморист! У меня и без твоего юмора голова кругом идет. Возьмешь участок Сидельникова. Понял? — Понял. Разрешите сесть? — Ах, да. Конечно. Чего ты там. Садись. Я сел за приставной стол. А Владимир Дмитриевич мне поведал о том, что мафия на этот раз решила капитально подготовиться к встрече верховного правителя всея Сибири Кудрвцева. Две прежних неудачных попытки их кое чему научили. К системе безопасности предполагаемого правительства были привлечены местные авторитеты во главе с Афанасием Ступой. Это, так сказать, самая многочисленная, но лишь внешняя группа этой системы. Ступа был связан с сотрудниками охранной фирмы Законность Обушковым и Мотылем. А прибывший из Москвы Башутин действовал через бойцов ВОХР Новосибирского отделения Западно-Сибирской железной дороги Сердюкова и Кандобина. Предположительно — фирма Законность и часть отряда ВОХР — вторая группа системы безопасности, которая руководит первой. Но по версии Иванова — существует ещё и третья группа — служба безопасности банка Азиатский. Во главе же всей системы стоит начальник претензионного отдела этого банка Леонтьев Владислав Юрьевич. Самое сложное во всем этом было то, что никого из этих групп до появления Кудрявцева нельзя было трогать. Кроме того, они не должны были заметить повышенного к себе внимания милиции и прокуратуры. Иначе, все может сорваться. — Ты займешься вохровцами, — сказал Рокотов. — Есть основания полагать, что именно в отряде ВОХР и работают исполнители всех перечисленных убийств. Задача — выяснить кто они такие. Ясно? — В общих чертах. — Этого пока достаточно. Детали обговоришь с Сидельниковым и Дроновым. Вот так, как говорится, прямо с коробля я сразу включился в расследование дела.

Глава четвертая: Хитроумный план.

Петр Эдуардович Потаев не был амбициозным человеком, не любил светиться по телевизору, участвовать во всех этих массовых шоу, благотворительных вечерах. Не любил. Не умел и не любил выступать перед аудиторией. Я — человек дела, — говорил он. И это была сущая правда. Замкнутый по характеру, он трудно сходился с людьми, и это доставляло в начале его карьеры массу неприятностей. Но зато он имел светлую голову, недуженный аналитический ум и выдающиеся организаторские способности. Эти качества в конечном итоге и оказались решающими в его судьбе. После окончания металлургического института он был распределен на Ново-Липецкий металлургический завод, где и произошло его становление. Через шесть лет он был назначен главным технологом завода, а ещё через пару лет — главным инженером. Там же, на заводе, он женился на молодом технологе Марии Телечкиной, симпатичной и скромной девушке с милыми ямочками на пухлых щеках. Серьезный Петр и смешливая Маша — они словно дополняли друг друга и отменно ладили. Вскоре у них на заводе случилась министерская проверка, по результатам которой проводил совещание сам министр черной металлургии. Ему очень понравился молодой главный инженер и он взял его одним из своих заместителей. Так в тридцать чыетыре года Потаев оказался в Москве, в кресле замминистра. У иного бы от столь стремительной карьеры закружилась голова, появились бы всякие там амбиции. Но не таков был Петр Эдуардович. Он вообще был лишен всего этого. Он знал, что новая должность ко многому обязывает, требует от него ещё больших затрат ума и энергии, и с головой ушел в работу. В Москве родился сын, названный в честь деда — Эдуардом. Приход Горбачева и объявленную им перестройку Потаев встретил с воодушевлением, так как был убежден, что в промышленности и в целом — экономике страны нужно принимать кардинальные меры. Страна стала буксовать, темпы роста промышшленного производства резко замедлились. Вопреки логике и здравому смыслу интенсивно развивались сырьевые отрасли и почти остановилось развитие машиностроения и приборостроения. Создавалось впечателние, что ни ЦК партии, ни правительство совершенно не думают о завтрашнем дне страны, что будет с ней через пять или десять лет. В конце семядисятых — начале восьмидесятых годов многие крупные промышленники, видные ученые экономисты понимали и доказывали необходимость перемен в экономике. Среди них был и Петр Эдуардович. Главное — необходимо было срочно восстановить такой основной экономический показатель, как снижение себестоимости продукции. Отмена его в конце шестидесятых годов причинила экономике непоправимый урон и привела к парадоксальной ситуации, когда руководители предприятий, чтобы без особых осложнений выполнить план, были заинтересованы в увеличении себестоимости продукции. Поэтому стремительно росли цены на товары, самих же товаров становилось все меньше и меньше. Во всем стал ощущаться острейший дефицит. Потаев не знал, кому именно взбрела в головы столь дурацкая идея — заметить снижение себестоимости продукции на рентабельность, но только они не были друзьями своей страны. В этом он был убежден. Кроме того, он вместе с другими,настаивал на необходимости введения элементов рыночной экономики. Любое предприятие должно оцениваться ни по объему выпускаемой (зачастую, никому не нужной) продукции, а лишь по степени её реализации. Их группу в то время так и называли — рыночниками. Вот отчего Потаев весьма доброжелательно встретил перестройку. Однако уже через пару лет понял, что экономика разворачивается совсем не в ту сторону, в какую надо. К управлению огромным хозяйством страны пришли политические выскочки и говоруны, которые мало что смыслили в экономике, но зато умели красиво говорить. Они стали ратовать за свободный рынок, уверяя, что только это может спасти страну. Известный в то время экономист академик Аганбегян так и говорил: Чтобы научиться плавать, надо сначала войти в воду. Вот и вошли. И поплыли. Прямиком ко дну. Те, кто ещё вчера с пеной у рта доказывал незыблемость законов социализма, как попка твердя: Правильной дорогой идем, товарищи!, сегодня вновь оказался у руля. Нонсенс. Те же, кто прежде убеждал в необходимости перехода на рыночные отношения опять оказались не у дел, так как не вписывались в концепцию дикого капитализма — рыночной анархии и вседозволенности. Чем дальше, тем больше. Началась знаменитая ваучеризация и приватизация. За бесценок продавались здания, торговые комплексы, предприятия. И тогда Потаев понял, что если не принять мер, то очень скоро от страны просто ничего не останется — вчерашие партай геноссе, хапуги и рвачи разных мастей и откровенные уголовники растащат её по частям, отдадут в заклан западным транс-национальным монополиям. И решил действовать. Так он стал капиталистом. С его знанием дела, организаторскими способностями и свзями он бысто добился ощутимых результатов и вскоре стал одним из самых богатых людей страны. Нет, он не гнушался никакими средствами в конкурентной борьбе. С волками жить — по волчьи выть. Цель оправдывает средства. Впервые интересы Потаева и Сосновского столнулись в борьбе за Северский алюминиевый гигант, где хозяйничали люди Сосновского — братья Вороновы. С помощью Северского губернатора и местных коммерсантов, Потаеву удалось выдворить Вороновых из Северска, а во главе дела поставить своего человека — Станислава Мамина. Зная мстительность Сосновского и его влияние на самого президента, Потаеву пришлось пойти на компромисс и уступить этому грязному дельцу одну из своих нефтяных фирм. Однако определенная напряженность в их отношениях осталась. О том, кто именно расстроил многомиллиардную сделку с кампанией Боинг, Сосновский очень скоро узнает и тогда… И тогда со всей очевидностью встанет вопрос — кто кого? Потаев был готов к этой борьбе и уже предпринял кое-какие меры. Ему было известно, что именно Сосновский стоит за созданием подпольного Высшего экономического совета страны, о чем не догадывались даже многие его члены. Все делалось по-иезуитски хитро и преподносилось в красивой ара-патриотической обертке. Более того, от этих новоявленных ура-патриотов, вознамерившихся прекратить отток капиталов и вернуть их в Россию, больше всех доставалось именно Сосновскому, как ставленнику Запада. Капиталы этих болванов объединялись на борьбу с сосновскими, а фактически помогали им захватить власть в стране и стать безрадельными правителями. Вот такая интересная получалась арифметика. Необходимо было раскрыть глаза некоторым бизнесменам и политикам на истинное положение вещей и объеденить усилия в борьбе с сосновскими. Борьба предстояла нешуточная, но иначе нельзя. Иначе очень скоро Россия распадется на удельные княжества, превратится в сырьевой придаток Запада и мировую свалку отходов, а народ будет обречен на вымирание. Во всей этой истории Потаеву было искренне жаль этого молодого человека Максима Снегирева, так как был уверен, что Сосновский очень скоро его вычислит. И тогда… Тогда его участь будет предопределена. Н-да. Петру Эдуардовичу понравился этот веселый и находчивый парень. За его поступком стояло не одно лишь желание разбогатеть любой ценой, а что-то еще. От размышлений Потаева оторвал голос референта, сообщившего, что его хочет видеть какой-то Снегирев, как говорит — по очень важному и срочному делу. Легок на помине, — подумал Петр Эдуардович и сказал: — Пропусти. Едва он успел это произнести, как в кабинете появился улыбающийся Снегирев и, поздоровавшись, прошел к столу и сел в кресло. Под левым глазом у него красовался небольшой синяк, на правой скуле свежая царапина. Неужели на него уже вышел Сосновский? — подумал Потаев. — Возможно, именно это и явилось причиной появления Снегирева в офисе? — А что у вас с лицом, Максим Казимирович? — спросил Потаев. — Это, Петр Эдуардович, следы, так сказать, моих раздумий над несовершенством окружающей нас действительности. Я, как агнус дэн кви толлис пэкката мунди (агнец божий, искупающий грехи мира). Видно, такова моя алеа (судьба) — нести сей тяжкий крест до конца дней своих. Потаев невольно усмехнулся. Экий он, право, болтун. Но за всем фразерством и позерством этого парня, просматривались основательность и надежность. Как сказал бы институтский приятель Потаева казах Тамир Канакбаев — наш парень. — А нельзя ли попроще, Максим Казимирович? — Попроще — будет слишком грубо и неинтересно. — И все же? — Не далее, как вчера, я имел несчастье встретить на своем жизненном пути друзей Виктора Ильича Сосновского — этого досточтимого и уважаемого в народе джентльмена, этого Автомедона новой России, прущего ее-матушку незнамо куда. Это, как у Николая Васильевича, помните? Эх, тройка! Птица-тройка! Куда несешься ты? Дай ответ? Не дает ответа. Так вот, друзья олигарха возжелали составить со мной приватный разговор. Но из-за их совершенно чудовищного гальского диалекта, я долго не мог понять, что им от меня нужно. Отчаявшись объяснить мне словами, они перешли на язык жестов и, надо отметить, быстро достигли нужных результатов. Во всяком случае, я быстро их понял. Следы этого разговора я теперь ношу на лице и теле, как орден Почетного легиона ярых поборников консенсуса и компромисса. У Потаева от болтовни Снегирева испортилось настроение. Почувствовал как внутри возбуждается раздражение против этого симпатичного парня. Едва сдерживаясь, чтобы не взорваться и не накричать, сухо сказал: — Вы можете рассказать все по-человечески, без этих ваших… импровизаций? Не люблю. — Хоть это будет и довольно трудно, но попробую, — улыбнулся Снегирев. Как Потаев и предполагал, — его опасения подтвердились. Сосновский быстро сообразил, кто за всем стоит, и вычислил Снегирева. Да, этому парню не позавидуешь. Удивительно, что ему вообще удалось вырваться из лап этого черного демона. Странно. Подобная опрометчивость не в характере Сосновского. Он ничего не делает просто так. Что же стоит за его поступком? Только ли желание иметь своего человека в его, Потаева, стане? Или этот интриган замыслил какую-то свою игру и хочет использовать в ней этого парня? Попробуй — угадай. — А вы увернеы, что за вами была слежка? — спросил он Снегирева. — Больше чем, — ответил тот и так живописал сцену в электропоезде метро, что Петр Эдуардович невольно улыбнулся. Нет, этот малый неисправим. Ему хоть гол на голове теши. Потаеву вспонился двадцатилетний сын Эдуард — студент математического факультета университета. Вот кому было бы полезно пообщаться со Снегиревым. Сын уже давно беспокоил Петра Эдуардовича. Этакий бука — замкнутый и малообщительный. Не знаешь — что у него на уме, к чему стремится? Живет, — будто одолжение делает. А здесь такой фонтан слов, энергии, юмора. Таких любят. Этот малый далеко бы мог пойти. Жаль, что впутался в столь опасные игры. Сейчас бы он, Потаев, за жизнь этого весельчака и гроша ломаного не дал бы. Вот такая грустная арифметика получается. Неужели он этого не понимает. Нет, он совсем неглупый малый — должен понимать. Тогда отчего столь беспечен? Непонятно. — А что вы сами думаете обо всем этом? — спросил Потаев. — Думаю, что господин Сосновский не до конца поверил в мою искренность и желание оказать ему посильную помощь. Скажу больше — он совсем этому не поверил, да и, судя по всему, — это ему и не нужно. Все остальное — из области фантазий и предположений. Но если он отпустил меня живым, значит это ему почему-то нужно. Такой ответ вас устроит? — Вполне. — Малый был с головой. Жаль было бы потерять такую голову. А к нему он прибежал за помощью и защитой. Это очевидно. Решил проверить. — А зачем вы пришли ко мне? — Во-первых, рассказать все начистоту, что со мной случилось. Дикси эт анимам левави (сказал и облегчил тем душу). — А во-вторых? — Во-вторых, хочу у вас просить помощи и защиты. Так уж получилось, что среди восьми миллионов москвичей, вы единственый, знакомый мне человек, кто может мне реально помочь. — Хорошо. Я обещаю подумать над вашим предложением. Что-нибудь придумаем. Скажите, Максим Казимирович, вы сознательно сказали Сосновскому о разработках далневосточной нефти, или просто — не выдержали пыток? — Милостивый государь, — принял оскорбленный вид Снегирев, — будем считать, что я не слышал ваших последних слов, а вы их не говорили. В противном случае, я потребую у вас сатисфакции! — Будем считать, — усмехнулся Потаев и покачал головой. — Тогда объясните, что вы надумали? — В разговоре с этим черным хомункулюсом мне пришла в голову великолепная мысль: если хочешь навсегда покончить с врагом — сделай его своим, фигурально выражаясь, другом. — Не понял? Объясните. — Предложите ему участовать в разработке прибрежного шельфа. — И тем самым ещё больше усилить его позиции. Так что ли? — Странные люди! — сокрушенно вздохнул Снегирев. — Никогда не удовлетворяться услышанным. Всегда ищут в твоих словах какой-то тайный смысл. Петр Эдурдович, я разве говорил об усилении позиций господина Сосновского? Я только говорил об его участии. А участие совсем не предполагает результаты. Верно? У вас там наверняка уже есть разведанный и заброшенный участок. А из бесперспективного участка гораздо легче сделать перспективный, чем наоборот. Или я не прав? Если я не прав, то пусть старшие товарищи меня поправят. — Но это потребует определенного времени и затрат, — раздумчиво проговорил Потанин, загораясь идеей Снегирева. — Думаю, что с вашими возможностями, это не составит вам большого труда. Но зато положительный результат от этой акции очевиден. Во-первых, этой акцией вы достигните определенного паритета в ваших отношениях. Во-вторых, в то время, когда Сосновский вбухает силы и немалые деньги в разработку нефтеносного участка и будет рвать на своей плешивой голове последние волосы к неописуемому восторгу его многочисленных поклонников, вы спокойно будете гнать по трубам новую нефть в ближнее и дальнее зарубежье. По моему, игра стоит свеч. — Что ж, идея интересная. Я обязательно над ней подумаю. А сами вы, Максим Казимирович, решились вложить миллион в новое месторождение? — Я все ещё думаю, Петр Эдуардович. Может быть у меня этого миллиона больше никогда в жизни не будет. Страшно с ним расставаться. Когда он лежит в банке — это миллион. Когда же его пускаешь в дело, то это уже вроде и не деньги. — Никак не ожидал от вас подобной нерешительности. А правда, говорят, что вы совершили побег из колонии особого режима, убив при этом охранника? Снегирев с ответом не спешил. Достал сигареты. Закурил. Прямо и дерзко посмотрел в глаза Потаева. Усмехнулся. — Ваша осведомленность делает вам честь. Если вам об этом сообщил ваш шеф безопасности, то это совсем не значит, что обо мне говорят на каждом углу. И потом, я не совсем понимаю причину вашего, мягко говоря, некорректного вопроса? Если им вы имели аминус инъюрианди (намерение нанести обиду), то зря старались. Ибо я ничего в мире так не ценю, как личную свободу. Стражников много, а свобода одна. — Да нет, это я так… Извините! Что ж, не смею вас больше задерживать. После того, как за Снегиревым закрылась дверь, Потаев встал из-за стола и, чтобы размять затекшие ноги, прошелся по кабинету. И все же не все ясно с этим парнем. Далеко не все. Не мог такой парнишка просто так убить человека. Не мог. Что-то здесь не то. Но каков молодец! Его идея просто великолепна. Жалко было бы терять такую светлую голову. Потаев вызвал шефа службы безовасности Кирсанова Виталия Семеновича, бывшего полковника ГРУ, человека проверенного и надежного, полностью разделявшего убеждения своего патрона. Кирсанову было пятьдесят два года, но выглядел он подтянуто, молодцевато и больше сорока пяти ему никто не давал. — Сейчас у меня был Снегирев, — сообщил Потаев. — Кто?! — удивленно переспросил Кирсанов. — Этот молодой, да ранний рецидивист, сбежавший из колонии? — Он самый, — подтвердил Петр Эдуардович. — И охота вам связываться с подобными типами. Ведь он наверняка находится во всероссийском розыске. — Э-э, не скажи. Он очень даже интересный парень. И, мне думается, не совсем тот, за кого себя выдает. Ведет какую-то свою игру. Ты постарайся выяснить — кто он такой. — Хорошо, — без особого энтузиазма ответил шеф службы безопасности, считая подобное задание очередной блажью патрона. Но его дело — выполнять указание, а не рассуждать. — Этим парнем заинтересовался Сосновский. — Кто?! — вновь удивился Кирсанов. — А он-то тут при чем? Потаев кратко рассказал ему то, что поведал Снегирев. — Теперь понятно, что он что-то замышляет? — спросил он в конце своего рассказа. — Теперь понятно. — Попробуй выяснить — что именно? За жизнь этого парня отвечаешь головой. Понял? — Понял, — кивнул Кирсанов. — Вот такая интересная получается арифметика, — задумчиво проговорил Потаев, глядя в окно.

Глава пятая: Говоров. Потрясающая информация.

Я сидел в своем кабинете и дремотным взглядом смотрел, как электронные часы на стене отсчитывали время моего пребывания на этой симпатичной планете, превращая мое настоящее в мое прошлое. Будушее же было за семью печатями. Да и есть ли оно у меня — вот вопрос? При моей опасной работе все может статься. Но меня это мало волновало. Что должно случиться, то обязательно с фатальной неизбежностью случится. И человек ни изменить, ни повлиять на это не в состоянии. Ему, в лучшем случае, отведена роль статиста, фиксирующего события. Только и всего. Мне все больше начинает казаться, что все мы участвуем в какой-то грандиозной игре, правил которой понять не в состоянии. Мы лишь пыжемся доказать, что чего-то значим, что от нас что-то зависит. Увы! Ничего от нас, к сожалению, не завист, так как все предопределено заранее. Мы лишь в предполагаемых обстоятельствах совершаем те или иные поступки. Вот и все. Жизнь наша ничто иное, как ванитас ванитатум эт омиа ванитас (суета сует и всяческая суета). Тогда — кто мы, зачем мы и для чего? Сколько сменилось на Земле поколений, а эти вопросы так и остались без ответа. Не задумываться над ними могут лишь хомо вульгарис, вся жизнь которых сведена до удовлетворения простейших функций алчущей оболочки. Оттого, наверное, им легче живется. Но и лучшие умы человечества не смогли ответить на эти вопросы. Отсюда упадочнические теории о бессмысленности земного существовании, о неминуемом конце света и тому подобное. Все это конечно чушь несусветная. Не может Космос быть настолько расточителен, чтобы затевать это, как ненужный и бесполезный эксперимент. Нет, не может. В таком случае, в чем смысл нашей жизни? Зачем пришел в этот мир конкретно Говоров Андрей Петрович? Для какой такой цели? Возможно, для того, чтобы заработать пропуск в последующие уровни жизни? Не исключено. Более точно на этот вопрос мне сможет ответить лишь сам Создатель. Но это, надеюсь, ещё не скоро. А пока надо зарабатывать этот самый пропуск. Иначе никак нельзя. Иначе очень могу оказаться в одной компании с господами сосновскими. Подобная перспектива меня вовсе не прельщала. Нет. От слишком серьезных мыслей у меня так разболелась голова, что я был вынужден выпить две таблетки Цитрамона и отключить сознание. Время близилось к обеду. Мой желудок уже требовал сугубо материальной пищи, а мысли уже не поднимались выше моих гастрономических вкусов и пристрастий, когда в кабинет буквально влетел мой симпатичный Пятница — любимый зять патрона Веня Архангельский. На его ангельском личике при желании можно было прочесть, что угодно — от грустной истории о его предательстве богатого тестя и всей его компании, до пламенной веры в правоту нового дела. А в наивно-распахнутых голубых глазах была какая-то жуткая тайна, которой ему не терпелось поделиться со мной. — Адрей! — воскликнул он таинственным шепотом. Но я сделал страшные глаза и приложил палец к губам. С тех пор, как обнаружил слежку, я был не уверен, что люди Сосновского не наставили мне в кабинете жучков. Рот Вени тут же испуганно захлопнулся, казалось, навсегда. — Пойдем, Вениамин Маратович, пообедаем, — проговорил я громко и торжественно. — А то у меня желудок уже подвело от голода. Едва мы оказались на улице, Архангельский выпалил: — Мой тесть замышляет убийство какого-то следователя! По всему моему телу прошла, будто мощный электрический разряд, нервная дрожь. Сердце замерло. Я понял о ком идет речь. — Откуда тебе стало об этом известно? — Вчера у него в гостях были киллеры и я подслушал их разговор. Я снабдил Вениамина соответствующей аппаратурой, переданной мне подполковником Долматовым. Веня наставил в доме тестя жучков и теперь регуляно снабжал меня самой свежей информацией. — Расскажи об этом подробнее. — Вчера поздно вечером к Танину пришли два гостя, внешность которых мне сразу не понравилась. Он заперся с ними в гостинной, а я пошел в ванную и стал слушать их разговор. Речь шла об убийстве следователя в Новосибирске, который стал им очень опасен. — Они называли фамилию следователя? — спросил я, хотя сомнений никаких не было. Речь могла вестись лишь об Иванове. — Нет. Вероятно они уже её знали. — Когда киллеры должны быть в Новосибирске? — Как я понял, они вылетают послезавтра самолетом. — Ты их можешь описать? — Конечно. Один высокий, где-то под метр девяносто, сухощавый с неприятным лицом. — Что значит — с неприятным? — Лицо его темное, землистое, Такое впечатление, будто он болеет туберкулезом. Нос большой, с горбинкой. Второй среднего роста, около ста семидесяти пяти сантиметров, также худой, светловолосый и голубоглазый. Обоим лет по тридцать пять — сорок. — А какие-нибудь особые приметы заметил? — В каком смысле? — Ну шрамы, родимые пятна или что-то еще? — Да. У высокого на верхней губе довольно заметный шрам. Я готов был расцеловать Веню. Он оправдал мои надежды — стал классным агентом. Рэс ипса лёквитур (дело говорит само за себя). Я даже содрогнулся при мысли, что Веня мог оказаться в нужное время не в нужном месте. Последствия могли быть роковыми. Информация была настолько ценной и горящей, что я тут же позабыл о своем желужке, попрощался с Веней, побежал к телефонной будке, позвонил по знакому номеру телефона и, услышав в трубке знакомый голос, сказал: — Мария Ивановна, серьезно заболел дядя Митя. Необходима срочная операция, а у нас нет нужной суммы. Вы не поможете? — Позвоните часика через два, что-нибудь сообразим, — ответила Мария Ивановна. После этого я зашел в ресторан и плотно пообедал. Затем стал слоняться по улицам, размышляя над полученной информацией Вени. Значит, Иванов вышел на что-то очень серьезное, если мой первый хозяин Танин решился на терракт. Решал конечно не он, а Сосновский. Танину поручено лишь его организовать. Следовательно, дела у наших оппонентов не так хороши, как им хотелось бы. Факт. И это радовало. Карфаген должен быть разрушен. И он будет разрушен, чего бы это нам не стоило. Недавно я размышлял о сути бытия и всем прочем. (Автор, кажется, пересмотрел свое ко мне отношение). А чтобы стало с миром, не будь ивановых, рокотовых, сидельниковых? К ним с недавнего временя я с полной увереннностью могу отнести и себя. Со всей определенностью можно сказать, что мир бы давно погиб, захлебнувшись в собственном дерьме. Может быть, не совсем изящно сказано, зато — точно. Но вот что мне кажется странным — при всем могуществе дьявола, он никак не может с нами справиться. Почему? Не означает ли это, что мы находятся под чьей-то защитой? Бога? Нет. Бог со своей слюнтяйской добродетелью давно проиграл битву с дьяволом. Мы находятся под защитой самого Создателя, который и затеял всю эту катавасию под названием жизнь, как мы её себе представляем. А представляем мы лишь крохотную вершину айсберга. Все остальное сокрыто от нас под огромными толщами воды. А если это так, то у господ сосновских никогда ничего не получится. В конечном итоге на их пути обязательно встанут ивановы. Так было и так будет. Вот такие странные мысли были мне навеяны прогулкой по шумным и многолюдным улицам столицы. Слышал бы меня тот хомо беспечный, каким я был ещё полтора года назад. Вот бы посмеялся. Но, как говорится — тэмпора мутантур эт нос мутамур ин иллис (времена меняются, и мы меняемся с ними). И как сказал Овидий: Ут дэсинт вирэс, тамэн эст ляуданда волюнтас (пусть не хватает сил, все же желание действовать заслуживает похвалы). Вот именно. На том стоим и стоять будем! Иначе нельзя. Дорогу осилит идущий. Через два часа я уже был на конспиративной квартире и застал там подполковника Долматова. Он был, как всегда, спокоен и невозмутим. Сидел в кресле, курил и выжидательно смотрел на меня. А в самом центре его внушительного носа начинал лилово вызревать чирей, делая его (нос) ещё больше и значительнее. Игорь Викторович посмотрел на часы и, как всякий педант, любящий точность и аккуратность, одобрительно сказал: — А вы точны, Андрей Петрович! Здравствуйте! — он встал и крепко пожал мне руку. Это что-то новенькое. Похоже я заслужил у руководства ФСБ называться настоящим именем. Очень похоже. — Это у меня наследственное, Игорь Викторович, — скромно ответил я. — Видите ли, я в некотором роде отпрыск императора всея Руси Александра Первого. — И каким же образом вас угораздило им оказаться? — усмехнулся Долматов. — В вашем вопросе чувствуется насмешка и недоверие. Поэтому, милостивый государь, я отказываюсь отвечать, — нарисовл я на лице оскорбленную добродетель. — Да нет, Андрей Петрович, это вам показалось, — заверил подполковник. — У меня и в мыслях ничего подобного не было. — В таком случае я могу продолжать? — Конечно. — И вам это будет интересно? Игорь Викторович сокрушенно покачал головой, как бы говоря — с тобой, парень, не соскучишься, надобно терпение иметь, чтобы общаться. — Очень интересно, — тяжело вздохнул он — Как гласит наше семейное предание, — когда мой великожержавный прародитель отказался от трона и, решив посвятить свою жизнь исключительно Богу. простым странником пошел в Тибет, то случайно проходил по нашей деревне и остановился на постой у моей прародительнице Ульяне. Итогом их мимолетной любви была моя пра-пра-прабабушка Евдокия. Вот такая вот удивительная история. И вот откуда у меня такая патологическая любовь к точности. — Да, история действительно того. Вы и вызвали меня для того, чтобы её поведать? — Не только для этого. У меня есть и ещё не менее интересная. После моего сообщения, Долматов глубоко задумался. — Это может поставить под удар всю операцию, — сказал сокрушенно. — Как некстати эти киллеры! — А вы считаете, что они когда-нибудь бывают кстати? — Что?… Ах, это. Да, действительно, сказанул, называется. Что же теперь делать? — Я думаю, что необходимо срочно сообщить Иванову. Речь идет о его жизни и смерти. — Это само-собой. А что дальше? — А дальше, — я индифферентно пожал плечами. — Дальше пусть болит голова у дятла. — Это конечно, — согласился со мной Долматов.

Глава шестая. Пора ага действовать.

С тех самых пор, как Виктора Ильича посетил во сне этот… Как его… Никакого покоя ага в этой… Никакого покоя в душе. Измучился весь. Стоит только глаза того, как он тут он вот. Страшно. Чего только ни того… Ничего не помогает. Сколько этих… экстрасенсов. Ничего. Врут все дураки. Дармоеды! Напридумывали всякого. Только людям мозги ага. Вот и сейчас этот… Приходил этот. До сих пор поджилки того… трясутся. И пот ага… Что делать? Сосновский с содраганием вспомнил только-что увиденный сон. Приснилось, будто он сидел в любимом своем… кресле своем и смотрел этот… телевизор ага. Красивая дикторша, похожая на эту… Как ее? Похожая на ту самую японскую гейшу ага… Дикторша чего-то говорила. А чего? Он уже не того… Не помнит уже. И, вдруг, обращаясь к нему, сказала: — Виктор Ильич, вы почему на меня так смотрите? Он до того растерялся, что первое время не того… Не нашелся, что ответить. А она на него так это ага… осуждающе. И ждет этого… Ответа ждет. — То-есть как это… Обычно, я извиняюсь. — Нет не обычно! — рассердилась дикторша. — Вы меня раздеваете! — То-есть как это? Когда вы там, а я того… Я вот он. — Вы меня взглядом раздеваете, бессовестный! — вскричала она. — Видите, что наделали?! И действительно, на ней уже ничего, ни того… Голая совсем, И груди, как эти… Как дыни. Тяжелые ага. Он до того испугался, что закрыл глаза. А когда открыл, то уже никакого телевизора ни того… Вместо него этот… Этот в кресле сидел. Взгляд мрачный. Бородка клинышком и все такое… И усмешка нехорошая ага. — Пойдем! — сказал властно. — Но я ещё не того… Не готов еще, — пролепетал Виктор Ильич. — А мне плевать! — Этот схватил Сосновского сильной и твердой, как этот… как камень, рукой и они оказались в каком-то огромном зале. Здесь было душно и влажно. Все было, как на этих… Как на картинках… Он видел ага. И костры. И котлы. А в них эти… грешники. А рядом черти. Грешники кричали. А черти смеялись… Страшно! — Нравится? — спросил насмешливо этот. — Чего ж тут того-этого… — промямлил Сосновский, едва не теряя сознание от переживаний. — Экий ты, Витя, жалкий! презрительно сказал этот. — Тьфу! Смотреть противно! Слизняк! — Будешь тут… Когда такое… Такое тут. Страшно! — Страшно! — смешно передразнил его этот. — А пакостить людям не страшно было, негодник? Удовольствие испытывал. — Ну зачем вы так-то?! — слезливо проговорил Сосновский. — Значит знаю, что говорю. Я тебя, архаровца, насквозь вижу. Все твое черное нутро у меня, как на ладони. И вооще. ты меня разочаровал. — Но отчего же. Я очень того… Очень старался, — угодливо проговорил Виктор Ильич. Но этот не обратил на его слова никакого внимания. — Я думал, что из тебя получится приличный злодей. А ты так себе — мелкий пакостник и ничего более. Пойдем! И они оказались в каком-то сумрачном зале не зале, а так… — не поймешь что. Здесь было много черных этих… Черных столбов. А на каждом… На каждом грешник ага висел. А на груди… Табличка на груди. Как у этих… Как у партизан. Грешник такой-то. А тишина такая, что ничего ага… Безмолвие. Жутко! Этот подвел его к пустому столбу. А там на гвоздике… Табличка на гвоздике: Грешник Сосновский В.И — Влезай! — приказал этот, указывая на столб. — Не-е-ет! — закричал Виктор Ильич и проснулся. Вспомнив сон, Сосновский заплакал. Измучился весь! Ну ладно, если чего там, то потом… Зачем же сейчас… Мучить зачем?! Он лежал в мягкой и удобной постели, плакал и сильно страдал. Понимал, что надо бы того… Встать надо бы. Выпить там чего-нибудь… Таблетку какую и все такое… Но боялся. Вдруг из угла этот… Страшно! А это что?! Звук какой?! Будто в окно… В окно будто кто скребется! Виктор Ильич боязливо скосил глаза на окно. Ни чего, ни того… Не видно ничего. Ветки должно быть. А это что? Будто кто смеется! По телу Сосновского побежали мурашки. Или плачет?… Нет, смеется! Кто это еще?… Зачем? Смех громче, громче… Ох, Господи! За что ему это… Наказание это. А в углу этот в кресле. Это он того… Смется ага. Виктор Ильич видит, как горят его… Глаза его горят. Как у этого… Как у волка ага. Цепенея от ужаса Сосновский нашарил на прикроватной тумбочки выключатель настольной лампы, включил. Никого. Ни в углу никого, ни вообще… Но смех продолжал… В ушах продолжал. Виктор Ильич растормошил жену. Теперь он никогда один… Спать один. Никогда. — Ира, ты слышишь? — Чего, Виктор Ильич? — отозвалась та спросонья. С некоторых пор она стала называть мужа по имени-отчеству, выказывая тем самым свое к нему уважение. — Смех? Слышишь? Ирина Сергеевна прислушалась. Но никакого смеха не услышала. Все было тихо. Она понимала, что с мужем твориться что-то неладное. Очень переживала и не знала чем помочь. Это она приглашала в дом известных всей стране экстрасенсов. Но ничего не помогло. По её настоянию на утро приглашены психолог, невропатолог и психоневролог. Может быть они чем помогут? — Это ветер, Виктор Ильич. Ветер разбойничает за окном. Успокойтесь. Спите. — Она обняла его шею теплой рукой, прижала голову к мягкой груди. — Это вам показалось. Все будет хорошо. Слова жены несколько успокоили Сосновского. Ее тело было таким теплым ага и… Как это? Надежным. Вот. Таким было теплым и надежным. Оно пахло французскими духами и ещё чем-то мирным… и ещё домашним. Нервы его постепенно успокоились и он уснул. А утром Виктор Ильич попал в руки этих… Знаменитостей этих. Они его крутили, вертели, вопросы дурацкие… Задавали дурацкие. — Не страдали ли вы, Виктор Ильич, в детстве рахитом? Дураки! При чем тут этот?… Рахит этот? Это когда того… При чем тут… Дармоеды! Работать не хотят, вот потому и ага… Вопросы дурацкие потому. Ученость выказывают. В конце-концов Сосновский не выдержал и выгнал всех троих. Пусть над другими… Издеваются путь. А он им ни этот… Он им не кролик ага. В офисе в приемной его уже поджидал Варданян. — Что у тебя? — недовольно спросил его Сосновский. В последнее время шеф слушбы безопасности отчего-то стал его того… Раздражать стал ага. Почему? Виктор Ильич и сам толком не знал — почему? Раздражал и все тут. — Дело срочное, Виктор Ильич. — А у тебя все эти… срочные. Проходи! Прошли в кабинет. Сели. Сосновский долго смотрел на Варданяна, что-то вспоминая. Ведь о чем-то его… Спросить хотел о чем-то… Но вот — о чем? Ах, да. Вспомнил ага. — Ты вот что… Там у меня длинный был… В доме был… Не люблю. Почему был? — Вы, Виктор Ильич, очевидно имеете в виду Вакуленко? Так он из внешнего охранения. Подменял внезапно заболевшего Барсукова. — Я не знаю чего там! — раздраженно проговорил Сосновский. — Но что б не было больше… Длинного этого не было. Не люблю. — Не будет больше, Виктор Ильич. — Что там у тебя?… Рассказывай. — Помните, вы давали задание проверить того молодого? — Ты никак память мою того? — нехорошо усмехнулся Виктор Ильич. — Проверить решил? — Нет, это я к слову, — стушевался шеф безопасности. — Ну и что он? — Сейчас он проживает по подложному паспорту на имя Снегирева Максима Казимировича. А отбывал наказание в колонии особого режима под фамилией Потапов Виктор Игоревич. — А что значит — особого режима? — В данной колонии сидят лишь особо опасные рецидивисты. — Вот оно как! — удивился Сосновский. — А молодой такой ага. Ну и что он? Как? — Он якобы из этой колонии бежал вместе с известным авторитетом Ступой Афанасием Ефимовичем, убив охранника. — Ну да. Это я знаю ага. Рассказывали. Я тебе давал задание, что б в институте его, где учился… Что б проверили. Его фотографию что б. — Мы проверили, Виктор Ильич. — Ну и что? — Преподаватели подтвердили, что Потапов у них действительно учился, но был отчислен с четвертого курса за совершение преступления. — Значит все правильно ага? — Не совсем. — Как это? — Я решил ещё проверить его по прежней колонии, где он отбывал наказание и откуда, якобы, так же бежал, и направил своих людей в Архангельскую область. — Ну и что? — Администрация колонии подтвердила, что у них действительно сидел Потапов, но только… — Варданян сделал загадочное лицо. — Что — только? — Только он никуда не сбегал, а и сейчас содержится у них. — Та-а-ак, — задумчиво проговорил Сосновский. — Значит нас кто-то того?… Дурачит кто-то? Кто? — Трудно пока сказать, — пожал плечами Варданян. — Но только думаю, что он либо из ментовки… — Откуда? — недовольно поморщился Виктор Ильич. Не любил он, когда его подчиненные словечки разные… Не любил. А тем более шеф безопасности ага. — Извините, Виктор Ильич, — покраснел Варданян, досадуя на свою оплошность. — Думаю, что он либо из милиции, либо из ФСБ. — Почему такие?… Выводы почему? — Преподаватели института были предупреждены о готовящейся проверке и заранее ознакомлены с фотографией Потапова и его легендой. А это могли сделать лишь правоохранительные органы. — Логично ага… А почему в колонии того… Не подготовили почему? — Колония расположена далеко на севере. Они были уверены, что мы ограничимся его архивным делом, находящемся в УИТУ. — Что это? — Управление исправительно-трудовых учреждений. — И что там?… С делом что? — А там все соответствует легенде. — Ага значит… Молодец. Премию выпиши… Заслужил. Скажи, что я велел. А сумму сам того… Только не очень. — Спасибо, Виктор Ильич! Сосновский выскочил из-за стола и стал бегать по кабинету. Шеф службы безопасности невольно отвел глаза. Слишком уж комично выглядел босс. Массивное тело, крупная плешивая голова и короткие, быстро-быстро семенящие ножки. Варданян боялся, что может не сдержаться от улыбки. А она (улыбка) могла напрочь перечеркнуть его карьеру. Вдруг, Виктор Ильич остановился и, вперив в Варданяна острый взгляд, спросил: — А не могли это люди… Потаева люди быть… Не могли? — Исключено, — твердо ответил Варданян. — Почему? — Потому, что Потапов, или как там его, вышел на контакт с Потаевым совсем недавно. До этого в департаменте олигарха о нем ничего не знали. Это установлено. — Ага… Ага, — вновь забегал по кабинету Сосновский. — Это конечно. А женщина как?… Любовница этого?… Она — как? — Она работает на Потаева, Виктор Ильич. Скорее всего, она и завербовала Потапова. — Это ещё ага не известно… Не известно ещё кто кого того… — Это точно, — согласился Варданян. — А этот какой! — удивился вдруг Сосновский. — Молодой какой ага… А шустрый какой! — На месте дырку крутит, — подхалимски осклабился шеф службы безопасности. — Это ага, — кивнул Виктор Ильич. Он сел за стол, долго смотрел на моросящий за окном дождь. Затем проговорил раздумчиво: — Талантливый ага… Жаль! — Повернулся к Варданяну: — Что делать собираешься? — Да вот, пришел с вами посоветоваться. — А что тут того… Кхе-кхе. Дело ясное ага. — Ликвидировать? — Ну зачем того?… Сразу зачем? Ипользовать надо… Попытаться надо. Только, чтоб чисто ага. — Ясно, Виктор Ильич. Разрешите выполнять? — Выполняйте. После ухода шефа службы безопасности Виктор Ильич ещё долго не мог успкоится. Ни ночью ни того. ни днем ага. Что за жизнь! Вот думают, что у него деньги… А не знают того… Как они достаются не знают… А этот молодой молодец ага… Умный. Может быть попробовать его на свою сторону?… Нет. Умные они того… Они больно самостоятельные… А это ему не к чему. А вот использовать его… Это другое дело ага. И против Потаева использовать и вообще… Вообще против системы. А вдруг, он не один? Вдруг, ещё есть? От этой мысли Сосновскому стало совсем нехорошо, совсем тревожно. И Татиев что-то… Темнит что-то… С этим подполковником. Говорит, что тот из ГРУ, что удостоверение видел ага… Нет, нельзя ему доверять… Татиеву доверять. Нельзя. Может в любую подвести… Минуту подвести. Сейчас там конфликт нужен… Что б забыли все обо всем ага… А тут Татиев. Как бы от него того-этого. Может, органы использовать? Надо подумать. Хорошенько подумать. Пора ага действовать. А то сожрут… Много того… Желающих много.

Глава седьмая: Беркутов. Проводница Оксана.

На этом Кавказе я до того соскучился по настоящей работе, что набросился на нее, как голодный пес на жирную кость. Определенно. Разыскал в управлении Юру Дронова. Оказывается, он находился в очередном отпуске и решил использовать его с пользой для дела — готовил плацдарм для решающей скхватки со своим заклятым врагом Кудрявцевым, по милости которого он уже несколько раз мог очень даже запросто сыграть в ящик. — Поедем к Сидельникову, — сказал я. — Это ещё зачем? — Разговорчики в строю! Совсем, блин, разболтался тут в мое отсутствие! Ты, подполковник, как прикомандированный к нашему ведомству, полностью поступаешь в мое распоряжение. А начальству вопросы не задают. Понял? — Понял, — усмехнулся Дронов. — А почему тогда, Юра, эта кривая ухмылка? Что ты ею хочешь сказать? Что ты такой крутой, что тебе и папа Римкий не указ? Так что ли? — Тебе показалось, — ответил Юрий, смеясь. — Тебе, можно сказать, привалило счастье — поработать вместе с самым крутым опером Нововсибирска, А ты — ухмылки, понимаешь ли. Нехорошо и где-то по большому счету некрасиво. — Я счастлив и благодарен судьбе. — Ну вот, это другое дело. А к Вадиму мы едим: а — для того, чтобы попроведать больного товарища, б — повидать его после долгой разлуки и, наконец, в — чтобы обсудить с ним дело и наметить мероприятия на ближайшую перспективу. Два ума хорошо, а три лучше. Есть ещё вопросы? — Нет, вопросов больше не имею. На улице при виде моего Мутанта Дронов едва не обалдел от изумления. Несколько раз обошел его кругом, даже потрогал, не веря своим глазам, спросил удивленно: — Неужели же это тот самый убогий придурок?! — Сами вы убогие, господин подполковник! И сами вы придурок! — обиделся я за своего друга. — Мой Мутант даже в худшие свои годы был гораздо умнее тебя и Сережи Колесова вместе взятых. — Это конечно, — тут же согласился Дронов. — Извини. Я вовсе не хотел его обидеть. Справа к Мутанту прилабунилась рыженькая татра. Но он даже не смотрел в её сторону. Был постоянен в своих симпатиях. Для него кроме блондинок вольво, других машин не существовало. По дороге Дронов предупредил меня: — Ты при Вадиме не говори о Козициной, а то у него сразу настроение портиться. — Не держи меня за идиота, господин хороший, и не суди о товарищах по себе. Это может для тебя плохо кончиться. Вадим смешно прыгал на одной ноге, был весел, беспечен и словоохотлив. Обнял меня, долго восторгался моими подвигами, а узнав, что я сменил его на боевом посту, очень обрадовался и сказал: — Ну теперь я спокоен за дело. — Еще бы тебе не быть спокойным, — тут же я согласился. — Разве можно что доверять этому фээсбэшнику Дронову, верно? Любое дело на корню угробит. Они ж в ФСБ, кроме как нос задирать да пальцы гнуть, ничего другого не умеют. Мои слова очень смутили Сидельникова. Он бросил быстрый и очень виноватый взгляд на Дронова, пробормотал в замешательстве: — Скажешь тоже… Просто Юра работает у нас по собственной инициативе и поэтому… Сам понимаешь. — Да брось ты, Вадим, его выгораживать! — возмутился я. — Какая разница по какой инициативе он работает — по своей или начальства. Все зависит от самого человека. Здесь даже от его желания ничего не зависит. Надобно ещё и умение иметь и чтобы эта штука, — я постучал пальцем по своему лбу, — соображала. Сидельников, отвыкший от общения со мной, вновь закосил виноватым глазом на Дронова, пытаясь предугадать его реакцию. Но Юрий знал меня как облупленного и лишь добродушно рассмеялся, обнял за плечи и сказал убежденно: — Нет, Дима, скучно все же без тебя было жить. Точно. После этого рассмеялся и Вадим, прищурив совсем по-ивановски глаза и совсем по-ивановки сказав: — Ну, ты, блин, даешь! Я уже отметил, что парни, долго работавшие с Сергеем Ивановичем, невольно начинают ему подражать. И это нормально — если есть кому подражать. Этафета, так сказать, поколений. Может и я? Нет, я сам по себе. Иванов — пижон интеллигент. Я до него не дотягиваю. Я свой в доску парень, простой и очевидный, как дневник второгодника. Определенно. — Вадим, у тебя кофе есть? — спросил Дронов. — Ага. Я сейчас, — попытался Вадим встать с дивана. — Сиди. Я сам, — остановил его Юрий и пошел на кухню. — Кофе в шкафу на верхней полке, — крикнул ему вдогонку Сидельников. — А что ты её спеленал, как родное дитя? — спросил я, указывая на больную ногу Вадима, укутанную в пуховую шаль. — Это мама принесла свою шаль и сказала, чтобы делал водочные компрессы и укутывал ногу — помогает. — Нашел на что переводить добро, — провочал я неодобрительно. — Слышал бы тебя мой сосед-алкаш. Убил бы за подобные слова. Когда кофе был выпит, я сказал: — Давайте, накачивайте меня информацией. — Ты в курсе, что здесь произошло? — спросил Сидельников. — Да, шеф меня просвятил. Он сказал, что нам предстоит заняться отрядом ВОХР Новосибирского отделения дороги. — Ну не всем отрядом, а лишь небольшой его частью, которая пашет на мафию, — уточнил Вадим. — Есть основания полагать, что именно эта группа является исполнителем всех убийств, в том числе и покушения на Дронова и Колесова. Пока что мы знаем лишь Сердюкова и Кондобина, которые осуществляли связь Башутина с центром и местным руководством. В отношении Башутина ты в курсе? — Да, — кивнул я. — Кстати, чем он сейчас занимается? — Похоже, что он свою задачу выполнил. Он уже пару раз звонил в Главное управление ФСБ своему непосредственному начальнику генералу Крамаренко, спрашивал, что ему делать. Тот ответил: Ждите. Возможно, что на него имеют виды на период появления Кудрявцева. Однако, пока это лишь версия. — И что же во вохровцами? Вадим развел руками. — Пока глухо, как в танке. — А нельзя ли поподробнее? По этой скудной информации, можно подумать, что вы здесь били баклуши. — С помощью Башутина мы составили фотороботы тех трех парней, которые участвовали в инсценировке нападения на Башутина у станции метро Речной вокзал. По договоренности с Уравлением Западно-Сибирской дороги организовали инспекторскую проверку в отряде ВОХР, проверили все личные дела стрелков. Но, увы, она ничего не дала. — Очего вы решили, что они работают в этом отряде? — А Сердюков с Кондобиным? — сказал Дронов. — Только поэтому? — А этого мало? Ведь ясно, что они не простые пешки, а довольно значительные фигуры, — ответил Юрий. — Кстати, кто они такие? — Сердюков — три года назад работал старшим испектором ОБЭП в отделе милиции станции Новосибирск-Главный, майор. После уволнения был принят на должность заместителя начальника отряда ВОХР. Кандобин работал раньше в службе проводников бригадиром поезда. Сейчас заведует спортивно-оздоровительным комплексом отряда. — Что за коплекс? — А шут его знает, — пожал плечами Дронов. — Я им не интересовался. — Что не делает вам чести, господин подполковник. Ведь может так случиться, что этот комплекс окажется штабом мафии. Как вы после этого мне в глза будете смотреть? — Я там был года два назад, — сказал Вадим. — Они такое отгрохали, что любое спортобщество богло бы позавидывать. Там тебе и сауна с басейном, и тренажерный зал, и бильярд, и банкетный зал. Словом, все как в лучших домах. — А как вы, товарищ майор — простой российский мент, там оказались? Только не говорите нам тут, что туда всех пускают. Мы все равно этому не поверим. — Один мой приятель из Управления транспортной милиции пригласил отметить там свой день рождения. — Вот с этого и начинается моральное разложение наших лучших офицеров. — Ну, завелся, — проворчал Дронов. — А с вами, подполковник, уже все давно ясно. Так что, не возникайте, а слушайте о чем умные люди говорят. Вы мне лучше вот что скажите, друзья, — неужели тех трех парней у станции метро, кроме Башутина, никто не видел? — Видела масса норода, — ответил Юрий. — Но все дают крайне противоречивые показания. — А безвременно ушедший от нас воровской авторитет Сережа Безбородов по кличке Буряк, он что — прибыл к нам из космоса и сразу скорешился с этими ребятами? Неужели его с ними никто из родных и близких убиенного не видел? — Его сожительница Паршина, говорила, что к нему действительно в последнее время захаживали трое парней, — сказал задумчиво Дронов. — Вы её допросили? — Да. С ней встречался Колесов. Я читал её показания. Она говорила о каких-то трех его товарищах по воровскому бизнесу и рисовала совершенно других парней, нежели Башутин. Поэтому её показаниям мы не придали особого значения. А вот теперь… — Юрий замолчал и обеспокоено взглянул сначала на меня, потом — на Сидельникова. Моя интуиция забеспокоилась, затем сделал стойку, будто спаниель при виде дичи, и сказала: Ищи здесь, придурок! За последние годы нашего общения, её авторитет настолько вырос, что я беспрекословно ей подчинялся. Но она, кажется, начинает потихоньку наглеть. И будто в подтверждение возникшей у меня неясной догадки, Дронов продолжал: — Теперь мне кажется очень странным, что её показания совпадают с желанием организаторов этого действия пустить нас по ложному следу — представить дело таким образом, будто в нападении на Башутина участвовали воровские авторитеты. — Вот именно, господин подполковник, — согласился я. — Только отчего у вас так поздно включилось зажигание? Если бы я вас не знал, то мог бы подумать, что вы были заодно с этой кодлой. Определенно. Но я вас слишком хорошо знаю, поэтому сей факт списываю на вашу природную сообразительность. А кто она такая эта Паршина? — Как мне помниться, она работает проводником на железной дороге. — Обана! — воскликнул я. — А не кажется ли вам, друзья, что это не случайное совпадение? — Какое совпадение? — спросил Сидельников. — Вспомните — кем работал раньше Кандобин? Бригадиром поезда. Следовательно, не мог не знать Паршину. Вы внимательно следите за ходом моей мысли? — А ведь верно! — удивился Дронов. — Дима, ты молоток! Мне представляется, что именно Паршина и уговорила Безбородова участвовать в нападении на Башутина. — Спешите видеть, господа! — заорал я во всю ивновскую. — Смертельный аттракцион! Крутой контрразведчик впервые родил здравую мысль! — Горбатого могила исправит, — сокрушенно вздохнул Дронов. А Вадим удивленно спросил его: — Слушай, Юра, как ты все это терпишь? — Привык. Да с ним иначе и нельзя. Стоит только возмутиться, как его не остановишь. — Это вы о ком, парни? — О тебе, Дима, — ответил Юрий. — О ком же еще? — А кого вы все норовите остановить? Коня на скаку или ещё кого? — Преступников, Дима. Исключительно их. — Ваше желание я понимаю и даже где-то разделяю. Только отчего оно у вас так поздно возникло? Вот что мне непонятно. — Ждали тебя. — Ясно. Тогда слушай сюда. Я сейчас отправляюсь в отряд проводников. Вы, подполковник, побеседуйте с соседями Паршиной о её морали и нравственности, дурных привычках и пагубных наклонностях. Уже сегодня мы должны знать о ней все. Задание ясно? — Так точно, гражданин начальник. — А я? — возник Сидельников. — Я тоже хочу. — А вы, майор, будете в резерве главного командования, — ответил я. — А пока сидите и не рыпайтесь. Делайте водочные компрессы, как наружние, так и внутривенные. Попровляйтесь, одним словом. Мы очень на вас рассчитываем.

На улице была путевая погода. Светило солнце. Дул легкий ветерок. По голубому небу бежали легкие облака. Чирикали воробьи. Торопились куда-то по своим земным делам озабоченные люди. И в полном соответствии с природой на душе у меня тоже было путево. Итак, мне предстояло посетить отряд проводников Новосибирского отделения дороги. Не исключено, что там я могу встретить Паршину. Представиться ей тем, кем я являюсь на самом деле, я не мог. Если она имеет ко всей этой кухне непосредственное отношение, то может насторожиться и предупредить своих сообщников. А это в наши планы явно не входило. Надо было подумать на тем, в каком образе лучше перед ней предстать. Вскоре моя легенда была готова. Для её воплощения в жизнь мне необходимо было заехать домой. Стоило мне лишь переступить через порог квартиры, как раздался радостный крик Настеньки: — Папа плишел! — Она подбежала ко мне и повисла у меня на шее. Папой она меня стала называть по собственной инициативе по возращении с Кавказа. И это было приятно. — Привет, Настена! Как поживаешь? — Холосо! — убежденно проговорила она. Из кухни вышла Светлана. Поцеловала меня, спросила: — А ты что так рано? А я глядел на неё и глупо улыбался. Неужели вот эта красивая женщина меня любит?! — удивлялась и ликовала моя душа. Удивительно! Повезло дураку. Впрочем, дуракам всегда везет. Определенно. — Я не насовсем. Пришел лишь переодеться. Сегодня намечается премиленькое рандеву с одной довольно хорошенькой куртизанкой. — Смотри мне, — грозно насупила брови Светлана. — Если что узнаю — убью! Ты обедать будешь? — Конечно, что за вопрос. Интересно, сможет она меня к кому приревновать? Вряд ли. Она уверена, что я полностью её со всеми потрохами, как с серьезными так и несерьзными мыслями в легкомысленной голове и всем прочем. — Пап, а плавда Миска говолит, что ты милицинел? — спросила Настя. — А кто такой — Мишка? — Да так, — пренебрежительно ответила она. Из этого я понял, что Ммшка у неё не пользуется автритетом, — Да, я милиционер. Глаза её засветились гордостью. — Здолово! А у тебя фолма есть? — Есть. — Я подошел к шифоньеру, открыл, достал плечики с формой. — Вот видишь? — Ага. — кивнула она. Умоляющим голосом попросила: — Одень, а! Мне ничего другого не оставалось, как удовлетворить её детское желание. — Ой, как класиво! — воскликнула она, с восхищением меня рассматривая. Вдоволь насладившись моим видом, Настя ушла к себе в комнату. А я переоделся в видавший виды джинсовый костюм. Начистил до ослепительного блеска две съемные латунно-бронзовые фиксы, пригнал их по месту на второй и третий верхних зуба справа. Сделал аккуратный пробор на голове. Ощерился. Порядок. Еще чуть-чуть наглости во взгляде и буду совсем соответствовать тому персонажу, которого мне предстоит сыграть. Когда я появился на кухне, то Светлана, увидев меня, всплеснула руками и рассмеялась. — В таком виде и с таким лицом ты собираешься идти на свидание?! — Мадам, я не понимаю — отчего возник этот вопрос и прозучал столь легкомысленный смех?! До некоторых пор это лицо вас устраивало. Не отпирайтесь! Я это видел по вашим прекрасным глазам. Отчего же сейчас оно перестало вас устраивать? Это, по меньшей степени странно, если на сказать больше. Я вас определенно не узнаю. — С такой внешностью ты можешь рассчитывать на успех лишь у весьма легкомысленной и ограниченной особы. — Вот что мне, Света, всегда в тебе нравилось, так это твоя честность и прямота. Я бы так не смог. Честно. — Господи! С кем я решила связать свою жизнь! — вздохнула она. — Ты борщ будешь? — Я буду все. А почему ты дома? — Я оформила отпуск, получила деньги и даже купила бутылку итальянского вермута. Сегодня вечером тебя ждет праздничный ужин. — До него ещё дожить надо, — скромно, как и подобает герою, ответил я.
Служба бортпроводников Новосибирского отделения Западно-Сибирской жклкзной дороги, — добросовестно причитал я вывеску. Открыл дверь и оказался в довольно большой комнате, по которой стремительно летали девицы, все в красивых формах с птичкой на груди. Я преградил дорогу одной такой, тощей и сухой, будто вяленная вобла, с некрасивым озабоченным лицом. — Томозни, коза… — начал было я, но она сходу меня срезала, не дав договорить. — Пошел на хрен, мудак! — и хотела было меня обйти и двигать дальше, но я поймал её за форменную пуговицу, притянул к себе и, страшно выкатывая глаза, угрожающе прохрипел: — Ты кому это, дешевка! С тебя сейчас скальп снять, или отложим на потом? Она страшно испугалась. Побледнела. Отчего на носу и около него проявилась стайка симпатичных веснушек. И она уже не была столь некрасива. В её внешности появился какой-то шарм. — Что вам нужно, — пролепетала она. — Ты Паршину Оксану знаешь? — Ну. — Ну, загну, коралька будет, — передразнил я её. — Так знаешь или нет? — Знаю. — А как мне её найти? — Я только-что ее… — И, вдруг, дурнинушкой визгливо закричала: — Оксана! Паршина! От этого крика все остановились, недоуменно и удивленно уставились на нас. Я даже смутился. — Ну, ты, блин, даешь! Чего орешь-то? Но в это время открылась какая-то дверь справа, из неё вышла девица лет двадцати пяти и, глядя на мою собеседницу, точь в точь повторила мой вопрос: — Чего опрешь-то? — Это к тебе, — ответила та и, вжав голову в плечи, прошмыгнула мимо меня. Поршина медленно подошла ко мне. Она была рослой и плотной. Не в смысле — полной, а в смысле — сильной, тренированной. Такая прижмет — век будешь помнить. Определенно. Лицо её — глазастое и курносое, можно было бы назвать миловидным, если бы нагловатый взгляд да тяжелый подборок. По этому взгляду и этому подбородку можно было понять, что характера она нордического, а порочащих связей имела не меряно. Словом, она очень даже подходила тому персонажу, которого я играл. Она смерила меня с головы до ног, а затем ещё в обратном направлении, строгим взглядом, спросила: — Чего надо? — А ты ничего, подходящая! — ухмыльнулся я, будто мартовский кот. Но она была настроена на серьезный лад. — Чего, спрашиваю, надо? — спросила сердито, даже угрожающе. — Ой, боюсь, боюсь! — закривлялся я. — Пойдем, поговорить надо. Она пожала плечами и направилась к выходу. Видно, в своей жизни она насмотрелась на всяких хануриков. Мы сели на скамейку недалеко от входа. Я достал пачку Явы, предложил ей сигарету. Она не отказалась. Закурили. — А у Буряка губа была не дура, — проговорил я и бесцеремонно ткнул пальцем в птичку. Птичка спряталась в глубокое гнездышко. Но стоило мне отпустить палец — стремительно вылетела наружу. — Какого ещё Буряка? — вильнула она взглядом, не обратив внимание на мои действия. — Ну чего ты, в натуре, гонишь?! — возмутился я. — Скажешь, что не знала Серегу Безбородова — кореша моего? — Ах, Серегу… Так бы сразу и сказал. А как ты на меня вышел? — Я только-что с зоны слинял. Ломанулся к браткам. А они сказали, что Буряка грохнули. Сказали, что он последнее время у тебя кантовался. Вот я и приканал, чтобы узнать что к чему и что почем. Кто его? — А я откуда знаю. Хмырь какой-то. — А глаза у неё стали настолько лживые, насколько и противные. И я понял, что эта чукча знает все. Уверен, что это она и подставила Серегу Безбородова с симпатичной кличкой Буряк. Знала она и тех парней, кто с ним был в то роковое для него утро. Моя задача состояла в том, чтобы вытянуть из неё эти знания. — А за что его? — Не знаю, — пожала она плечами. — Этого козла взяли? — Откуда. — Вот, блин! Буряк вот такой вот друган был! Мы с ним такие дела делали! Он тебе ничего обо мне не рассказывал? — А кто ты такой? — Ходок я. Кликуха у меня такая. Неужели не рассказывал? — Возможно, — ответила она нерешительно. — Он много чего рассказывал. Разве все упомнишь. — Врешь ты все, коза, — нехорошо усмехнулся я. — Бабки его прикарманила, вот и гонишь мне тут тюльку. А ведь там половина моих. Лицо её мгновенно налилось красным, глаза стали страшными и непредсказуемыми. — А ну пошел вон, козел! Будет он мне тут еще… права качать! Видела я таких дешевых фраеров! Я те покажу бабки! Ты у меня быстро забудешь, что это такое! — Ладно, ладно, остынь. Чего раскипятилась, как электрочайник, — сказал я, примирительно улыбаясь. — Хрен с ними, с бабками. Может быть они уже давно того, накрылись. Столько всяких реформ было. Но у Сереги был мой ствол. Ты мне ствол верни. Он вот как нужен. Взгляд её стал цепким, изучающим. Я понял, что заинтересовал её. — А зачем он тебе нужен? Я воровато зыркнул по сторонам, наклонившись к её уху, прошептал: — Дело есть на миллион, а то и больше. Но без ствола никак нельзя. — Так уж и на миллион, — фальшиво рассмеялась она. — Ты над кем, мочалка, лыбишься?! — вновь завозникал я. — Я тебе ни какой-нибудь мелкий шушера, гопник, чтобы надо мной… Поняла? — Никакого ствола после него не осталось, — сказала она равнодушно. — Гонишь? — Больно надо. — Вот, блин! Где же мне достать пушку? Может быть у тебя есть кореша, кто мог бы продать? — Откуда. Я с такими не вожусь, — ответила она неуверенно. — Да, плохи мои дела! — сокрушенно вздохнул я и будто случайно положил ей руку на бедро. Она сделал вид, что не заметила этого. Бедро было твердое, будто панцирь черепахи. Рука моя, окончательно обнаглев, стала массировать ей ляжку. Оксана усмехнулась и сказала одобрительно: — А ты шустрый панишка! — Будешь тут, когда столько лет живой бабы не видел. А ты такая крутая. что аж слюнки текут, в натуре. Ты где квасишь? — В каком смысле? — В самом прямом. Где культурно отдыхаешь? В смыле — оттянуться и забыться. Душа жаждет праздника! Поняла? — В основном здесь, в ресторане, — она кивнула в сторону здания вокзала. — Ты завтра не в поздке? — Нет. Я сегодня только вернулась. — Заметано. Завтра в восемь ноль ноль я приглашаю тебя в ресторан. Зацелую допьяна, изомну, как цвет! Эх, дадим по газам! — Шустрила! — рассмеялась она, а глаза её стали многообещающими. — Я не против. У тебя человеческое-то имя есть? — Ах, да, — спохватился я. Вскочил и, галантно поклонившись, взял её руку и поцеловал. — Разрешите представиться, мадам! Жора. — Георгий что ли? — Нет. Егор. — Очень приятно было с тобой, Егор, познакомиться! — Она перехватила мою руку и так её жиманула, что я едва на эту самую не сел от неожиданности и боли. Ни хрена себе! Вот это девушка, да?! Кажется я слишком разухарился: Изомну, как цвет! Эта так изомнет, что имя свое забудешь. Определенно. Нет, не хотел бы я остаться с ней один на один в темной комнате. Последствия могут быть непредсказуемыми. — А ты ничего, Егор. Подходящий! — одробрительно проговорила она, усмехнувшись. А это означало, что я прошел испытание пыткой и зачислен в её ухажеры. И, глядя на нее, меня, вдруг, посетила такая шальная мысль, что моя интуиция прямо-таки задохнулась от восторга. А что если она и на этот раз окажется права? Хотелось бы в это верить. Домой я летел на крыльях удачи. Сегодня я заслужил праздничий ужин. Еще как заслужил!

Глава восьмая: Иванов. Потрясяющее известие.

Сто часов счастья. Разве этого мало? — всплыли в сознини строчки из известного стихотворения. Странно. Разве счастья может быть много? Глупость. Последнее время я буквально купаюсь в нем. А хочется еще, ещё и еще. Кошмар какой-то! Сережа, ты меня любишь? — спрашивает она, на французский манер катая во рту р. А у меня в груди твориться что-то такое, что готов тут лечь и умереть у её ног. Вот таким я стал с недавнего времени малохольным товарищем, в такие вот железные шоры взяла меня эта самая любовь. Влюбленный — явление уникальное и даже опасное для окружающих, так как невозможно предсказать его поведение. Он может стоически переносить адскую боль и заплакать от нечаянно брошенного грубого слова, может стремительно преодолевать огромные пространства, не ведая усталости, и бесконечно созерцать цветок ромашки, делая далеко идущие философские выводы. Часами без устали говорить, и не проронить ни единого слова до скончания дней своих. Он одинаково заряжен как на подвиг, так и на предательство. Здесь все зависит от побудительных мотивов и желания его возлюбленной. Ибо влюбленный сам себе не принадлежит. Влюбленный же следователь опасен вдвойне. Я бы даже сказал — социально опасен. Ему вверены судьбы многих людей, а он не хозяин даже собственной. Вот взять, к примеру, меня. А что вы улыбаетесь? Абсолютно не вижу никаких поводов для улыбок. Дело обстоит гораздо серьезнее, чем вы можете себе представить. Ага. Вот вы думаете, что я не совсем осознаю в какие жестокие игры мы ввязались? Прекрасно сознаю. Ну и что? Меня это даже не колышит. Думаете, не знаю, что наступила пора решительных действий, когда требуется концентрация всех жизненных ресурсов и мобилизация умстенных извилин? Знаю. Но вместо того, чтобы думать о деле, думаю о ней — своей возлюбленной. Вот сижу за столом, заваленном томами уголовного дела, и смотрю отсутствующим взглядом в пространство перед собой. И что же вы думаете я там вижу? Доказательства вины моих будущих обвиняемых? Как бы не так. Новые интересные версии по делу? Ничуть не бывало. А вижу я песчаный пляж, синее ласковое море и красивую белокурую девушку. Вот она смеется и машет мне рукой. Я улыбаюсь и машу ей в ответ. А теперь преставте себе эту картину и посмотрите на неё как бы со стороны. Сидит в кабинете великовозрастный дядя, облаченный в генеральский мундир, глупо улыбается и мажет привественно рукой. Представили? И что бы вы о таком господине подумали? Вряд ли что-нибудь для него утишительное. Верно? В кабинет ко мне врывается Рокотов. — Привет! Что у тебя с телефоном? С утра звоню, не могу дозвониться? — Здравствуй, Володя! А что у меня может быть с телефоном? По-моему, у меня с телефоном все в порядке. — Смотрю на телефон и вижу, что телефонная трубка, вместо того, чтобы лежать на своем месте, лежит на тарелке с вчерашней недоеденной пиццей . Вот вам ещё одно доказательство того, наколько сильно я контужен этой самой любовью. — Да, ты прав — с телефоном действительно того. Уборщица, наверное, — говорю смущенно, возвращая трубку на место. И до того мне хорошо от этой своей рассеянности и безалаберности, до того хорошо, что рот непроизвольно начинает растягивать идиотская улыбка. — Рокотов садится и долго сочувственно смотрит на меня, говорит: — Да я — ладно. До тебя Москва не может дозвониться. — А ей что от меня? — спрашиваю, продолжая улыбаться. — Ты знаешь, что завтра из Москвы вылетают киллеры, чтобы тебя убить? — Да ладно тебе, — отмахиваюсь я от этой новости. — В каком смысле? — недоуменно спрашивает Владимир. — Ничего у них не получится, — беспечно говорю я, будучи совершенно уверенным, что влюбленного невозможно убить, он, как Вечный жид, обречен скитаться по лабиринтам любви, отыскивая там все новые удивительные вещи, вроде симпатичной родинки за левым ухом возлюбленной. — Сережа, опомнись! — начинает заводится Рокотов. — Возьми себя в руки! Пойми, наконец, что если мафия пошла на крайние меры, значит — мы их здорово достали. И потом, откуда эта беспечность? Постепенно сказанное Володей начинает доходить до моего сознания и прочно им завладевать. Ни фига, блин, заявочки! Ну почему опять я?! Чем я вновь не угодил этой гидре — нашей доморощенной мафии?! У неё что, нет других клиентов? Как, блин, привяжется к одному, так и долбит, долбит. Я ведь не железный, верно? У меня и нервы и все прочее имеются. Новость была действительно потрясающей! Да, но откуда в Москве узнали про киллеров?! — А этой информации можно верить? Может быть просто — хотят взять на испуг? — Нет, информация самая достоверная. Ее раздобыл Андрюша Говоров. — Рокотов улыбнулся. — У тебя, Сережа, будет достойный приемник. Классно парнишка работает! — Да, — согласился я. — Я его ещё не видел, а он уже, можно сказать, спас мне жизнь. Но как ему удалось это узнать? — Он звербовал зятя Танина Вениамина Архангельского. Тот понаставил в доме микрофонов и теперь переодически слушает разговоры тестя. Слышал и его разговор с киллерами. — Молодцы! Известно каким рейсом прилетают киллеры? — Нет. Но у нас есть их приметы. Вычислить их из толпы не представит большого труда. — И все же, отчего наши оппоненты пошли на крайнее средство? — Скорее всего, после встречи Леонтьева с Поляковым. Тот его просветил, что от тебя возможно избавиться только одним способом. — Скорее, что так. Поляков — мой постоянный оппонент. Даже находясь там, пытается меня достать. Вот почему мне до сих пор не позвонил Леоньев, соблазнявший меня высокооплачиваемой работой, и его подруга Верхорученко, пытавшаяся меня совратить. Все говорит за то, что именно Антон Сергеевич посоветовал им от меня избавиться. Тем более, он прекрасно знал, кто такая Светлана, что по её милости он и угодил в места не столь отдаленные. — Все это так. Но что нам делать? Ведь приезд киллеров спутывает все наши планы. Если мы их арестуем, то это сразу же станет известно Москве, и вся наша тщательно подготовленная операция по приему правителя Всея Сибири Кудрявцева, разом рухнет. Кроме того, они могут понять, что в их системе произошла утечка информации и вычислить её источника. А если возьмут Архангельского, то возьмут и Говорова. Ставить их под удар мы не имеем права. — Очень логично. Очень, — кивнул я. — Из твоих рассуждений я понял лишь одно — ради сохранения многого мне потребуется пожертвовать собой. Спасибо, дружище, за оказанную честь. Я готов. Надеюсь, что заботы о моих детях ты возьмешь на себя? — Не говори глупости! — рассердился Рокотов. — Твой черный юмор здесь неуместен. — Не понял?! Что же ты предлагаешь? — Я предлагаю — хорошенько все обдумать. — Ах да, извини, совсем забыл, что у тебя с этим делом всгда была большая напряженка. — Вот именно. Так что думай, умник. — А что тут думать. Умереть мне все-таки придется. Иной альтернативы у меня просто нет. Рокотов не выдержал и очень отвественно грохнул по столу кулаком, прокричал: — Слушай, прекрати хулиганить! Нашел, понимаешь, время и место шутки шутить! — А для этого, Вова, места не выбирают. Но только я совершенно серьезно. Ведь умер же однажды Андрей Говоров — и ничего, очень даже прекрасно себя чувствует. — Ты в этом смысле, — пробормотал Рокотов, остывая и избегая встречаться со мной взглядом. Ему было неловко за свой срыв. Я редко видел, чтобы он срывался. Впрочем, ничего удивительного в этом нет. С такой работой и железные нервы могут поистрепаться. Ага. — А ты думал, что я решил добровольно стать жертвой мафии?! Ну ты, блин, даешь! То, что у тебя, господин полковник, с головкой не все в порядке, я давно знал, но никак не предполагал, что до такой степени. — Ну, замолол, — добродушно проговорил Рокотов. — Ты дело говори. — А я — дело. Кто как ни я, твой лучший друг, о тебе позаботиться, скажет тебе правду-матку в глаза, какою бы горькой она не была. — Как ты себе все это представляешь? — В смысле твоего психического и нравственного выздоровления? — Да пошел ты, — беззлобно огрызнулся Владимир. — Каким образом ты собираешься инсценировать свою смерть. — Ах, ты об этом… В этом деле я очень расчитываю на поддержку друзей. Значица так… Слушай сюда. В аэропорту твои ребята внимательно следят за встречей заезжих киллеров с представителями местных мафиозных структур. Желательно — снимают эту незабываемую встречу на видеопленку или, на худой конец, на фотопленку. Затем препровождают их места квартирования киллеров и в последний момент берут их без шума и пыли. Наши криминалисты в это время снимают мой окровавленный труп и подъезже собственного дома. А утром газеты выходят с леденящими душу заголовками: Кровавый след мафии, Новое заказное убийство и тэдэ и тэпэ. А все вы в интервью будете говорить о том, каким я был прекрасным человеком и отличным семьянином. Какие у меня от двух предыдуших жен чудные дети. И как я мечтал жениться в третий раз, но вражеская пуля не позволила этому осуществиться. Ну как сюжет! Это тебе не какая-нибудь мыльная опера, а взят прямиком из недр окружающей нас действительности. — Да, сюжет, действительно, того. Впечатляет, — вынужден был согласится Рокотов. — Но только все это, на мой взгляд, вряд ли что даст. — Это ещё почему? — Даже если наши оппоненты поверят в твою смерть, то исчезновение киллеров не может пройти незамеченным. А это так или иначе будет означать — провал операции. — Я предвидел ваши возражения, господин полковник. На этот случай нами будут предприняты кое-какие меры. Кто поддерживает постоянную связь с Москвой и по чьей инициативе были направлены киллеры? — Леонтьев. Так ты хочешь и его? — Не совсем. Дело мне представляется примерно следующим образом. Твои парни берут этого сукиного сына под белы руки и доставляют в одну из твоих конспиративных квартир, где я, ты и Башутин, склоняем его к сотрудничеству. — Думаешь — получится? — с сомнением проговорил Рокотов. — Более чем. Уверен в этом. За то недолгое время, что довелось мне с ним общаться, я понял, что человек он грамотный, но весьма недалекий. Больше всего на свете любит себя и деньги, но себя — в первую очередь. Ради себя любимого, ради сохранения своей жизни, он вынужден будет пойти на сотрудничество. Кроме того, перед ним будет яркий пример такого сотрудничества — Башутин. После напродолжительной паузы Рокотов убеждено сказал: — Убедительно. Очень. После чего Леотьев должен будет сообщить в Москву, что дело сделано и все готово к приему высокого гостя. Так? — Вот именно. А Башутин это подтвердит. Вот такая любовь вытанцовывается. И такая необыкновенная легкость в мыслях у отдельных товарищей, кстати, ваших, Владимир Дмитриевич, товарищей. А вы — почему телефон молчит? Потому и молчит, — чтобы не мешал умственному процессу. — Ну ты и пижон! — рассмеялся Рокотов. — Есть малость, — согласился я. — Но для тебя сейчас главное — не обращать внимание и не зацикливаться на некоторых недостатках друга, а так организовать работу, чтобы все прошло без сучка и задоринки. Любой сбой может привести к непредсказуемым последствиям. — Это конечно, — подтвердил мою здравую мысль Рокотов кивком головы.

Глава девятая. Раскол.

Придя утром на работу Петр Эдуардович узнал печальную новость — ночью у себя на даче убит известный питербургский продприниматель и политик Буренков Владимир Васильевич. Потаев очень хорошо знал Буренкова и собирался поддерживать его на предстоящих выборах в Думу. Толковый был мужик. Умный. С деловой хваткой. Смерть Буренкова сильно расстроила Петра Эдуардовича, надолго выбила из колеи. Он прекрасно понимал, кто стоит за этим убийством. Прекрасно понимал. Этот грязный паук Сосновский начал открытую с ним войну. Что ж, война, так война. Он к ней готов. Рано или поздно это бы случилось. Все равно так долго не могло продолжаться. Референт сказала, что в приемной ждет Кирсанов, говорит, что у него срочное дело. — Пропусти, — распорядился Потаев. Через минуту в кабинете появился шеф службы безопасности фирмы. Петр Эдуардович с удовольствием рассматривал его сухую, подтянутую и молодцеватую фигуру. Нравился ему этот человек. Нравился своей немногословностью, отличным знанием дела. Ему не нужно было дважды повторять указание. Такому можно доверить все что угодно — не подведет. Кирсанов поздоровался, прошел к столу, сел. — Слушаю вас, Виталий Семенович. — Вы оказались правы, Петр Эдуардович, — сказал Кирсанов, будто продолжил только-что прерванный разговор. — В каком смысле? — не понял Потаев. — В отношениее этого парнишки Снегирева. Помните, вы давали мне задание его проверить? — Ну-ну, прекрасно помню. И что же вы установили? — заинтересовался олигарх. — Что он является ни тем, за кого себя выдает. — И как же это вам удалось? — Мы и раньше знали, что он проживает в Москве по подложному паспорту на имя Снегирева, а на самом деле является особо опасным рецидивистом Потаповым Виктором Игоревичем по кличке Аббат. Так вот, он не Потапов. — Почему вы пришли к подобному выводу? — Мы сличили отпечатки пальцев Потапова, находящееся в милицейской картотеке, с отпечатками пальцев этого парнишки и, как говорится, все стало ясно. — Как же вам удалось взять у него отпечатки пальцев?! — очень удивился Петр Эдуардович. — Это было как раз проще всего. Он обедает всегда в одном и том же кафе. Стоило лишь взять незаметно стакан, который он только-что держал. Гораздо труднее было проверить их по милицейской картотеке. Но и здесь у нас не было особых затруднений. — А кто же он такой? Кирсанов пожал плечами. — Трудно пока сказать с определенностью, но думаю, что он является агентом ФСБ. — Отчего вы так думаете? — Это видно по его тщательно разработанной легенде, организации побега из колонии вместе с известным криминальным авторитетом Афанасием Ступой по кличке Туча. Инсцинировкой убийства охранника и захвата заложника. Убийство охранника сразу ставило агента вне подозрений. А Ступа вводил его прямиком в систему Сосновского. — Логично. Но я знаю, что в ФСБ много людей Сосновского. — Это говорит лишь о том, что те, кто отвечает за операцию, учли это обстоятельство. — И что же Снегирев? За ним следят люди Сосновского? — Я пока не знаю, чьи это люди, но слежка за ним ведется по всем правилам. Но парнишка действительно очень талантливый и, когда это ему необходимо, ловко освобождается от хвоста. — Какого ещё хвоста? Ах да, в смысле хвоста. Понятно. — Снегирев иногда звонит из автомата по одному и тому же номеру. Нам удалось его записать. — Кому принадлежит телефон? — Некой Марии Ивановне Студенцовой, пенсионерке. Всю жизнь проработала библиотекарем в районной библиотеке. Но полагаю, что это либо явочная квартира ФСБ, либо Студенцова является их связной. — Очень хорошо поработали, Виталий Семенович, Я вами доволен. — Ничего особенного, Петр Эдуардович. Работа, как работа. Обычная. А что делать с этим парнишкой? — Пока-что следить за каждым его шагом. И, естественно, — за людьми Сосновского. Нам необходимо проникнуть в планы этого черного карлика. Понятно? — Понятно. — Кирсанов встал. — Мне можно идти? — Да, пожалуйста, Виталий Сергеевич. — Потаев и встал и пожал на прощание руку Кирсанова. Оставшись один, Потаев глубоко задумался. Если этот Снегирев, как утверждает Кирсанов, агент ФСБ, а он, Потаев, склонен думать, что так оно и есть, то почему пришел за защитой к нему? Не уверен, что ФСБ способно его защитить от Сосновского? Вполне вероятно, что так. Здесь многое неясно. Отчего, к примеру, Снегирев расстроил сделку фирмы Танина с кампанией Боинг и, наборот, заинтересован, чтобы её заключила одна из компаний Потаева? Ведь на такое Снегирев не мог пойти без ведома своего руководства? Не мог. Интересная получается арифметика! Выходит, что та часть ФСБ, которая стоит за этим парнем, ему, Потаеву, доверяет и поддерживает в борьбе с Сосновским? Выходит, что так. Потаев был уверен, что и в других правоохранительных органах найдется часть людей, и немалая, которая готова оказать ему поддержку. Вот если бы объеденить их усилия, то… Н-да. Но вот как это сделать? Слишком сложная арифметика. Петр Эдуардович давно понял, что произошел раскол страны на два вражлдующих лагеря: на тех, кто желал добра России и тех, кто стремился всеми правдами и неправдами урвать от неё побольше кусок для себя. И произошло это не сейчас и даже не с началом перестройки. Нет. Как любил говорить её вдохновитель и организатор, процесс пошел гораздо раньше. Работая в Министерстве черной металлургии Потаев видел, как много в стране истинно толковых, грамотных руководителей, инициативу которых тормозили спускаемые сверху глупые директивы. Вот почему он ратовал за коренную реформу в народном хозяйстве и внедрение рыночных отношений в экономике. Это бы способствовало появлению новых Строгановых, Морозовых, Третьяковых. Страна бы получила новых рачительных хозяев, способствующих процветанию страны. К сожалению, к её руководству, а в особенности — к руководству партией все больше приходили политические трескуны, выскочки, подхалимы и лизоблюды, единственным стремлением которых было — стремление побыстрее добраться до кормушки. Чтобы обеспечить себе карьеру они были готовы продать отца и мать. Потаев до сих пор не может без стыда вспоминать все эти панегирики стареющим генсекам. А эти бравые ребята с хорошо поставленными голосами, славившие на партийных форумах партию и лично… Тьфу! Противно даже вспоминать. А ведь все это кто-то режиссировал? Было у таких за душой что-то святое? То-то и оно. Именно такие, добравшись до власти, и развалили некогда могучую державу, принимая глупые, а, порой, просто преступные законы, вроде отмены показателя снижения себестоимости продукции. И именно они с началом перестройки первыми почувствовали, что пришло их время и толпами бросились осваивать рынок, не брезгуя никакими методами. Грянувшая амнистия выпустила на волю крупных спекулянтов, взяточников и казнокрадом. Объединившись с вчерашними партийными и комсомольскими лидерами, они принялись рвать страну на части, пустили с молотка. Она стремительно катилась к пропасти. К счастью, грозящую ей опасность, понял не один только Потаев, но и многие бывшие руководители. Да, они зачастую использовали те же методы, что и сосновские, — иначе было нельзя, иначе бы невозможно было выстоять в конкурентной борьбе. Главное — во имя чего это делалось. Но, кажется, Сосновский и компания, догадались о грозящей им опасности со стороны Потаева и других и начали войну. От её исхода многое зависит — станет ли Россия на путь экономического возрождения и процветания, займет ли в мире подобающее ей место великой державы или превратиться в мировую свалку, а её граждане будут обречены на вымирание. Потаев прекрасно сознавал насколько сильны и опасны сосновские, насколько они развратили общество, разложили государственный аппарат. Для многих чиновников получение взятки — стало нормой поведения, основным источником существования. У сосновских свои люди в администрации президента, в правительстве и правоохранительных органах. Поэтому результаты борьбы с ними трудно даже предвидеть, а тем более — предсказать. Все может случиться. Но эту борьбу, когда никогда, а начинать надо. Хорошо бы заручиться поддержкой ФСБ и других правоохранительных органов. Тогда бы их шансы заметно выросли. Тогда бы была совсем другая арифметика. Петр Эдуардович встал, подошел к окну и долго смотрел на многолюдную столицу, обуреваемый сомнениями.

Часть вторая. Все только начинается.

Глава первая. Беркутов. Новые знакомые.

Ночью мне, как всегда, снилась всякая чухня, будто какие-то бандиты вновь украли у меня Светлану. И я гонялся за ними по всей стране. В конце-концов мне удалось вырвать её из их кровожадных лап. После чего, они стали гоняться уже за нами и настигли у того самого горного обрыва, где я, обуреваемый радостью, орал, рискуя порвать к шутам голосовые связки: Свобода-а! Тут-то бандиты нас и прищучили, намериваясь объяснить нам, что такое свобода, и кто её как понимает. Впереди нас были бородатые хмурые мужики с направленными на нас автоматами, за спиной — обрыв, прыгать с которого бы не рискнул и сумасшедший. Ситуация казалась тупиковой. Нетрудно было догадаться, чем бы она закончилась, если бы я в этот момент не проснулся. Не обнаружив рядом Светланы, я сильно перетрусил. Сон будто ветром сдуло. Вскочил и хотел уж было кричать благим матом, как услышал доносившеейся с кухни бренчание чего-то металлического. Слава Богу, дома! И я вприпрыжку побежал на кухню. Там вкусно пахло жаренным мясом. Светлана в халате стояла у плиты. На сковородке шкворчал мой любимый бифштекс с яйцом. — Привет, красавица! — Доброе утро, Димочка! — пропела она, оборачиваясь и подставляя щеку для поцелуя. — А я не стала тебя будить. Хотела, чтобы ты ещё немножко поспал. Ты вчера вечером выглядел таким усталым. — Ни фига себе — усталым! — очень я удивился, целуя её. — А что тогда для тебя означает — не усталый? — Ты, Дима, совершенно испорченный тип. У тебя одно на уме, как в том анекдоте про солдата. А я на что не смотрю, все о ней думаю. — Это лишь свидетельствует о моем физическом и нравственном здоровье, мадам. — Ладно, иди умывайся. Тебя все равно невозможно переговорить. Плотно позавтракав, позвонил Дронову. — Юра, привет! Ты раздобыл фотографию Паршиной? — Да. А для чего она тебе понадобилась? — Боюсь говорить, чтобы не сглазить. Возьми ещё несколько фотографий похожих дамочек, протокол опознания и дуй ко мне. — Но для этого мне нужно заехать в ваше управление. — Хорошо. Через двадцать минут встречаемся там. Вышел из дома, запрыгнул в Мутанта и помчался в управление. Ах да, я же ещё не объяснил для чего мне понадобилась фотография Оксаны Паршиной — этого гренадера в юбке. Помните, — когда я с повышенным вниманием рассматривал её атлетическую фигуру и, не веря глазам своим, пытался детально ощупать, в мою светлую голову случайно забрела шальная мысль, от которой моя интуиция едва громко не расхохоталась от радостного возбуждения? Помните? Так вот, подумал я тогда об убийстве воровского авторитета дяди Сережи Мартынова по кличке Крот в мужском туалете ночного казино Черный кот. Парни искали убийцу среди сильной половины человечества. Но, увы, на его след так и не вышли. А что если убийцей была женщина, хотя бы это же гренадерша?! Если в баре была Паршина, то кто-нибудь из работников казино не мог не обратить внимания на её великолепный рост и не менее великолепную фигуру. Вот почему мне срочно понадобилась её фотография. Через час мы с Юрой Дроновым были уже у дверей казино. Но они оказались запертыми. Что и можно было ожидать. Тот кто бодрствует ночью, утром обычно спит и видит сны. Но отступать было не в моих правилах. И я принялся что было мочи тарабанить в дверь. Видя, что должного эффекта это не приносит, мне стал помогать Юра ногами. Наконец, за дверью раздался старческий голос: — Кто там? — Фининспектор! — прокричал я. — Открывайте! — Это был проверенный метод. Люди могли не открыть работнику милиции, не поверив в искренность говорившего, но фининспектор у них пользовался особым доверием. Это пахнувшее нафталином слово открывало любые двери. Вот и сейчас, заскрепел засов и дверь открылась, появилась удивленная и глупая физиономия сторожа — старика лет семидесяти. — Вам чего? — спросил он. Я оттеснил его плечем и проник внутрь. — Привет, отец! Как поживаешь? — А? Сторож был к тому же глух, как пень. — Как поживаешь, спрашиваю?! — прокричал я, наклонившись к его уху. — А что мне сделается. Живу — хлеб жую. — Как твоя старуха? Все так же распускает руки? — Так я её, почитай, пятый год, как схоронил. — Жаль, славная была женщина. — А? — Чтоб ты провалился, старый глухарь?! — вздохнул я. — А? — Проехали! — Куда ехали? — Уже приехали. — Я достал служебное удостоверение, показал сторожу. — Из милиции мы, отец. Понял? — Как не понять. — В это время он увидел и узнал Дронова, разулыбался. — А вы никак нашли убийцу? — Ищем, Василий Богданович, — прокричал Дронов. — А-а… Не нашли, стало быть, — разочарованно проговорил сторож. После того, как Юрий пригласил понятых, я запонил протокол опознания по фотографии, развернул, предъявив сторожу три фотографии. Он вразу же ткнул пальцем в фотографию Паршиной и уверенно сказал: — Вот эту вот я видел в нас в казино. — Она ваша постоянная клиентка? — спросил Дронов. — Нет. Я видел её один, а может — два раза. — А не видели ли вы её в ночь убийства? Сторож на мгновение задумался, затем все также уверенно сказал: — Точно! Тогда это и было. — А почему вы её запомнили, Василий Богданович? — спросил Дронов, — Ну как же мне её не запомнить! — отчего-то возмутился старик. — Она ж последняя выходила. Я уже дверь закрыл, а тут она идет. Я ещё ей сказал, — опаздываешь, мол, милая. А она меня матом. Как такую не запомнить. — А во что она была одета? — Во что одета? — переспросил сторож. — Подождите, дайте подумать… Ага! Вспомнил! На ней была коричневая кожаная куртка и короткая юбка из этой… Как ее? Ну, что сейчас вся молодежь носит. — Джинсовая? — Вот-вот, она самая. — Когда она ушла из бара? — Аккурат в семь часов. — А почему вы в прошлый раз о ней не вспомнили? — От крика голос у Дронова стал уже садится. — А я так понял, что вас интересовали мущины. Потому и не вспомнил. Я записал в протоколе: Свидетель Кушнаренко В.Б. указал на фотографию под номеро 3, на которой изображена гр-ка Паршина Оксана Петровна, и пояснил, что видел её в ночь убийства в мужском туалете их казино гр-на Мартынова Сергея Сергеевича. Он хорошо её запомнил потому, что гр. Паршина О.П. покидала казино последней в семь часов утра, когда он уже закрыл двери, а на его замечание о том, что запаздывает, ответила нецензурной бранью. Одета Паршина была в коричневую кожаную куртку и короткую джинсовую юбку. Когда мы вышли из казино, я, распираемый изнутри гордостью за себя, речитативом продекламировал что-то из уличного фольклора: — Вот тут она ему и сказала: Ты за мной, мальчик, не гонись! — У меня нет слов, — развел руками Дронов. — Титан! В это время в моем кармане заверещал сотовый телефон. — Слушаю! — Здравствуй, Дмитрий Константинович! — услышал я голос шефа. — Здравствуйте, Владимир Дмитриевич! — Ты где находишься? — голос Рокотова был недовольным, даже сердитым. Я, готовя ему убойный сюрприз (вдруг, получится), сознательно умолчал о своих тайных помыслах и далеко идущих планах. — Только-что вышел из казино Черный кот, товарищ полковник. И, не поверите, как раз вспомнил о вас. Что это, думаю, шеф мной не интересуется? Неужто забыл раба Божьего Дмитрия? К добру ли это? — А что ты там делал? — Ничего особенно, — ответил небрежным тоном. — Правда, если не считать раскрытого убийства. — Врешь поди! — оторопело, как простой российский обыватель, проговорил большой милицейский чмн. — Да чтоб мне провалиться на месте, товарищ полковник! Отчего такое недоверие к своим подчиненным?! Вот и Дронов может подтвердить. — И он там? — А где ему ещё быть, когда вы сами его ко мне приписали. Тут где-то болтается, учится работе у настоящих ассов сыска. Ему это определенно полезно. — В таком случае, благодарю за службу! Порадовали! В два часа у меня совещание. Явка строго обязательна. Как поняли? — Вас понял. Конец связи.

Ровно в четырнадцать ноль ноль мы с Юрой Дроновым в составе всех прочих скромно сидели в кабинете шефа. Среди нас, мужиков, как Белоснежка среди гномов (не в смыле роста, а в смысле красоты), сидела новоиспеченная невеста Светлана Козицина. Что-то в ней определенно изменилось. Если прежде её прекрасные голубые глаза были бесстрастно холодны, как утрення звезда Венера. И когда они, пусть на мгновение, но удостаивали вас взглядом, то у вас возникало ощущение, что Светлана знает о вас больше вас самого. Теперь, согретые любовью, они работали в режиме солнца, одаривая теплом и светом окружающих. Такая Козицина мне положительно нравилась. И я понял, что прежде она лишь притворялась букой. На самом же дела она вот такая — сегодняшняя, то только долго и ловко это скрывала. Через пятнадцать минут, после моего краткого сообщения, мы с Юрой выступали уже в роли триумфаторов. Больше всех нашей удаче радовался естественно Сережа Колесов. Он так наивно и влюбленно смотрел на меня, так гордился дружбой со мной, так улыбался, что очень походил на Бумбараша в одноименном фильме. Скажи ему сейчас шеф отдать за меня жизнь, — отдал бы, не задумываясь, и ещё благодарил за оказанную честь. Определенно. Нет, счастливый я все же человек! Здорово мне повезло на друзей. Таких парней, как Сережа Колесов и Юра Дронов сейчас днем с огнем не сыщишь. А какая у меня Светлана?! Здесь вообще говорить нечего — сплошной атас! Иногда, в редкие минуты откровения, я спрашиваю себя: А достоин ли я всего этого? За какие такие заслуги привалило ко мне это счастье? И почти всегда отвечаю: Нет, пока я этого не достоин. Все это мне, дураку, само с неба упало. Но я обязательно постараюсь быть того, этого. Обязательно! Клянусь здоровьем моих злейших врагов — каждого по отдельности и всех скопом!. От очень отвественных размышлений меня оторвал вопрос Вадима Сидельникова. Он не утерпел и тоже сюда прихромал. Видно, помогли водочные компрессы. И теперь, сжигаемый белой завистью, спросил: — Но как тебе в голову пришла мысль, что убийство совершила женщина? — Да так как-то… Я действовал, так сказать, от обратного. Если, подумал, Сидельников, Колесов и Дронов считают, что убийство совершил мужчина, значит его обязательно совершила женщина. Вот примерно так обстояло дело, товарищ майор. Что вас ещё интересует? Все разулыбались. Сидельников, Колесов и Дронов улыбались вместе со всеми. А потом шеф так шархнул нам по мозгам новостью, что всем сразу стало не до улыбок. — Завтра из Москвы к нам прилетают киллеры для убийства Иванова, — сказал он. После этого последовала сцена, очень напоминающая последню сцену из Ривизора. Те же вытянутые лица, те же шальные глаза. Лишь Светлана Козицина, уже вероятно знавшая эту новость, сохранила свой прежний безупречный вид. — А откуда это стало известно? — первым опомнился и обрел способность говорить Сидельников. — Андрей Говоров сообщил из Москвы. И я с Юрой сразу отошли на второй план. Теперь все принялись восторгаться и гордиться Говоровым. Но я был не в претензии. Главное — было бы кем гордиться. Верно? — Нам нужно основательно подготовиться к их встрече, — сказал Рокотов.
Вечером вместе со мной в ресторан пошли Юра Дронов, Сережа Колесов и наш малыш Рома Шилов. Прикрытием я был доволен. Юра с Малышом вдвоем способны поставить на уши все мужское население этого большого зала. Определенно. Они заняли столик недалеко от выхода. Я же заказал столик у окна и стал ждать свою гренадершу у ресторана. Я был почти уверен, что сегодня вечером мы не будем скучать в одиночестве. Оксана, как и подобает женщине, опаздала на десять минут. На ней была та же коричневая куртка, о которой говорил сторож казино Черный кот. Это была даже не куртка, а модная женская кофточка из тонкого лайка. Но все равно, в ней она походила на комиссара из Оптимистической трагедии в исполнении актрисы Володиной, с той лишь разницей, что если у комиссара была длинная юбка до пят, то у этой — короткая до немогу, открывавшая прямые и сильные, как у Орловского рысака ноги. Черт возьми! А она была очень даже ничего, как сейчас принято говорить, — сексопильная. — Привет! — сказала она, улыбаясь в тридцать два зуба. — Давно ждешь? — С утра занял очередь. — Развел руками, восхищенно проговорил: — Ну ты, блин, вооще! Картина Д,Ампенцо, в натуре! Она рассмеялась, довольная произведенным эффектом. Мы прошли в ресторан и сели за столик. Оксана окликнула проходившую мимо миловидную официантку. — Валюша, привет! Слушай, обслужи нас по быстрому. Та стрельнула на меня заинтересованными глазками и на её щеках вспыхнули симпатичные ямочки. По всему, я был в её вкусе. — Что будете заказывать, молодой человек? — глаза у официантки стали блудливыми и многообещающими. Видно, гренадершу она не считала соперницей. Но у меня были другие планы. — Молодой человек желает все! — сказал я вдохновенно. — Но он вынужден считаться с желанием своей невесты. Что ты желаешь, дорогая? Лицо официантки выразило растерянность. — Невесты, — пробормотала она. — Поздравляю. Оксана! А что ты мне раньше не говорила, что у тебя жених? — Я сама об этом только-что узнала, — рассмеялась та. — Принеси нам, Валюша, как обычно. — По всему, Оксана здесь была завсегдатаем. — Хорошо, — ответила Валюша и убежала. — А ты ничего, — сказала Оксана одобрительно. — Смешной. — Я не смешной, а остроумный, — уточнил. — Ну да, я это и хотела сказать. А я смотрел на неё и невольно представил, как она хладнокровно убивает Мартынова. Неужели же вот эта молодая и довольно симпатичная женщина способна на такое? И видел — способна. Еще как способна. В глубине её глаз, как в тихом омуте, было что-то тяжелое и темное. — Что ты так на меня смотришь? — спросила она. — Как? — Да так как-то. Странно. — Ты бы с мое на карантине посидела, ещё не так бы смотрела. — И сколько сидел? — Все мои, — ответил уклончиво. — И за что? — За большой интерес, — нехорошо усмехнулся. — И давай, Оксана, кончай базар. Мне от ментовских вопросов тошно. Ты лучше расскажи, как скорешилась с Серегой? Он ведь по бабам был не большой мастак. — Как, как, да вот также, как с тобой, — неохотно ответила Оксана. — Пригласил в кабак. Тары-бары. Не успели опомниться, как оказались в постели. Но ты прав — в любви он так себе. Слабак! С твоим-то здоровьем тебе нужен Ахилл, никак не меньше, — с тоской подумал я. В это время появилась официантка Валюша с подносом в руках и принялась выставлять на стол: мясные салаты, студень, жаренную говядину с картофелем фри. Оксана не была гурманом. Вкусы самые обычные. В довершение Валюша выставила на стол бутылку водки Смирнофъ. Гулять так гулять! Я наполнил рюмки. — Давай, Оксана, выпьем за удачное знакомство и за не менее удачное его продолжение! — Давай, — сказала она и, взяв рюмку, вылила содержимое в рот, даже не поморщившись, будто это была минералка. Вот что значит опыт и постоянные тренировки! Я, не мешкая, последовал её примеру. Импортная смирновская несколько отдавала сивухой и ацетоном. Валюша определенно решила нагреть постоянную клиентку. — Слушай, Оксана, я где ты накачала мышцы до базальтовой твердости? — У нас здесь есть приличный тренажерный зал. У моей интуиции сразу встали торчком ушки. — Мне бы тоже надо серьезно заняться своим физическим воспитанием. Не порекомендуешь? — Хорошо, — кивнула она. — А где это? — Здесь неподалеку. В отряде ВОХР. Обана! Кажется, я оказался прав — у них этот спорткомплекс что-то вроде штаба. После третьей рюмки лицо гренадерши раскраснелось, губы влажно заблестели, а могучее тело потребовало мужской ласки. Я пригласил её на танец. Небольшой оркестр мучил какую-то робкую и насквозь сентиментальную мелодию, навивая ностальгию по утраченной молодости. Оксана, будто кузнечные меха, выдохнула: Ах! и плотно прижалась ко мне могучей грудью, упругим животом, базальтовыми бедрами. Даже трудно сказать, чем только она ко мне не прижалась. Такое впечатление, что каждый сантиметр моего тела спереди был покрыт её телом. Уф! Несмотря на то, я был защищен мощным энергетическим полем великой любви, но и его пробивало. Определенно. Я ведь не железный. И во мне все ещё сидит на стреме этот подлец бес и только и ждет своего часа. Я погладил её по холодному и твердому, как орудие пролетариата, бедру. — Жора, поцелуй меня! — прошептала она, тоном не терпящим возражений и, откинув голову, раскрыла свои порочные губы. И мне ничего иного не оставалось, как удовлетворить её просьбу. Ее губы, как две жирные пиявки намертво присосались к моим, быстро вобрали их внутрь своей полости и принялись делать там с ними такое… такое, что мой бес буквально зарычал от неистового желания. Я представил, как потешаются сейчас парни, наблюдая за нами. Это меня отрезвило и привело в чувство. Сконцентрировав в кулак всю волю, ценою неимоверных усилий, но таки оторвал свои губы. Они были онемевшими, будто побывали на сорокаградусном морозе. Поэтому, то, что я ими сказал, было весьма трудно понять. — Имевь вовесь! У мемя уве капавет. Но Оксана поняла и осталась очень довольна результатами испытаний. Когда мы вернулись к столу, то застали там рыжего субъекта примерно моего возраста, но только ещё более нахального. Он смотрел на нас откровенно бестыжим взглядом и паскудно ухмылялся. Его лицо показалось мне знакомым. Где же я видел эту харю раньше?… Нет, хоть, убей — не помню. Мы сели за стол. — Твой хахаль, что ли? — спросил я Оксану, кивнув на рыжего. — Знакомый, — ответила она. — Знакомые обычно здороваются. — А мы с ним сегодня уже виделись. Рыжий вперил в меня наглый взгляд, спросил, почти не разлепляя, тонких губ: — Это тебе что ли нужен ствол? Я неодобрительно посмотрел на Оксану. — Ты ему говорила? — Говорила. — Ну, мне нужен ствол. Можешь достать? — А ты случайно не мент? — нехорошо усмехнулся рыжий. В подобных ситауциях я взял за правило — говорить правду. Больше шансов, что в неё не поверят. — Случайно — мент. А что это ты, сучара, здесь мне пальцы гнешь?! Вот оформлю сейчас на нары на пятнадцать суток — тогда полыбишься, валет! — Да ладно тебе, — растерялся от моего напора рыжий. — Пошутил я. Я ж вижу, что ты свой. — Я таких своих до Москвы раком ставил! Понял ты, дешовка?! Рыжий совсем скис. Он никак не предполагал, что клиент окажется таким крутым. Жалко улыбаясь, обращаясь к Оксане, проговорил: — Горячий он у тебя! Та игриво мне подмигнула, рассмеялась и ответила: — Других не держим. Рыжий вновь обратился ко мне. Но теперь в его голосе звучало уважение. — Я тебе помогу достать пушку, но с одним условием. — Каким ещё условием? — Ты возьмешь меня в дело. Я громко рассмеялся. — А хо-хо не хо-хе, милейший? Чтобы я какого-то шныря, гопника брал на серьезное дело?! Будем считать, что ты неудачно пошутил. На скулах рыжего заходили желваки, глаза мстительно сузились. Он здорово обиделся. — Ты говори, да не того… не заговаривайся. Не знаешь с кем дело имеешь. Мы видели таких крутых. И тут я вспомнил где его видел. Он будто прямиком сошел с одного из фотороботов Башутина. Один к одному. Сиамский близнец, в натуре! — Так ты мне ещё угрожать, падла! — заорал я и дернулся было из-за стола, но был остановлен властным окриком Оксаны: — Егор, прекрати! Я плюхнулся обратно на стул, покрутил головой. — Ну и знакомые у тебя, Оксана! Где ты только таких находишь? Она повернулась к рыжему и строго сказала: — Что ты, Павел, крутишь? Ты дело говори. После довольно продолжительной паузы, Павел хмуро сказал: — Ладно, будет тебе ствол. Приходи завтра часов в девять вечера в вохровскую сауну. — Он встал из-за стола и не попрощавшись, что-то бормоча себе под нос (очевидно — матерился), удалился. — А ты что такой психованный? — спросила Оксана. Я пожал плечами. — А шут меня знает. Жизнь-паскуда нервы поистрепала. Эх, ма! Давай лучше накатим ещё по одной. Выпили. — А кто он такой? — Кто? Павел что ли? — Ну, да? — Наш проводник. Вот оно как. Мы искали банду в отряде ВОХР, а она тем временем спокойно проживала в службе проводников. — А он действительно может достать ствол? — Может. Он многое, что может, — закадочно усмехнулась она. — Пойдем потанцуем. Кажется, мне будет крайне трудно вырваться из её железных объятий. Но надо попробовать. Я посмотрел на часы и сказал озадаченно: — Извини, Оксана, но мне надо бежать. Ее лицо стало растерянным, разочарованным, даже обиженным. Подобного поворота событий она явно не ожидала. — А что ты тогда трепался?! — Я и сам ничего не знал. Папа неожиданно назначил сходняк. Я никак не могу на нем не быть. — А кто он такой? — заинтересованно спросила она. — Кто? — Ну, этот твой папа? — Матерый, скажу тебе, человечище, — ответил уклончиво. — А что они тебе не могли с оружием помочь, что ли? — Это дело — иключительно моя инициатива. Братки узнают — зарежут. Но иначе мне не вырваться из объятий нищеты. А что это ты, Оксаночка, такая любопытная? Уж не шестеркой ли в ментовке служишь? — Да пошел ты! — обиделась она. — Извини, лапонька! То была шутка. Дядя шутит. Тебя проводить? — Нет, я ещё посижу. — Ты завтра выходная? — Выходная. — Тогда завтра мы с тобой и сыграем на рояле в четыре руки. — Я показал на руках, как будем это делать. — Дурак! — рассмеялась она. Предложение пришлось ей явно по вкусу. — Где втретимся? — Приходи в спорткомплекс. Там и встетимся. — Понял. У матросов нет вопросов. — Я встал, поцеловал её в щеку и пошел расчитываться с официанткой. — А что, вы уже уходите? — спросила она меня, бросив взгляд на столик, за которым я оставил свою невесту. — Увы, срочный рейс на Нью-Йорк, — с сожалением развел я руками. — Но я ещё вернусь, Валюша. Ох, вернусь! — и ущипнул её за ляжку. — Какой вы шустрый! — рассмеялась она и закосила блудливым взглядом на то место у меня, куда в приличных домах смотреть не принято. Расплатившись с ней, я весь такой собой довольный, продефилировал мимо столика своих друзей, незаметно сделав им ручкой.

Глава вторая. Говоров. Новый плен.

Кажется, я накушался этого самого секса на несколько лет вперед. Но моей Психеи все было мало. Ей в этом деле было неведомо самоограничение и чувство меры. Будто до встречи со мной она лучшие годы провела в монашеской келье и вот, наконец-то, дорвалась до обожаемого предмета и в ней открылись такие каналы неги и сладострастия, от которых бы даже Казанова пришел в священный трепет. Да здравствует великий Эрот! Всепоглощающей страсти, дарующей внеземное блаженство, поем мы сладкозвучные песни, складываем велеречивые и вдохновынные оды! Нет краше смерти, чем смерть на ложе любви! — так очевидно думала Мая Павловна, сжимая меня в объятиях и содрогаясь алебастровым телом. А в перерывах между оргиями подводила под все это ещё и философскую базу. — Макс, — говорила она, ты не понимаешь женской души! Для женщины совсем не не важны — ни роскошь, ни богатство, ни благополучие, ни слава. Главное для неё — быть любимой и желанной. — Ты, Майя, совершенно права, — тут же соглашался я. — Поэтому предлагаю все это, — указывал на шикарные апартаменты, — отдать сиротскому дому. Нам с тобой и в шалаше будет весьма мило. — Тебе бы все шутки, — вздыхала она и нежно целовала меня в нос. Нет, я все больше убеждаюсь в правоте Ларошфуко, говорившего, что ум у большинства женщин служит не столько для укрепления их благоразумия, сколько для оправдания их безрассудств. День, когда я обрету свободу от её цепких и страстных объятий, будет воистину одним из самых светлых и значительных дней в моей ещё сравнительно молодой жизни. А что же станет с ней? Этот вопрос застает меня врасплох и повергает в уныние. Я начинаю ощущать себя этаким маленьким эгоистом-бякой, думающим только о себе. А может быть она и жила в тесной и затхлой келье унылой жизни, деля постель с ненавистным мужем. И только, встретив меня, познала, наконец, всю сладость жизни и радость бытия, впервые почувствовала себя женщиной. Все так, все так. И все же удрать от неё — моя самая заветная мечта. А что же мои олигархи? Почему молчат? Неужели я стал совсем им неинтересен? Не верю! Иначе бы их филеры не ходили за мной по пятам и не дежурили бы у моего дома. Подхожу к окну, чуть приоткрываю плотную штору, смотрю вниз. Вон он, голучбик, стоит, переминаясь, как иноходец в стойле, с ноги на ногу. Проклинает, наверное, меня почем зря. Моежет быть он был рожден для жизни мирной, для деревенской тишины, а вынужден добывать хлеб свой насущный такой сволочной работой. Все может быть. Дурачить филеров — стало для меня в последнее время одним из приятных развлечений. Но я уже не разыгрывал тех сложных спектаклей, как тот раз в метро. Нет. Делал все гораздо проще. Заходил, к примеру, в первый попавшийся магазин и сразу проходил в кабинет директора. Представлялся старшин научным сотрудником Института аутентических проблем спроса и предложения и его влияние на атавистические признаки подрастающего поколения и полчаса с умным видом морочил директору голову глупыми вопросами. А филер в это время метался по магазину и терял до тысячи нервных клеток в минуту. Затем, я благодарил директора за содержательный разговор, раскланивался и покидал магазин через служебный вход. Однако, пора на работу. Учитывая, что Танин не изменил ко мне отношения, все также смотрит нежно и ласково, все также таскает на все званные вечера и деловые тусовки, представляя, как восьмое чудо света, я понял, что Сосновский ему ничего обо мне не рассказал. И это странно. Ведь они же партнеры. Выходит, что Сосновский даже своим партнерам не доверяет. Если так дальше пойдет, он скоро себе перестанет доверять. Скорее бы. То, что я обратился за помощью Потаева моим непосредственным руководством одобрено. Мне дано задание — выяснить настроение Потаева и его взгляды на сотрудничество с органами в борьбе с Сосновским. Кстати, эту идею подсказал им ваш покорный слуга. Я давно уже понял, что справиться с сосновскими без помощи потаевых, мы не в состоянии. Экситус акта пробат (результат оправдывает действе). Оделся. Строго осмотрел себя в зеркале и остался доволен своей внешностью. Не красавец, но определенный шарм в этом типе есть. Факт. Вышел из дома и направился к стоянке своего шевроле. Что затем произошло, я поначалу даже не понял. Мои предплечья попали в сильные и надежные руки. Не успел я опомниться, как уже сидел на заднем сидении джипа Черроки, зажатый с двух сторон двумя современными Самсонами. И я понял, что вновь оказался в руках боевиков Сосновского. А ещё понял, что где-то допустил просчет. Иначе бы они не стали действовать подобным образом. И мне стало не то, что страшно, а как-то очень тоскливо. Мне надели на голову мешок и мы ехали в полном молчании далеко и долго. Когда же наконец меня вывели из машины и сдернули с головы мешок, то я увидел тот же красавец-особняк в окружении романтических берез и величественных елей. Все возращается на круги своя. Фата виам инвэниэнт ( от судьбы не уйдешь). Точно. Когда же меня ввели в знакомую комнату и я увидел перед собой все того же хомункулюса, то мне совсем стало весело жить. Но теперь я знал, кто передо мной. Спасибо Вени Архангельскому — просвятил. А был передо мной никто иной, как шеф службы безопасности Сосновского Алик Иванович Варданян, мужчина сорока пяти лет с зауряднейшей славянской внешностью и восточной фамилией. В прошлом — полковник КГБ. Но с реорганизацией госбезопасности ушел к Сосновскому и какое-то время был его консультантом, а затем возглавил службу безопасности. Это мне уже рассказал подполковник Долматов. При моем появлении лицо Варданяна лучезарно засветилось, будто у самовлюбленного Нарцисса при виде своего отражения. — Здравствуйте, Максим Казимирович! — раскрыл он руки, словно хотел объять необъятное. — Несказанно рад вновь вас видеть! Я счел за лучшее промолчать. — Отчего же вы молчите, — сделал обиженное лицо, подручный черного демона. — Так вежливые люди не поступают. — Хоминэм нон оди, сэд эюс вициа (не человека вижу, а его пороки), — холодно ответил я. — Да бросьте вы эти ваши штучки, — пренебрежительно махнул рукой Варданян и, указывая на стул, сказал: — Садитесь вот и рассказывайте — кто вы такой, в смысле — где служите, и что вам у нас нужно? — И сидеть я с вами, милостивый государь, не намерен, пока вы не объясните своего хамского поведения. — В таком случае, мы вас очень попросим, — елейно улыбнулся бывший полковник. Обратился к стоявшим за моей спиной боевиками: — Парни, помогите человеку. И в тот же миг мощным ударом я был сбит с ног. Затем те же сильные руки легко подняли меня и усадили на стул. — Спасибо! — поблагодарил боевиков Варданян. — А вы, Максим Казимирович, впредь будете разумнее. Поймите, наконец, бодаться, как тот бычок с дубом, архи глупо. Инициатива полностью в наших руках. И никто вам уже ни в состоянии помочь — ни Бог, ни царь и ни герой, если вы сами себе не поможите. И именно от вас и от вашей искренности зависит — в смысле, доживете ли вы до завтрашнего утра и будете дальше жить долго и счастливо, или… Надеюсь, вы меня понимаете? В голове моей все ещё шумело от полученной оплеухи, а в груди возбуждалась ярая злоба и ненависть к этому вицеполковнику госбезопасности, забывшему данную им когда-то присягу ради тугриков своего хозяина. — Да что вы говорите, милейший, — насмешло проговорил я. — Да у вас явная маниа грандиоза (мания величия). Вам, Алик Иванович, срочно лечиться надо. А то завтра уже может быть поздно. Неужели же вы, мелкий и грязный хомункулюс, двурушник и лакей, возомнили, что можете меня лишить того, чего меня ни один смертный лишить не может?! Нонсенс! После этого мне с вами вообще расхотелось разговаривать. Вы меня откровенно разочаровали. У вас мозги пеликана, а душонка гиены. Вы сами её дожрете от злобы и бессилия ещё при вашей жизни. И у вас больше не будет будущего, как нет его у вашего шефа, этого мерзкого паука, окутавшего липкой паутиной всю страну. Наверное зря я так себя вел. Наверное. Ну уж очень мне хотелось высказаться, сказать им все, что о них думаю, так как прекрасно понимал, что моя песенка, что называется, спета. В душе было лишь сожаление, что все так глупо заканчивается. Где же я все-таки допустил ошибку? Дряблое лицо Варданяна с большим мясистым носом после моей тронной речи пошло красными пятнами, взгляд маленьких глазок стал злым и колючим. Он вскочил и, перегнувшись через стол грузным телом, закричал: — Ты меня ещё учить, сопляк! А ну отвечай — кто твои руководители? Кто ты сам такой? Где работаешь? В ФСБ? В милиции? А ну отвечать, сука! — Параноик вы, Алик Иванович, — сочувственно проговорил я и рассмеялся. — А с параноиками я принципиально не разговариваю. Они, извините, не входят в круг моего общения. Я понял, что прокол произошел не по моей вине. Получился сбой в моей легенде. Где-то, что-то не учли её разработчики. И осознание этого ни то чтобы утешило, но как-то стало веселее обозревать мрачную действительность. Я рассмеялся и, презрительно глядя в глаза этому пигмею, возомнившему о себе невесть что, сказал: — И вообще, Алик Иванович, вы мне неприятны, даже отвратительны. От вас пахнет трупами и веет разложением. Мне представляется, что вы вместе со своим обожаемым и привлекательным боссом давно умерли. А то, что вытворяют ваши алчущие, ненасытные, жадные, гнусные, жестокие, плотоядные и жалкие оболочки — это ещё ни есть показатель вашей жизнедеятельности. И не дышите на меня, пожалуйста, смрадом могилы. Это в конце-концов просто неприлично! — Парни! — закричал, завизжал, затопал ногами Варданян, указуя на меня перстом. Боевиков не надо было долго уговаривать. Будто истосковавшиеся по человеческой крови цепные псы, они набросились на меня и основательно принялись за дело. Били долго и профессионально. Прерывались лишь для того, чтобы перекурить и задать ряд глупых вопросов. — Кто твои руководители?! — брызгал мне в лицо слюной главный палач. — Отвечай, сука! Но я молчал, так как все мое внимание в данный момент было сконцентрировано на простой и даже тривиальной мысли — как бы не закричать от терзавшей мое тело боли и не выказать тем самым этим подручным сатаны своей слабости. Теперь было ясно для чего Сосновский меня отпустил тогда. Он хотел с моей помощью выйти на моих руководителей. Но они лишь смогли установить, что я был внедрен к ним органами, но даже не знают — какими именно? Поэтому решили, что недостающие сведения я сам им предоставлю. И очень в этом ошиблись. Факт. И мое избиение возобновлялось. Сколько оно продолжалось, я не знаю, так как уже не в состоянии был объективно отражать в сознании действительнось, а тем более — фиксировать время. Мне это показалось вечностью. Моим усталым палачам — часом. А если бы на нас смотрел какой-нибудь обыватель — любитель полицейских и гангстерских боевиков, так для него время пролетело бы, как одно мгновение — настолько интересным и захватывающим было действие. Но в конце-концов боевики тоже люди и имеют право на усталость. Правда, слово — человек, к ним может быть применено с большой натяжкой. Разве-что лишь по внешнему антуражу. Но как бы там ни было, но бить меня перестали и после глупых угроз, как то — отчленить мне конечности, отрезать язык, выколоть глаза, меня отволокли в подвал и бросили на бетонный пол небольшой полутемной камеры, где пахло плесенью и отчего-то — квашенной капустой. А потом камера заполнилась совершенно жуткой какофонией звуков: выл ветер, страшно скрипела и хлопала дверь, заходился плачем ребенок, женщина умоляла о помощи и просила простить её, душераздерающе стенала истязаемая жертва и хохотал палач, безысходно выли профессиональные плакальщицы, оплакивая какого-то Виктора, свирепо лаяла собака и так далее и тому подобное. Рефреном звучала заунывная мелодия: И родные не узнают, где могилка моя. И я понял — начался второй этап моей обработки — психическая обработка. Но я знал наверное, что если не сойду от всего этого с ума, то ничего у них из этого не получится. Как сказал бы в данном случае майор милиции Дмитрий Беркутов: Дохлый номер! В гробу бы я их видел и непременно в белых тапочках! Факт. Я готов под этим собственноручно подписаться. А затем я отключился — уснул самым беспордонным образом. Видно, сказалась усталость.

Глава третья: Успешная операция.

Сергей Дубровин по кличке Дубняк и Валерий Духнов по кличке Духась принадлежали известной всей стране Брянской преступной группировке, специализирующейся на заказных убийствах политических деятелей, видных бизнесменов и главарей мафии. Об этой банде и милиция и ФСБ знали вот уже пять лет, практически с момента её возникновения. Но знать — одно, а доказать причастность членов банды к тому или иному убийству — совсем другое. Порой даже знали от агентов фамилии конкретных исполнителей, но доказать их виновность так и не смогли. Вот так чисто, подлецы, работали. За все время удалось привлечь к ответственности лишь двух человек — Николая Бондаря и Семена Заславского за убийство хозяина ночного бара Клубничка Илью Владимировича Герасименко. Вот и все успехи. Дубровин и Духнов в банде были на привилегированном положении. Они принадлежали, если можно так выразиться, к её аристократии. Да. Им заказывали убийства наиболее видных государственных мужей и главарей преступных сообществ. Тех и других они убивали одинаково успешно. Поэтому они ничуть не удивились, когда за ними из Москвы прибыл джип Тойота. Клиенту потребовались их услуги. Обычное дело. Удивились они, когда узнали, что должны убрать какого-то следователя в Новосибирске. Это понижало их рейтинг и они наверняка бы отказались, если бы не сумма гонорара в полста тысяч баксов. Сумма заставила их забыть о престиже. В обстановке строжайшей секретности они были доставлены к Танину, с которым и были обговорены все детали. Дубровин и Духнов всем видам оружия препочитали отчественный пистолет ТТ, как наиболее надежный и проверенный в деле. Договорились, что на месте их будут ждать два пристреленных ТТ с полным боекомплектом. Лететь они решили ночью, чтобы успеть за день отоспаться, а вечером приступить к делу. Но в самый последний момент у Дубровина случился приступ аппендицита. Так, сволота, скрутил, что ни дохнуть, ни это самое. И вместо того, чтобы лететь в Новосибирск, он прямиком полетел в больницу. Клиент переполошился, кипешь поднял, ногами засучил. Но Духнов его заверил, что такое плевое дело он и один сделает в лучшем виде. Танин слегка ещё поломался, но потом согласился. А что ему ещё оставалось, верно? Настроение у Духася было отменное. Теперь ни с кем баксами не надо делиться — все ему достанутся. Весь полет до Новосибирска он проспал сном младенца. Лишь сел в кресло, накатил на радостях грамм сто пятьдесят коньячка и тут же уснул. Разбудила его бортпроводница уже после посадки. Когда он вышел из самолета, то очень удивился. Ни хрена себе Сибирь, да? В Москве такой дубак, что он был вынужден одеть ветровку. А здесь хоть танец живота танцуй — до того клевая сволота погода. Ну. Раньше он в Сибири никогда не был. Думал, что здесь круглый год снег, а по улицам белые медведи ходят. Шутка. Впрочем, если честно, то шутка была недалека от истины. Войдя в здание аэропорта, Духнов остановился и внимательно огляделся. Чисто. Как спаниель за версту чует марихуану, так и он — ментов. К нему подошли двое крутых — морды упитанные, лосняться. Сколько он таких вот крутых перещелкал — пальцев на руках не хватит. — Вы — Духнов? — строго спросил один из них, сверля его глазками. Видно им точно нарисовали его портрет. Настроение у Валерия было веселое и он решил схомить, потешить душу. Сделал испуганное лицо и плаксиво прогнусавил: — Вы чё, дяденька, ко мне пристаете?! Чё я вам плохого сделал?! Я счас милицию позову. Но здесь, похоже, юмора вообще не понимали. Крутые стушевались, растеряно переглянулись меж собой и тот же строгий растерянно проговорил: — Извините! Ошиблись! — и хотели было уже слинять, но Духнов поймал строгого за пуговицу пиджака и, добродушно улыбаясь, проговорил: — Да ладно, мужики. Я — Духнов. Я. Брянский вольный стрелок — Валерий Духнов. Прошу любить и жаловать! Крутые снова переглянулись. Неодобрительно уставились на Валерия, будто он им давно слил в карты, а долг вернуть забыл. Строгий решил проявить бдительность, спросил: — А какая ваша кличка? — Магомет пади шах Сигизмунт Эрих Мария Ремарк ибн Хоттаб, — ответил он бодро. Но увидев перед собой постные физиономии, обреченно вздохнул. — Духась моя кличка, в натуре. — А почему вы один? Нам говорили, что с вами должен был прибыть ещё Дубровин. — Бандитская пуля, — сделал скорбное лицо Духнов. — Какая ещё пуля?! — оторопело проговорил строгий. — Бандитская. Срезала моего кореша Дубняка влет. Не пропеть теперь ему своей лебединой песни. А ведь он мечтал замочить самого президента. Но видно, не судьба. Первым понял, что Валерий попросту ваньку валяет приятель строгого. Спросил: — А если серьезно? — А если серьезно, то он слег с приступом аппендицита. Да вы не волнуйтесь, ребята, меня и одного для такого дела много. Срезать какого-то вшивого следователя — плевое дело. Вопрос с клиентом согласован. Можете проверить. — Это все ваши вещи, — кивнул строгий на дипломат в руках Духнова. — Да, — кивнул тот. — Контейнер с остальными вещами придет чуть позже. Веселое настроение было у киллера. Очень веселое. — Что ж, тогда пойдемте, — сказал строгий и они направились к выходу из аэропорта.

Самолет Ил-62 авиакампании Внуковские авиалинии прилетал в Новосибирск ранним утром. Возглавлял операцию по обезвреживанию московских киллеров сам полковник Рокотов. К ней, кроме сотрудников управления уголовного розыска, были привлечены самые опытные оперативники из райотделов. Встречу киллеров решено было снимать стационарной телекамерой аэропорта, установленной как раз напротив входа прилетавших пассажиров. Сложность операции была в том, что Рокотов не знал каким именно рейсом прилетят киллеры, поэтому было решено встречать каждый. Прямых самолетов из Москвы было три — утренний и два вечерних. Но были ещё транзитные. За двадцать минут до прилета ИЛ-62 оперативники заняли свои места. Рокотов сидел в кресле в правом крыле зала регистрации пссажиров и читал газету. По информации справочного рейс пребывал по расписанию. Через пятнацать минут у входа прилетавших пассажиров начала собираться небольшая толпа встречающих. Среди них были Беркутов, Дронов и Колесов. Диктор объявила: Граждане пассажиры! Произвел посадку самолет, прибывший рейсом 181 из Москвы. Вречающим, просьба пройти в правое крыло аэровокзала. И тут полковник увидел работников фирмы Законность Обушкова и Мотыля, встречавших в свое время Афанасия Ступу, и понял, что киллеры прилетели именно утренним рейсом. Это упрощало задачу. Заметили Обушкова и Мотыля и ребята. Владимир Дмитриевич свернул газету, встал, вышел из здания аэровокзала, сел в Волгу и по рации дал команду всем быть готовым к приему гостей. Стал ждать. Минут через двадцать появились Обушков и Мотыль. Но с ними был лишь один киллер — высокий и худой. Второго не было. Неужели киллеры решили лететь разными самолетами? Это бы сильно осложнило задачу. Подобный вариант планом полковника не был предусмотрен. Все трое сели в поджидавшее их такси. Осторожные черти, — подумал Рокотов. — Не рискнули приехать встречать на своих авто. Он сообщил дежурившим на трассе оперативным машинам номер такси. С тем, чтобы не заметили слежку, было решено, что вести машину с киллерами будут поочередно несколько машин. Из дверей аэровокзала вышли Беркутов, Колесов и Дронов. Подошли к Волге шефа сели на заднее сидение. — Почему киллер один? — спросил Рокотов. — Мы записали их разговор, товарищ полковник, — ответил Колесов. — Вот послушайте, — и включил магнитофон. Владимир Дмитриевич молча прослушал запись, усмехнулся. — Да он юморист. — При его профессии это просто возмутительно! — сказал Беркутов. — Ничего, этот юмор ещё выйдет ему боком. — Трогай, — сказал Рокотов шоферу. Форсированный мотор взревел и Волга рванулась с места. С трассы стали передавать, что ведут такси с киллером. Вот проехали город Обь… Вот уже на Станиславском жилмассиве… Проехали проспект Маркса… Миновали Коммунальный мост и выехали Красный проспект… Свенули на улицу Ленина. — Похоже, что они едут к гостинице Сибирь, — высказал предположение Дронов. Это было предусмотрено планом Рокотова. В каждой из основных гостиниц города: Новосибирск, Сибирь, Центральная и Обь были подготовлены полулюксы для дорогих гостей и дежурили по три оперативника. — Восьмой, восьмой, ответьте первому, — сказал полковник по рации. — Первый. Я восьмой. Слушаю вас, — тут же ответил старший наряда гостиницы Сибирь. — К вам едет клиент. Подготовтесь к приему. — Вас понял. Примем. Через полчаса Рокотов вместе с неразлучной троицей друзей сидели в кабинете директора гостиницы. Полковник обратился к Беркотову: — Дмитрий Константинович, пригласите старшего наряда. — Опять Беркутов, — недовольно проворчал тот, нехотя вставая и направляясь к двери. — Как чуть-что, так Беркутов! Пацана, блин, нашли! Колесов вон ни в одни штаны не влезает — его не трогают. Рокотов, глядя ему вслед, сокрушенно покачал головой. Горбатого могила исправит. Точно! Никакой дисциплины. Совсем разболтался. Минут через пять в дверь раздался деликатный стук. Она осторожно приоткрылась. Послышался заискивающий голос Берутова: — Разрешите! Ничего не понимая в происходящем, Рокотов громко сказал: — Да-да, входите. В кабинет вошел ухмыляющейся майор, а вслед за ним старший лейтенант Приставко. Но вид у него был… В народе о таких говорят — краше в гроб кладут. Точно. Лицо бледное. Щеки трясутся. Взгляд затравленный. Он тупо уставился на полковника, затем перевел взгляд на Колесова и Дронова, пошарил им по кабинету, явно надеясь увидеть ещё кого-то. Рокотов понял, что это опять какие-то штучки Беркутова. Никак не может человек без этого. — В чем дело товарищ старший лейтенант? — спросил Владимир Дмитриевич. — Товарищ полковник! — закричал Приставко. — Старший лейтенант Приставко по вашему приказанию… — Что вы кричите, старший лейтенант? — перебил его Рокотов. — Давайте поспокойнее. — Извините, товарищ полковник, — смутился тот. — Разрешите доложить — ваше приказание выполнено! — Какое ещё приказание? — Полить цветы в вестибюле. Рокотов почувствовал, как внутри у него закипает глухое раздражение. Черт знает, что такое! Совсем обнаглел, понимаешь! Миниатюры тут вздумал разыгрывать! Колесов с Дроновым едва сдерживались, чтобы не рассмеяться. Один лишь Беркутов стоял с серьезным и невозмутимым видом. — Что вам сказал этот… майор, товарищ старший лейтенант? — спросил Рокотов. Тот бросил быстрый взгляд на Беркутова, потупился. — Сказал, что меня вызывает сам министр МВД, — пробормотал он извиняющемся тоном. — Та-ак! Ясно. А что он вам ещё сказал? — Что министр очень недоволен, что цветы в вестибюле не политы. Что министр якобы сказал: Какой тут… — Приставко вновь бросил быстрый взгляд на Беркутова. Покраснел. — Я извиняюсь. — Ну, ну, смелее, — подбодрил его полковник. — Что министр сказал: Какой тут, мудак — старший наряда. Живо его ко мне. Вот. Рокотов перевел тяжелый взгляд на майора. — Послушайте, Дмитрий Константинович, когда вы прекратите ерничать и издеваться над людьми? Что вы мне тут, понимаете ли, устраиваете! Думаете — это смешно? Это не только не смешно, но и очень грустно! — Да все не так было, товарищ полковник, — возмутился Беркутов. — Во-первых, я говорил о цветах в холле, а не в вестибюле. И вообще много неточностей. — А-а! — раздраженно махнул на него рукой Рокотов. — Садитесь вон. Я лишаю вас слова. — Как хорошо быть генералом, — пробурчал майор, садясь. — Вы записали разговор между киллером и встречавшими его Обушковым и Мотылем в номере гостиницы? — спросил полковник Приставко. — Так точно! Я сейчас принесу магнитофон, — рванулся было к двери старший лейтенант. — Не надо, — остановил его Рокотов. — Вы можете пересказать этот разговор своими словами? — Так точно! — В таком случае, мы вас слушаем. Садитесь. Приставко сел и начал свой рассказ: — Когда они оказались в номере, то один из встречавших киллера сказал: Это фотография Иванова, а на обороте его адрес, Видно, передал киллеру фотографию. Тот спросил: Его охраняют? Тот же голос ответил: Да. Как правило, два человека. Оба провожают его до квартиры? — спросил киллер. Тот ответил: Нет. Один остается у подъезда, а другой провожает. Это упрощает задачу, — сказал киллер и спросил: — Когда будет инструмент? Как я понял, речь шла об оружие. Тот же мужчина ответил: В два часа его вам принесут. После этого встречавшие киллера попрощались с ним и ушли. — Что он делает сейчас? — спросил полковник. — Судя по храпу, спит, товарищ полковник. Рокотов обвел взглядом присутствующих. — Брать киллера будем после получения им пистолета. За операцию отвечает… Колесов. Сделаете это, когда киллер выйдет из номера на обед. Вряд ли он возьмет с собой пистолет. Так что, все должно быть нормально. — А сами вы, Владимир Дмитриевич? — спросил Сергей. — У меня другое задание, — усмехнулся полковник. — Мы с Ивановым будем склонять Леонтьева к сотрудничеству. — Что делать с киллером после его задержания? — спросил Колесов. — Доставите на допрос к Истомину. Тот будет ждать. — Рокотов встал. — Все. Я, пожалуй, пойду, — и направился к двери. Около нее, что-то вспомнив, обернулся, строго взглянул на Беркутова. — Если вы, майор, ещё что-нибудь подобное… То пеняйте на себя. Будете наказаны. Ясно? Но Беркутов ничего не ответил. — Вы почему молчите, майор? Беркутов разыграл на лице удивление и обиду. — Но вы ведь сами давеча лишили меня слова! Или я опять что-то придумываю?! Полковник покрутил головой, будто бык, прежде чем начать атаку на матадора, проговорил: — Я отменяю свой приказ. Вы поняли то, о чем я говорил? — В общих чертах, господин полковник. — Этого пока достаточно. Думаю, что детали вам объяснят ваши товарищи. Желаю успеха. До свидания! Едва за полковником захлопнулась дверь, как Сергей Колесов набросился на друга: — Ты что уже вообще?! Обнаглел! Совсем оборзел! Беркутов пожал плечами, усмехнулся и обратился к Дронову: — Заметь, Юра, стоит только его, — он кивнул на Сергея, — назначить начальником, то он сразу же становится не только невозможным, но даже несносным — начинает кричать, оскорблять. А если дать ему настоящую власть? Он же половину народонаселения упрячет в тюряги. Но на этот раз и Дронов Дмитрия не поддержал. Сказал с сожалением: — Напросишься ты когда-нибудь, Дима! Здорово напросишься! — Это точно, — вынужден был согласится Беркутов.

Киллера они вяли без всяких осложнений. Тот настолько был удивлен, что потерял дар речи. Вновь обрел его уже в машине и принялся материть весь белый свет, а ментов — в особенности. Словом, операция прошла успешно.

Глава четвертая. Иванов. Соглашение.

Учитывая, что Леонтьева всегда окружают телохранители, приглашение его на встречу, могло быть чревато непредсказуемыми последствиями. Можно было конечно вызвать его в прокуратуру. Но этот вариант нас не устраивал, так как в данном случае, ещё труднее было бы скрыть факт нашей с ним встречи. А афишировать её было ни в наших и ни в его интересах. После долгих раздумий, решили, что пригласить его должен будет Башутин. Лишь он мог сделать это тихо и незаметно. И теперь мы с Володей Рокотовым сидели на милицейской консперативной квартире и ждали Башутина с Леоньевым. Светлана готовила на кухне кофе для дорогих гостей. Рокотов посмотрел на наручные часы, сказал озабоченно: — Десять минут третьего. Что-то запаздывают. Не успел ещё смолкнуть звук его голоса, как в дверь позвонили. — Света! — окликнул я свою невесту. — Слышу, — отозвалась та и пошла открывать дверь. Послышалось щелкание замка, скрип открываемой двери и радостный голос Светланы: — Владислав Юрьевич! Вот приятная неожиданность! Здравствуйте! — Здравствуте, Светлана Анатольевна! — раздался растерянный голос Леотьева. — Но я, собственно, не совсем… Не совсем понимаю. Павел Владимирович, может быть объясните? — Все очень просто, Владислав Юрьевич, — ответил Башутин. — Светлана Анатольевна давно с нами сотрудничает. — Как! — удивленно воскликнул Леонтьев. — Светлана Анатольевна, это действительно так?! — Да, Владислав Юрьевич. — Ах, какая приятная неожиданность! Так значит у вас с Ивановым — это специальная операция?! — Вроде того, — ответила Светлана. — Какие вы молодцы! А я грешным делом думал — как же так, такая девушка и, вдруг, какой-то следователь! Последние его слова мне очень не понравились. — Да вы проходите в комнату, Владислав Юрьевич, — сказала Светлана. — Я уже и кофе приготовила. — Кофе — это хорошо. На радостях можно кое-че… — В этот момент Леонтьев увидел нас с Рокотовым и фраза застряла у него в горле, а лицо выразило растерянность, растерянность и ничего, кроме растерянности, стало жалким, несчастным и некрасивым. А самого обладателя столь несимпатичного лица обуял такой ужас, что он забыв все на свете и окончательно потеряв голову, дернулся было бежать куда подальше, но, натолкнувшись на крепкую грудь Башутина, окончательно сник, захныкал: — Что все это значит?! Я буду жаловаться! — Ба! Какие люди! — воскликнул я, вставая и, раскрыв объятия, пошел навстречу Леонтьеву. Сграбастал и принялся тискать, приговаривая. — Рад! Несказанно рад нашей встрече! Не чаял встретиться. Ждал, ждал вашего звонка. Не дождался. Решил вот сам, так сказать. Вы уж извиняйте, ежели что не так. — Ну зачем вы так, — жалобно промямлил несчастный Леонтьев. Нет, он не был героем. Ага. У мафии с кадрами явная напряженка. Точно. Брать подобное чмо на должность шефа службы безопасности — это вообще не надо головы иметь. — Не понял. Что — зачем, Владислав Юрьевич? — Зачем вы этот пошлый спектакль?! Зачем? — Ноги у Леонтьева уже отказывались выдерживать тяжесть грузного тела. Он едва доковылял до дивана и рухнул на него, как подкошенный. — Что вам от меня надо? — Мне?! — удивился я. — Собственно у меня все есть. Вот с Павлом Владимировичем Тонковым, а вернее, с бывшим капитаном спецназа Виктором Михайловичем Башутиным мы уже долго и плодотворно сотрудничаем. Он вам сам может это подтвердить. Успешно работаем мы и с вашим командующим первым, так сказать, рубежом обороны воровским авторитетом Афанасием Ефимовичем Ступой по кличке Туча. Через полчаса он сам вам сможет это засвидетельствовать под присягой. Если вы, Владислав Юрьевич, лелеете надежду на приглашенного вами из Москвы киллера, то можете сразу оставить её в этой комнате. Он уже арестован и препровожден куда следует. — Зачем же тогда все это? Когда вы все… Уже все знаете? — проговорил в отчаянии Леонтьев и, вдруг, заплакал, жалко, по-бабьи причитая: — Это все! Это конец!… Крах! Крах всему! Что же делать?! Что делать?! Светлана принесла с кухни стакан с водой, протянула его Леонтьеву, проговорила сочувственно: — Выпейте, Владислав Юрьевич, успокойтесь. — Спасибо, Светлана Анатольена, — благодарно проговорил Леонтьев, схватил стакан и принялся жадно пить воду, а зубы его дробно выстукивали о край стакана мелодию трусости и слюнтяйства. Тьфу ты! И глядя на него, мне вспомнился анекдот. Армянское радио спрашивают: Что такое — черт те что и сбоку бантик? Немного подумав, армянское радио отвечат: Обнаженный мужчина в профиль. Авторы анекдота все больше видели вот таких вот мужиков. Ага. Немного успокоившись, Леонтьев поднимает на меня заплаканные глаза, спрашивает: — Что же теперь со мной будет? — Это в большей степени зависит от вас самого, — многозназчительно говорю я. — Как это? — Я предлагаю вам сотрудничество, Владислав Юрьевич. И от того насколько успешным оно будет, многое зависит и в вашей дальнейшей судьбе. — Вы думаете, что это возможно? — с надеждой спрашивает Леонтьев. — Я не думаю, — я в этом уверен. — А что я должен буду делать? — Во-первых, рассказать все о вашей системе безопасности. — А что во-вторых? — Давайте начнем пока с этого. Леонтьев возвращает стакан Светлане. Достает носовой платок, вытерает им лицо. Глубоко вздыхает и покорно говорит: — Хорошо. Задавайте вопросы. Я постараюсь на них ответить. — Вы уж очень постарайтесь, любезный. Не вводите, тасазать, нас в искушение немедленно вас арестовать. От этого страшного слова Леонтьев вздрогнул, поспешно заверил меня: — Да-да, это конечно. Всем, чем могу, чем располагаю. А что вас, собственно, интересует? — Нас интересует все. — Это конечно. С чего же начать? — С самого начала, разумеется. Расскажите, как дошли до жизни такой. Каким образом стали шефом службы безопасности мафии. — Какой ещё мафии?! — сильно испугался Леонтьев. — Я как раз ничего такого. Просто деловой мир нуждается в охране. Вот меня и попросили, так сказать. Я встретил его слова скептической улыбкой. — Попросили заняться отстрелом работников прокуратуры, ФСБ, милиции? Так что ли? — Ну зачем же вы так, Сергей Иванович, — завилял взглядом Леонтьев. — Я ничего такого… Как пожно! — А я и не говорю, что это делали вы лично. Это делали другие по вашему заданию. Кстати, вас Поляков надоумил убрать меня? — Вы и это?… — промямлил он, готовый в новь расплакаться. — Да. Он. — Хватит! Надоело! — сказал я в сердцах. — Я вовсе не намерен тянуть из вас клещами каждое слово. Или вы все рассказываете, или я вас арестовываю к чертовой матери! — Хорошо, хорошо, я все, как на духу, — вновь заверил меня Леонтьев и начал свой рассказ…

Глава пятая: Говоров. Пора и честь знать.

Похоже, что я функтус оффицио (сделал свое дело), как тот мавр. Очень похоже. Скандал! Какой большой скандал! Я оказался в узком промежутке. Ведь я мог дать не то, что дал, что мне двалось ради шутки. Точно. Но здесь уж, как кому повезет. Мне не повезло. Жаль конечно. Но ничего не поделаешь — значит не судьба. Бывает. Бывает и хуже. Как говорится, — все потеряно, кроме чести. А этого я не отдам никаким сатрапам и палачам. Это единственное, что согревает душу и освещает сумерки бытия. Все, что имею, ношу с собой. Вот именно. И делиться этим ни с кем не собираюсь. Что ещё могут придумать эти выродки? Их методы примитивны, как палочка Коха, и тривиальны. Жестокость их произрастает из страха за собственную шкуру и от бессилия. И мне их откровенно жаль, ибо многие из них сами не ведают, что творят. Факт. И потом, что значит моя бренная жизнь по сравнению с вечностью? Краткий миг, вспышка метеорита. Но как же болит тело. Адская боль! Но это ничего, скоро уже. Скоро оно будет холодным и бесчувственным и к боли, и ко всему прочему, и навсегда успокоится где-нибудь под плакучими ивами, дав пищу червям, жукам и прочей живности. Таковы непреложные законы бытия, коловращение природы. Рано или поздно, но это случиться с каждым. Но если верить моей же теории, родившейся в колонии особого режима, то именно с этого момента и начинается собственно сама жизнь, как способ существования мыслящей энергии. До этого наше бренное тело является лишь повивальной бабкой новой зараждающейся жизни. И насколько успешными будут роды — зависит вся дальнейшая жизнь, а у неё нет временных пределов. Как сказал Паскаль: Величие человека тем и велико, что он сознает свое ничтожество. К этому я бы добавил — осознает ничтожество своего земного существования, так как оно ничто иное, как лишь придверие жизни, её нулевой цикл или уровень. Всякая же гордыня, спесь, чванство, жестокость — могут свидетльствать, что роды оказались не удавшимися. Только и всего. Но что это? Вроде выстрелы. Или это вновь возобновляются шумовые эффекты? Прислушиваюсь и явственно слышу автоматные очереди. Нет, это не динамик. Иначе бы здесь звучала целая канонада. Наверху что-то происходит. Может быть у моих палачей тренировки? Может быть. Товьсь! Целься! Пли! И мое молодое сильное тело, пронзенное жгучим свинцом, окровавленным падает на росную, духмяную траву. Красиво! Жаль только, что не оставил ничего после себя на этой веселой планете. Хорошо было бы иметь сейчас маленького сопливого киндера, который бы со временем повторил мои черты, мой характер. Это грело бы душу. Но, как говорится, — хомо пропонит, сэд дэус диспонит (человек предполагает, а Бог раполагает). Значит, так было решено Создателем. Кстати, что сейчас? Утро? День? Вечер? Я совершенно потерял счет веремни. Приложил ухо в двери, прислушался. Тишина. Тренировки окончены. Обретенные ими навыки очень скоро будут востребованы на практике. Но вот явственно услышал топот множества ног. Ближе, ближе. Лязг задвижки. Дверь распахивается и я вижу пятерых крепких парней в комуфляжной одежде и автоматами на груди. — Выходите! — говорит один из них. И это обращение на вы, наполняет мне сердце великой радостью. Прильпе язык к гортаню моему от увиденного. Неужели же Свобода может выглядеть столь прозаически?! Кто они — мои освободители? Кто бы они не были, но у них очень симпатичные лица, без всяких там изысков и признаков на интеллект. В них чувствуется надежность и уверенность, чего, порой, так не хватает нам — интеллектуалам. В сопровождении почетного эскорта поднимаюсь на первый этаж. В глаза бьет ослепительное солнце. Я невольно зажмуриваюсь, Да здравствует солнце, да скроется тьма! Когда вновь открываю глаза, то вижу следы недавнего сражения — выбиты многие стекла, в зале валяется несколько трупов боевиков. Среди них и мои недавние палачи. Но и в среде нападавших есть потери. В окно вижу, как парни грузят два трупа товарищей в микроавтобус. Есть среди них а раненные. Кто же все-таки они такие? Неужели ФСБ узнала о моем пленении и прислала для моего освобождения одну из спецгрупп? Возможно. Но только не очень похоже. Если бы это было так, то командир группы обязательно бы представился. Эти же себя не афишируют. Значит, есть, что скрывать. В таком случае — кто они? Бог мой! О чем это я?! Разве это сейчас столь важно? Главное — мне предоставлен шанс, выполнить то, чего я ещё не успел. А не успел я ещё очень и очень могое. Факт. А кто эти парни — очень скоро само-собой выясниться. Зачем бежать впереди телеги. Но как же, черти, здорово они надо мной потрудились — каждый шаг, каждое движение мне даются с великим трудом. Но физические страдания — это такой пустяк, что и говорить о них не стоит. Они проходящи и лишь побуждают к действию. Главное, что на душе у меня мир, согласие и любовь. — Садитесь в джип, — сказал мне один из парней, очевидно, старший, и указал рукой на джип Мицубиси. Я не стал себя уговаривать и с трудом, но взобрался в машину, сел на заднее сидение. Вскоре мои освободители закончили свое дело и расселись по машинам. Из окон великолепного особняка вырвались языки пламени. И я понял, что эти крутые ребята никакого отношения к спецслужбам не имеют. Только-что я был свидетелем очередной криминальной разборки. Может быть я и осбожден был совершенно случайно? Нет-нет, это не так. Они прибыли сюда именно затем, чтобы меня освободить. Это очевидно. И я наконец понял — кому они служат. Это Петр Эдуардович Потаев позаботился о моем освобождении. Точно. А через час я уже стоял в его огромном кабинете и смотрел на него, как агнец Божий, искупивший его грехи. Он вышел из-за стола, подошел, пожал мне руку и, сочувственно качая головой, проговорил: — Как же они вас! — Это называется — воспитанием чувств. Одно утешает, что все это у меня, очень на то надеюсь, в прошлом. — Надежда умирает последней, — глубокомысленно со значением сказал Потаев и усмехнулся. И эта его уусмешка мне откровенно не понравилась. Неужели и эти бить будут? Нет, вряд ли. Тогда незачем было везти меня сюда. У них наверняка есть свой, ни менее приличный, чем у Ссоновского, дом пыток где-нибудь на природе. — Ошибаетесь, Петр Эдуардович, надежда не умирает никогда, — ответил я вдохновенно. — Может быть, может быть, — задумчиво говорит олигарх. Возвращается за стол. Садится. Насмешливо смотрит на меня. — Извините, но как мне вас называть? Вы можете сказать ваше подлинное имя? Вот оно что. Оказывается, и люди Потаева не сидели сложа руки и навели кое-какие справки о герое, которого я до недавнего времени имел честь играть и довольно успешно. Что же мне сейчас делать? Ничего другое не остается, как сказать все начистоту. Возможно, это и будет тем самым мостом к нашему откровенному разговору и взаимопониманию. — Ипсо факто ( в силу очевидности) я сделаю это с большим удовольствием, Петр Эдуардович. Пусть магна эст вэритас, эт прэвалебит (сила правды восторжествует). Я такой же как и вы, — тэррэ филиус (сын земли) Русской Андрей Петрович Говоров. — Очень приятно вновь с вами познакомиться, Андрей Петрович. Надеюсь, что на этот раз вы говорите правду. На кого вы работаете? — Надеюсь, что разговор у нас приватный и останется сугубо между нами? — Конечно, — заверил меня олигарх. — В таком случае, думаю, не будет большой беды, если я нарушу данную мной присягу — я работаю на Федеральную службу безопасности. — Я так и предполагал, — проговорил Потаев, как давно для себя решенное. Неспеша достал из стола трубку, коробку с табаком. Набил трубку. Раскурил. — А отчего ФСБ заинтересовалось моей скромной персоной? — Исключительно из уважения к вам, Петр Эдуардович. Но олигарх явно не поверил в мою искренность. Насупился. Сердито попыхал трубкой, отчего стал походить на Визувий в период возбуждения. Глухо пророкотал: — Скажите тоже. Мне нужна правда. — В таком случае, я вас не понимаю, какая вам ещё правда нужна, Петр Эдуардович. Похоже на то, что я сурдо фабулям наррас (глухому басню рассказываю). Подобным образом мы с вами вряд ли сможем прийти к взаимопониманию. В таком случае, ответьте — почему мы были заинтересованы, чтобы был аннулирован договор фирмы Танина с Боингом и чтобы этот договор заключили вы? — Откуда я знаю, — пожал плечами Потаев. — Очевидно, у вас были на то свои мотивы. — Разумеется были. Мы знали, что если договор заключите вы, то он будет работать на благо страны, если Танин — ей во вред. — Что же, весьма логично, — согласился олигарх. — А какова, в таком случае, ваша, так сказать, стратигическая цель? — Объединить наши усилия в борьбе с сосновскими, таниными и прочими, то-есть всеми теми, кто озабочен лишь тем, как побольше ограбить страну и народ. Поймите, Петр Эдуардович, вы в нас заинтересованы не меньше, чем мы — в вас. — А кого вы представляете, Андрей Петрович? — Я ведь уже говорил — ФСБ. — Но ведь вы — тоже ФСБ. Только вы, со своими возможностями, вряд ли можете что-то решать и кардинально изменить ситуацию. Верно? — Верно, — согласился я. — Но можете мне поверить на слово — я представляю тех, кто может это сделать. Кроме того, за мной ни одно лишь ФСБ. Лично я работаю в органах прокуратуры. Более детально на все ваши вопросы вам мог бы ответить полковник ФСБ Павел Петрович Слуцкий. Вы согласны с ним встретиться? — Да, — твердо ответил Потаев. — В таком случае, он вам позвонит и вы обо всем договоритесь. А моя миссия на этом заканчивается. Большое спасибо за то, что вырвали из лап сатрапа. — Не за что. Я встал. — Засим, разрешите откланяться, Петр Эдуардович! До свидания! Потаев встал, вышел из-за стола и крепко пожал мне руку. — Очень приятно было с вами познакомиться, Андрей Петрович. Если у вас возникнут проблемы с работой, то милости прошу ко мне. У вас хватка делового человека. С вашими способностями вы могли бы добиться многого. — Спасибо за приглашение!

Через час я уже рассказывал свою одиссею полковнику Слуцкому. Выслушав меня, он сказал: — Вы сделали большое дело, Андрей Петрович. Я буду ходятайствовать перед руководством о награждении вас правительственной наградой. — Не за славу и почести муки терпел, Павел Петрович. — скромно вздохнул я. — Что орден? — Яркая заплата на ветхом рубище певца. — Это конечно, — усмехнулся полковник. — Но все-таки… Архангельский в курсе, что должен вас заменить? — Нет. Но он к этому готов. — Еще раз благодарю за службу, Андрей Петрович. — Да ладно, чего там, — махнул я рукой. — Свои люди, сочтемся славою. Главное — чтобы это все дало нужные результаты. Ведь недаром в народе говорят: Конец — всему делу венец. Дожить бы нам до этого конца. — Доживем, — уверенно проговорил Слуцкий. — А то может к нам на службу, Андрей Петрович? Вы ведь прирожденный оперативник. — Нет уж, нет уж. Я возвращаюсь к родным пенатам. И не уговаривайте. — Что ж, как говорится, вольному — воля.
А на следующий день я уже летел в Новосибирск. Загостился я в столице. Пора и честь знать.

Глава шестая. Беркутов. Сауна и её обитатели.

Ну что я за придурок такой?! В кого только уродился?! Кошмар! Когда-нибудь я с этими приколами подведу себя под статью. Определенно. Что за вредный характер! И хоть бы не понимал. Нет, все прекрасно понимаю. Но, как алкоголик не может остановиться после первой выпитой рюмки, так и я не могу кого-нибудь не разыграть, если подворачивается удобный случай. До сих пор не могу без содрогания вспоминать эту безобразную сцену в гостинице. Жуть! Какой черт тянул меня за язык, когда я сказал Пригоде, что его вызывает сам министр МВД, прибывший к нам с ниспекционной поездкой? Да ещё про эти цветы, дурак, ляпнул. Вы бы видели его лицо, как все трое носились в графинами — поливали цветы? Это ж умереть со стыда можно, а я лыбился, как последний кретин. Хорошо, что он молодой и сердце, как у гепарда. А если бы больное? Пришлось бы платить его вдове всю жизнь пенсию за причиненный вред. Дома рассказал об этой безобразной сцене Светлане — она чуть со смеху не померла. Думаете — ей смешно было? Как бы не так. А то я её не знаю. Это она смеялась из жалости ко мне, из сочувствия — видела, как я страдаю, и решила таким образом поддержать. Все правильно. Такие типы, как я, ничего другого, кроме сочувствия, и не могут вызывать. Определенно. Шеф назначил оперативное совещание на пять часов. Но я решил прийти пораньше, чтобы иметь возможность покаяться и загладить свою вину перед друзьями. Сережа Колесов был уже на месте. Увидев меня, он сделал загадочное лицо, обнял за плечи, отвел к окну и приблизив губы к самому моему уху, будто нас окружали толпы завстников и стукачей, заговорщицки проговорил: — Ты ничего не знаешь? — О чем? — в том ему прошептал таинственно. — Ну, об этом… О тебе? — Неужели снова выпрут из милиции? — сделал я страшные глаза. — Да нет, совсем наоборот. О том, что шеф послал на тебя представление на подполковника?! — глаза у Колесова горели, как две сигнальные ракеты. — Врешь! — очень сильно удивился я. — А кто тебе это сказал? — Кадровик Хропатый под страшным секретом. — А не просил он тебя за эту новость поставить бутылку? — спросил я. — Просил. — Лицо Колесова выразило растерянность. — А ты откуда знаешь? — И ты ему поставил? — Н-нет, — неуверенно проговорил Сергей. — Не ври. — Откуда тебе это известно? — сразу раскололся старший оперуполномоченный по особо важным делам. — Во первых, от тебя грустно пахнет чесноком. А, во-вторых, этот козел Хропатый вчера вечером мне уже продал эту новость за бутылку. — Я ему морду набью, — очень обиделся Колесов и даже направился с решительным видом к двери. Но я его остановил. — Брось, Серега, за эту новость и двух бутылок не жалко, верно? Если считаешь, что здорово потратился, то обещаю все вернуть с большими дивидендами. — Да ладно тебе, — разулыбался Сергей. — Поздравляю! — Это звание ещё надо получить, Сережа, — решил умерить пыл друга. — Получишь! — без тени сомнения проговорил Колесов. — Этот змей Хропатый сказал, что там такую петицию сочинили, что впору присваивать полковника. — Поживем — увидим. — И вообще, наш шеф золотой мужик, а ты… — А что — я? — Ведешь себя по хамски — вот что. — Вот здесь ты, Сережа, совершенно прав. Но я больше не буду. Честное слово! — Свежо предание. Да верится с трудом, — выдал Сергей что-то из школьной программы.

Шеф опоздал на совещание на десять минут, что раньше с ним никогда не было. Пришел весь такой деловой, мобилизованный и целеустремленный. Обвел нас умным взглядом и решительно сказал: — Будем брать все эту сауну вместе с содержимым. А там разбиремся что к чему. — А это не может отразиться на операции с Кудрявцевым? — спросил настороженно Дронов. Он готов был выпустить на свободу всех преступников, лишь бы упрятать в тюрягу своего злейшего врага. — Нет. С Москвой связан лишь Леонтьев, а он теперь сам больше всех заинтересован в благополучном прибытии к нам Кудрявцева. Так что у нас теперь развязаны руки. А теперь детально разработаем план захвата.
Ровно в девять вечера рота омоновцев незаметно окружила сауну. Я, Дронов и наш малыш Рома Шилов подошли к входной двери, но она оказалась запертой. Я постучал. Ни ответа, ни привета. Постучал громче. — Чего надо? — послышался глухой голос. Видно, у них здесь был свой условный стук. — Слышь, открой, дело есть. — Какое ещё дело? А ну вали отсюда! — Ты что такой, блин, казенный! — возмутился я. — Меня Оксана Паршина приглашала, а ещё Павел, рыжий такой. Видно, охранник был предупрежден о моем приходе, так как сказал уже добродушно: — Так бы сразу и сказал. — А я и говорю. Щелкнул замок и дверь открылась. Перед нами стоял долговязый юноша с суровым, аскетическим лицом схимника и печально взирал на нас, будто по нашими лицам хотел прочитать ответ на мучавшие его вопросы — для чего ор радился на Божий свет и есть ли в этом какой-то смысл? Я приставил дуло пистолета к его животу, негромко, но внушительно сказал: — Тихо, пацан! Иначе буду вынужден сделать несимпатичную дырку в твоем симпатичном теле. — Ийок, — громко икнул боевик и, казалось, замолк навсегда. Малыш с Дроновым поникли во внутрь здания. Там раздался короткий вскрик и все смолкло. Я дулом пистолета вдавил своего подопечного в небольшую прихожую, где на полу уже валялся его приятель. — Как звать? — спросил. — Гриша, — таинственно прошептал он, будто поведал государственную тайну. — Оружие есть, Гриша? — Ага, — кивнул он и сильно закосил глазами, пытаясь ими показать, где у него оружие. — Там за ремнем пистолет, в натуре. — А почему по фене? Уже успел оттянуть срок? — Неа. У меня ещё все впереди, — улыбнулся Гриша. Я достал у него пистолет, сунул в карман. Указал на деревянную скамейку, стоявшую вдоль стены. — А теперь садись и помалкивай. Сделай вид, что происходящее тебя не касается. Как понял? — Понял, — закивал головой боевик. — Вот и хорошо. И в это время в дверях нарисовалась моя гренадерша. На ней был облегающий спортивный костюм, подчеркивающий её внушительную фигуру. Она быстро разобралась в ситуации, глаза её запылали, как два инквизиторских костра, и со страшным воплем разъяренной гетеры: — Козел! — она бросилась ко мне и мощно пробила правой ногой по моей голове, словно по футбольному мячу, да так удачно, что я тут же вырубился. Когда пришел в себя, то услышал в соседней комнате вскрики и глухие удары — там работали Юра Дронов и Малыш. Мимо меня бежали омоновцы. Напротив на полу сидела, прикованная к батарее наручниками Оксана, смотрела на меня нехорошими глазами, от бессилия кусала губы и материлась. Увидев, что я открыл глаза, зашипела, будто гадюка: — Сука! Мент поганый! Ты еще, мент, пожалеешь! Я тебя ещё достану! — Очень сожалею, мадам, что нас с вами не пришлось сыграть на рояле в четыре руки, — сказал я, поднимаясь. — У нас мог бы получиться неплохой дуэт. Она принялась молотить затылком по батарее, словно передавала своим подельникам зашифрованную информацию, и разразилась такой матерщиной, какую я и от мужиков никогда не слышал. Есть ещё женщины в русских селениях. Есть! Определенно. Омоновцы стали выводить боевиков. Все они были окольцованы и готовы к отправке. На лицах большинства читалась растерянность от случившегося, а на некоторых — откровенное расскаяние. Последние уже готовы были встать на путь исправления и активно помогать родной милиции чистосердечным признанием. Кроме рыжего Павла, среди них были и двое его корешей, участвовавших в инсценировке нападения на Башутина, а, говоря протокольным языком, — соучастников убийства Сергея Безбородова по кличке Буряк. Боевиков вывели во двор и поставили около здания сауны. Всего их оказалось семнадцать человек — двенадцать парней и пять девиц, включая мою гренадершу. Здесь же были руководитель банды Кандобин и его заместитель Сердюков. Затем их посадили в машины и развезли по ИВС города таким образом, чтобы они не имели возможности друг с другом общаться. — Сергей Петрович, — обратился Рокотов к Колесову, — пригласите, пожалуйста, понятых. Через пару минут Сергей привел двух железнодорожных рабочих в ярких оранжевых куртках и мы приступили к основательному шмону сауны, называемом обыском. Через полчаса в подвале нашли несколько деревянных яжиков с целым арсеналом оружия. Здесь были: автоматы Калашникова и Узи, пистолеты Макарова и ТТ, кольты, ручные гранаты и даже два гранотомета. Для чего банде нужна была такая прорва оружия, предстоит выяснить на следствии. Скорее всего — для продажи. Определенно.

Вернулся домой далеко за полночь. Но Светлана не спала — ждала меня. Обняла, поцеловала, сочувственно проговорила: — Замотала тебя, Дима, вконец эта работа. И усталось больше не давила на плечи, и сознание уже не мучил вопрос: А на хрена это все нужно?, во всем теле и вообще ощущалась легкость необыкновенная. Все же хорошо, когда у человека прочные тыла. Да с такими тылами, как у меня, можно горы свернуть и даже этого не заметить. Определенно. — Все нормально, Света, все путем! — проговорил беспечно, как самый отчаянный оптимист на свете. — У нас пожрать что-нибудь есть? — Конечно. Я уже замучилась все подогревать. Иди, мой руки. А потом мы лежали в постели и мечтали о моем отпуске, как о чем-то совершенно несбыточном и нереальном. Боже, каких только планов мы не строили, где только не побывали. Но я-то знал точно, что придет он, пролетит и оставит после себя тревожное ощущение чего-то недоделанного, недосвершившегося, как недосказанная история или недописанный роман. А утром меня разбудил звонок подполковника отдела по борьбе с наркотиками Вадима Вахрушева. — Ты знаешь, что сегодня ночью прибыл контейнер? — спросил он меня. Ё-маё! Со всеми этими заморочками я совершенно забыл про этот контейнер. Не до него было. Да и сейчас, если честно, он был мне совершенно неинтересен. Пусть им занимаются те, кому это положено. А у меня своих дел выше крыши. — Допустим. И что ты этим хочешь сказать? — Как это?! — озадачился Вадим. — Ты ведь сам хотел участвовать в задержании. — Я?! — А то кто же. — Мое удивление окончательно сбило его с толку. Голос теперь у него был совсем растерянным. — Сам же говорил. — И ты этому поверил? О святая простота! Это бы означало, что я вам в чем-то недоверяю. Не знаю, как вас, а меня бы это обидело. Я доверяю вам, ребята, даже больше, чем себе. Уверен, что в вашем отделе собраны настоящие ассы своего дела. И как бы я не хотел, но не вправе мешать вашей работе. Интуиция мне подсказывает, что без меня вы это сделаете гораздо лучше и профессиональнее. Так что, ни пуха вам, ребята, не пера! — К черту! — недружелюбно сказал Вахрушев и положил трубку. А ближе к вечеру он поймал меня в коридоре управления, притиснул к стене и, сжав солидные кулаки, с обидой и даже надрывом проговорил: — Ты что трепался, что там две тонны героина?! — На его симпатичном курносом лице было написано явное разочарование, будто он был обманут мной в лучших чувствах. — А сколько там, Вадик? — Всего триста килограммов. — Всего триста, — передразнил я его. — Тебе этого мало? — Но ведь не две тонны. — Ну ты, блин, даешь! — возмутился я. — Ответь мне честно, глядя в мои красивые глаза, — ты когда-нибудь в своей жизни изымал такую партию героина? — При чем тут это, — пробурчал Вахрушев, отступая. — Нет, ты не уходи от ответа. Изымал? — Ну и что? Ты же говорил, что там две тонны. — Ну, ошибся человек. С кем не бывает. А ты сразу за грудки лапать! А ещё в милиции работаешь! Стыдно! Гнать таких надо из милиции поганой метлой, чтоб форму не позорили, понимаешь! Нет, ты не подполковник милиции, ты по своим методам работы — какой-нибудь штурмбанфюрер СС. Определенно. Да и те, думаю, не допускали подобного отношения к солуживцам. — Ты что, охринел совсем?! — растерялся Вадим и отступил ещё на один шаг, кося глазом — свободен ли коридор для срочного отступления. — А ну прекрати лается, архаровец! — заорал я, уже наступая. — Совсем, блин, оборзел, будто нахаловская шпана! Вместо того, чтобы отблагодарить человека, набрасывается на него с кулаками, бандит! — Ну, я в смысле и хотел того. — Чего — того? — Хотел пригласить отметить это дело вечерком. — Вот с этого и надо было начинать. А то размахался тут, хунвейбиновец! — Извини! — покаяно проговорил Вахрушев. — Как ты сегодня вечером? Здесь есть одно премилое кафе. Посидим, отметим это дело, побалякаем. — Хорошее мероприятие. Но сегодня не могу. Давай на завтра? — Хорошо. Давай завтра. — Ну и как прошла операция? Задержали оптовиков? — Все нормально. Знаешь куда привезли контейнер? — Конечно. Я ж в нем сидел. — На склад охранной фирмы Законность. Представляешь?! — Ни хрена себе, компот из сухофруктов, да?! — присвистнул я. — А что тебя так удивило? — спросил Вадим. — А то, что теперь нам не открутиться от твоих наркотиков. Представители этой фирмы наши постоянные клиенты. Вы кого-нибудь арестовали? — Конечно. Директора фирмы Васюкова, его заместителя Обушкова и ещё четверых сотрудников сопровождавших и выдававших героин мелким оптовикам и ещё четверых этих самых оптовиков. Сейчас с ними работают следователи. Значит, вместе будем работать? — Выходит, что так. — Слушай, Дима, а ты не хочешь снова съездить на Кавказ? Ты ведь уже там знаешь, что к чему. — Нет. И не уговаривай. У меня скоро свадьба. — Свадьба? — расстроился Вадим. — Свадьба — это конечно уважительная причина. Выходит, что мне придется ехать. Шеф уже намекал. Вот черт! Неохота! Ладно, бывай, Дима! Я завтра тебе брякну. — Звони, — ответил, пожимая ему на прощание руку. Пошел доложить о новости шефу. Дело стремительно разрасталось до неимоверных размеров. Похоже, что в этом году мне не видеть отпуска, как собственных ушей. Определенно.

Глава седьмая: Иванов. К встрече все готово.

Утренние газеты вышли с сенсационными заголовками: Жертва мафии, Беспредел, — извещали одни. Кто стоит за убийством следователя Иванова?, Кто остановит мафию? — вопрошали вторые. Третий передел собственности ещё не окончен, — предупреждали третьи. И во всех фотография моего окровавленного трупа на лесничной площадке. Егтпетские ночи! Страшно, аж жуть! Да, заварил я кашу. Теперь буду ходить по городу и пугать своим видом знакомых, как упырь или вурдалак. Представляю, что сейчас твориться в прокуратуре — прокурор не успевает отвечать на телефонные звонки. Но иначе нельзя. Убийство старшего следователя по особо важным делам облпрокуратуры не может пройти не замеченным. А те, кто его заказывал, должны убедиться, что дело сделано. Я обосновался на конспиративной квартире, где мы разговаривали с Леонтьевым, а Светлана доставляла всю информацию о стремительно развивающихся событиях. Она смотрела на меня нежно, робко и грустно, будто на моем лице уже проступили признаки приближающейся смерти. Дурак! — возмутился Иванов. — Совсем, блин, крыша поехала! Ты говори, говори, да не заговаривайся. Извини, приятель! — тут же согласился я с ним. — Я действительно ляпнул что-то не то. — Я уже устала делать скорбное лицо и отвечать на соболезнование, — пожаловалась Светлана. — Терпи, золотко. Скоро мы дадим сообщение о том, что слухи о моей смерти были сильно преувеличены, и тогда тебя все будут поздравлять с моим чудесным воскрешением. Представляешь, — сколько будет желающих побывать на нашей свадьбе? — Представляю, — рассмеялась она. — Ты наверное голоден? — Да не то, чтобы, а так как-то. — Я сейчас приготовлю завтрак. Светлана ушла на кухню, а я стал читать принесенные ею протоколы допросов подозреваемых, арестованных вчера в сауне отряда ВОХР. В основном все отрицали какую-либо причастность к убийствам. И о складе оружия они, естественно, не имели не малейшего понятия. Лишь один Геннадий Никитин, успешно дурачивший нас в роли вокзального бомжа, сразу и во всем признался. Об инсценировке нападения на Башутина он ничего толком не знал. Операцией этой руководил сам Кандобин. Слышал, что кино крутили Безменов Павел по кличке Рыжик, Контарь Олег, Столешников Игорь и якобы хахаль Оксаны Паршиной, которого там и хлопнули. А что там почему и зачем, он не знает. Задание убить воровского авторитета Мартынова по кличке Крот и кагэбэшника Оксане Паршиной, Павлу Безменову, Олегу Контарю и ему, Геннадию, давал также сам Кандобин. А операцией непосредственно на месте, то-есть в казино Черный кот, руководил заместитель начальника отряда ВОХР Сердюков Борис Игнатьевич. Паршина вызвала авторитета уже после закрытия казино и в мужском туалете шлепнула. Кагэбэшника же они прихватили на улице. Контарь сначала вырубил его ударом кастета по голове. После чего его погрузили в УАЗик и там, в машине, Павел Безменов, его убил. После этого они отвезли труп к Пашино и там неподалеку в лесочке прикопали, но так, чтобы труп быстро обнаружили. Да, перед этим Кандобин решил подставить торгоша Спиридонова, чтобы милиция поверила, что это именно он совершил эти убийства. Накануне Игорь Столешников пробрался в квартиру Спиридонова и выкрал его туфли и рубашку. А когда труп кагэбэшника прикопали, то рядом на свежей земле оставили след ботинка Спиридонова, а рубашку испашкали в крови кагэбэшника. А на следущий день Столешников отнес ботинки и рубашку назад в квартиру Спиридонова. Почему решили подставить именно этого торгоша? У него в ларьке Кандобин брал как-то водку и тот вместо нормальной, подсунул ему самопальную. С того времени Кандобин имел на Спиридонова большой зуб. А когда все это началось, решил подставить. А чтобы милиция быстрее на него вышла, он, Никитин, сыграл роль вокзального бомжа и на похоронах Мартынова сказал одному из воровских авторитетов, что видел, как какой-то мужик около подъезда дома Мартынова подходил к нему накануне убийства и совал пачку денег. Авторитеты за это ухватились и с его, Никитина, слов нарисовали портрет Спиридонова. Вот и все, что он знает. Слышал, что Спиридонова повязала милиция. А что потом произошло, не знает. Об убийстве подполковника милиции Щаповаленко ему ничего неизвестно. Поговаривают, что его замочил якобы Сердюков, но точно сказать не может. И вдруг, ноздри мои затрепетали от вкусного запаха жаренной ветчины. Я немедля прервал свое скучное занятие, пошел по запаху и вышел прямиком на кухню, где обнаружил Светлану, а на сковороде дозревал ветчина с яйцом — мой любимый завтрак. И глядя на неё (Светлану конечно), я вспомнил, что совсем, совсем скоро у нас будет свадьба. За большим празднмичным столом соберутся все наши друзья, будут пить вино и до самозабвения кричать нам горько. А мы будем вставать и целоваться, вызывая бешенный восторг у почтенной публики. Неужели же все это будет?! Я до сих пор до конца в это не могу поверить. Кажется, что стоит лишь хорошенько себя ущипнуть и… И все пройдет, как с белых яблонь дым, исчезнет, растает, улетучится, будто мираж, как прекрасный цветной сон. Вот с этим постоянным ощущением страха однажды проснуться я и живу. Ага. Мое большое и основательно потрепанное жизнью сердце с большим трудом справляется с подобными перегрузками. Однако, господа, со всей отвественностью должен заявить, что все это глюки пожилого и вечно рефликсирующего Иванова, ничего общего ко мне не имеющего. Я — матерый практик, материалист и неисправимый оптимист, привык опираться на факты, а не на умозрительные схоластические представления о жизни. Если я вижу на скородке яичницу с ветчиной, ощущаю её цвет и запах, то знаю наверняка, что очень скоро обязательно её съем чего бы мне это не стоило. Если вижу перед собой прекрасную молодую женщину, смотрящую на меня, будто на картину Иванова (не этого шизика, а художника) Явление Христа народу, то уверенно подхожу к ней, целую её в трепетные уста и ощущаю под рукой биение её сердца. И это сводит меня с ума, и я на какое-то время забываю все на свете — и эту яичницу, и свой голод, и все эти протоколы (пропади они пропадом). — Сережа, ты с ума сошел! — говорит она с предыханием. — А как же яичница? — Яичница не волк, в лес не убежит. — Но она остынет, — пытается вразумить меня Светлана. — Лучше пусть остынет яичница, чем все остальное. — И, чтобы не дать ей возможности возразить, вновь её целую. А потом мы ели яичницу и чувствовали себя расчудесно. А потому, господа, мой вам совет — никогда не слушайте галиматью всяких там схоластов Ивановых, ибо ни к чему хорошему это не приведет. Стоит лишь день послушать их нудотину, как на второй уже хочется повеситься. Ага. После завтрака я позвонил Рокотову. — Привет, Володя! Как настроение? — Здравствуй, Сережа! Бодрое. Идем ко дну. — Надо полагать, что это твоя очередная дебильная шутка? — Очередная, — согласился Рокотов. — Я в том смысле, что работы невпроворот. — Так это и хорошо. Наличие работы позволяет ощущать пульс времени, её отсутствие неизбежно ведет к апатии, поиску смысла жизни, а в конечно счете — к деградации личности. — Да ты ещё и философ! — удивляется мой друг. — Нам, покойникам, ничего другого не остается. Как наш клиент? — Это который? — Леонтьев? Сообщил своим московским хозяивам, что все готово к приему правителя всея Сибири? — Еще не узнавал. Узнать? — Обязательно. И вот ещё что, давай ко мне Кандобина. Хочу составить с ним приватный разговор. — Хорошо. Минут через сорок тебе его доставят. — В таком случае, будь здоров и не кашляй. — Пока, Сережа.

Главаря банды Кандобина я дал указание не допрашивать, хотел сам с ним

встретиться. Но показаний Леонтьева для нашей встречи было явно недостаточно. Сейчас же они были подкреплены признанием Никитина. А это уже кое-что. Сейчас его можно капитально взять за жабры и вытянуть из него не только то, что он знает, но и то, о чем только догадывается. Через час в сопровождении конвоя в квартире появляется Кандобин — этакий статный, ухоженный красавец лет тридцати восьми — сорока. Породистое холеное лицо. Светло-карие чуть навыкате нагловатые глаза. Хорош, нечего сказать! Такие обычно нравятся проституткам и богатым вдовам. Презрительно опущенные уголки губ очевидно должны показать, что мужик он тертый, его на арапа не возьмешь и, вообще, он давно всех имеет, в том числе и следователей. — Здравствуйте, Дмитрий Петрович! — радушно здороваюсь я. Он нагло смотрит на меня и вызывающе говорит: — Без адвоката я никаких показаний давать не буду. — Это как вам будет угодно, — улыбаюсь я. — Но только не думаю, что это в ваших интересах. Пока вы лишь задержаны в качестве подозреваемого. Если вы убеждены, что задержаны необосновано и сможете мне это доказать, то я тотчас распоряжусь вас освободить. Адвокат вам будет предоставлен в случае вашего ареста или предъявления вам обвинения. Я понятно выразился? — Да, — кивает Кандобин. — В таком случае, присаживайтесь, Дмитрий Петрович. — Я указаваю на стул. Он садится. — Разрешите представиться — следователь облпрокуратуры Иванов Сергей Иванович. Значительное лицо Кандобина дрогнуло, глаза выразили удивление. — Как Иванов?! — Так — Иванов. А что вас удивило? — Но зеки говорят будто вас замочили. — Не верьте слухам, Дмитрий Петрович. Это самый не надежный источник информации. — Но, говорят, будто было сообщение по радио, — все ещё не мог он поверить в мою реальность. — Говорят, что в Москве кур доят, — выдал я образчик народного фольклора. — Вы что же, считаете, что перед вами сидит фантом того самого Иванова? Если вы действительно так считаете, то я разрешаю до меня дотронуться. — Я протянул ему через стол руку. Он криво ухмыльнулся. — Не надо. Я вам верю. — Очень хорошо. В таком случае, приступим к делу. Я достал бланк протокола подозреваемого и стал заполнять титульный лист биографическим данными Кандобина. Он оказался с шестидесятого года рождения — тридцать девять лет. — А теперь, Дмитрий Петрович, я должен ознакомить вас с тем, в чем вы подозреваетесь и вашими правами на предварительном следствии. — Очень хотелось бы знать, что вы там придумали, — спокойно и нагло улыбнулся он. Ничего, очень скоро тебе, симпатяга, будет не до ухмылок и улыбок. Скоро ты прочно и надолго о них забудешь. Это я тебе обещаю и даже где-то гарантирую. Беру, тасазать, повышенные обязательства досрочно сделать из тебя пугало огородное, никак не меньше. — Итак, вы обвиняетесь в организации устойчивой банды и в её руководстве, в совершении членами вашей банды Никитиным, Безменовым, Контарем, Столешниковым, Сердюковым и Паршиной под вашим руководством убийств граждан: Безбородова, Мартынова, капитана ФСБ Полунина, подполковника милиции Шаповаленко и в покушении на убийство гр-на Спиридонова, а также в хранении в руководимом вами спортивно-оздоровительном комплексе отряда ВОХР Новосибирского отделения Западно-Сибирской железной дороги значительного арсенала оружия. Вам ясно в чем вы подозреваетесь? По мере того, как я все это говорил, видел, как медленно, но верно белеет лицо Кандобина, спадает с него спесь и значительность. А это могло означать лишь одно — показания Леонтьева и Никитина на сто процентов верны. И, скорее, лишь по инерции, главарь банды продолжал изображать из себя крутого. Презрительно фыркнул: — Чушь собачья! — Следует ли понимать ваше эмоциональное замечание, как ваше несогласие с выдвинутым против вас подозрением в совершении вышеназванных преступлений? — Да, именно так и следует понимать! — громко с пафосом проговорил Кандобин, нервно и часто подмигивая мне левым глазом. — Что ж, так и запишем. С подозрением меня в совершении вышепречисленных преступления категорически не согласен, — написал я в протоколе, прочитал Кадобину. — Все правильно записано, Дмитрий Петрович? — Да. — В таком случае, распишитесь, пожалуйста. Он расписался в протоколе. Руки у него заметно дрожали. А нервы-то у вас, милейший! Ни к черту нервишки! Ага. Лечиться вам надо, дорогой. Лечиться долго и серьезно. Но об этом, можете не волноваться, я лично похлопочу. У вас будет мно-о-ого времени подлечить нервы. Очень много. — А теперь я готов выслушать ваши возражения. Но прежде, чтобы в дальнейшем между нами не было недоразумений, обязан предупредить, что, в отличии от вас, я никогда не использую в своей работе слухи, а лишь достоверные факты, отражающие нашу повседневную и, увы, унылую действительность. И исключительно для того, чтобы вы не наговорили всяких глупостей, за которые будет потом стыдно и мне, и вам, и которые могут очень растроить ваших судей и вызвать у них (не дай Бог конечно) негативное к вам отношение, позволю предложить вам прослушать магнитофонную запись моего разговора с хорошо вам известным господином Леонтьевым Владиславом Юрьевичем и ознакомиться с протоколом его допроса, где он собственноручно засвидетельствовал правильность записанного своей подписью. Вы готовы, Дмитрий Петрович? Кандобин ничего не ответил, поникнув гордой головой. Но мне, собственно, и не требовалось его согласия. Я включил магнитофон. После прослушивания записи этот, загнанный в угол сукин сын, вконец растерял всю свою значительность и стал походить на сопливое и жалкое чмо, припертое к стене фактами. Вот так-то, дружок! Никогда не будь слишком самоуверен, не считай себя умнее других. Помнишь, каким гоголем ты сюда входил? Вот это тебя и подвело. — Я могу вам также предложить прослушать показания гражданина Калинина и… — Не надо! — тяжело выдохнул Кандобин и надолго замолчал, сосредоточив все свое внимание на лежавшем на столе протоколе. О чем думал он сейчас? Не знаю, не знаю, но только отчего-то уверен, что не о приятном. Ага. — Можно курить? — спросил он. — Пожалуйста. Он закурил. Жадными затяжками выкурил сигарету. Загасил окурок в пепельнице. Сказал глухо, обреченно: — Я решил рассказать все начистоту, а там будь что будет. — Лично я одобряю ваше решение, Дмитрий Петрович. Это где-то по-мужски и не может не вызвать симпатии. В таком случае, я слушаю вас. И Кандобин начал свой рассказ. В общем-то, он мало чего добавил к тому, что нам уже и так было известно. После того, как конвоиры увели Кандобина, я встал из-за стола и, чтобы рязмять затекшие ноги, стал ходить по комнате. Итак, мы кажется основательно подготовились к встрече с великими авантюристом наших дней господином Кудрявцевым. Очень хотелось бы встретиться и сказать ему все, что я о нем думаю. Очень хотелось бы. Интуиция мне подсказавала, что эта встреча непременно состоится и очень даже скоро. А вечером, когда я смотрел по телевидению информационную программу Сегодня (на другие у меня не было времени, да и, если честно, желания), вдруг увидел на экране всю ту же фотографию своего окровавленного трупа и услышал информацию корреспондента о своей безременной кончине. Кажется, я становлюсь знаменитым. Правда, несколько своеобразным образом, но все равно приятно. — Все по плану идет. Все по плану, По какому-то страшному плану, — пробормотал я глубокомысленно. На следующий день я узнал от Рокотова, что долгожданный Кудравцев пребывает завтра утренним рейсом. А встречать его велено Башутину. Цирк да и только! Значит, завтра я отпразную и встречу с этим господином и свое воскрешение. Сидеть в этом клоповнике уже нет никаких сил. Душа воли просит.

Глава восьмая. Великий авантюрист,

Роман Данилович Кудрявцев сидел в первом салоне Боинга и думал невеселые думы. Однако, если бы автор не знал наверняка, что в кресле 5-Г под указанной в билете фамилией Суздальский Арсентий Георгиевич сидит именно Кудрявцев, он бы ни за что этому не поверил — настолько разительны были перемены в его внешности. Те из читателей, кто знаком с предыдущими романами автора, непременно помнят этого великого авантюриста и мошенника наших дней, как жгучего брюнета с великолепным орлинным носом. Более года назад он впервые вступил на Сибирскую землю подданным Турции Исламбегоком-оглы. И глядя в то время на него, ни у кого, уверен, не возникло и тени сомнения в его происхождении и национальной принадлежности. Сейчас же в кресле 5-Г сидел солидный блондин с весьма посредственной чисто славянской внешностью. Лишь внимательно приглядевшись к нему, можно было обнаружить в нем сходство с прежним Кудрявцевым. Прежними были красивые ореховые глаза, умные и пронзительные, и полные яркие губы. Ну ещё разве статная, внушительная фигура. Вот и все. На этом сходство заканчивалось. Роман Данилович достал из внутреннего кармана плоскую фляжку, отвинтил пробку, сделал несколько глотков, почмокал полными губами и вновь спрятал фляжку в карман. Эта его привычка переодически прикладываться к фляжке, также была узнаваема. Он конечно же мог заказать коньяк и стюардессе, но, во-первых, был уверен, что коньяк непременно окажется дрянным, каким-нибудь трехзвездочным и к тому же Азербайджанского производства, во-вторых, он употреблял лишь французский коньяк Камю. Да. И вообще, Кудрявцев был человеком привычек. А от них, порой, гораздо труднее избавиться, чем изменить внешность. Романа Даниловича, к примеру, даже под страхом смерти невозможно было заставить надеть несвежую сорочку. На завтрак он всегда пил лишь чашку натурального кофе с тонким ломтиком Голландского сыра. Ну да хватит об этом. Итак Роман Данилович Кудрявцев вновь, вот уже в третий раз, летел в Новосибирск, чтобы раз и навсегда воцариться там на троне правителя всея Сибири, Как его заверили, на этот раз препятствий никаких не будет. Вчера вечером. нет, уже позавчера он видел по телевизору фотографию трупа Иванова. Но ни удовлетворения, ни тем более — злорадства не испытал. Отнюдь. Скорее почувствовал сожаление. Сергей Иванович был несомненно умным и талантливым человеком, достойным противником и не мог не вызывать уважения и симпатии. Кудрявцев прекрасно помнит их первую и, как оказалось, последнюю встречу, откровенный и нелициприятный разговор между ними. Разговор тот настолько задел Романа Даниловича, что он постоянно к нему возвращался, пытаясь заочно доказать Иванову свою правоту. Но чем он больше доказывал, тем больше чувствовал неуверенность и шаткость своей жизненной позиции. Как Иванов тогда сказал: Допускаю, что вы что-то там построите. Только не хотел бы я жить в этом вашем что-то. И еще: Общество, построенное на ваших принципах, обречено. А что если Иванов прав? Действительно, разве можно создать что-то путнего из лжи, построить на обмане? По этому поводу есть хорошая аварская пословица: И кровля рухнет, коль опорой ей служат вымысел и ложь. Да. Но ни этот давний разговор с Ивановым был причиной дурного настроения Романа Даниловича и даже не смерть следователя, хотя и сам по себе факт, конечно, печальный. Но не это. Причиной тому был вчерашний его разговор с Сосновским. Он был настолько же неожиданен, насколько и неприятен и посеял в душе Кудрявцева великие сомнения, даже панику. До него Роман Данилович был уверен, что создание Высшего экономического совета, объединение капиталов многих богатых людей служат благородной цели — возрождения страны и направлены на борьбу как раз с сосновскими, чубайсами и прочими западниками. А оказывается, он сам стал разменной монетой в их грязных руках. Как такое могло случиться, что его, великого мошенника, всю жизнь дурачившего других, самого одурачили, провели, как мальчишку? Его аналитический ум, организаторские способности, его капиталы, наконец, служили как раз для укрепления власти сосновских и чубайсов. Парадокс! И это уже не аберрация идей, во имя которых он жил последнее время, а их полный крах и несостоятельность. Что же делать? Ему до мельчайших подробностей вспомнился вчерашний разговор с Сосновским. Вчера после обеда ему позвонил Танин и попросил срочно приехать, сообщив, что у него есть весьма и весьма важное известие. К Танину Роман Данилович не питал никаких симпатий, как, впрочем, и антипатий, был совершенно индифферентен. Считал человеком недалеким, добившимся определенных успехов в деловом мире лишь исключительно благодаря своим связям. Но, судя по всему, именно Танину будет доверено в новом правительстве кресло министра финансов. Поэтому Кудрявцев поддерживал с ним теплые, почти товарищеские отношения. К тому же, именно Татин непосредственно отвечал за операцию по созданию Сибирской республики. Через час Роман Данилович уже был у загородной виллы Танина. Хозяин всем своим видом выказывал насколько рад их встрече, долго жал руку, улыбаясь, как китайский болванчик, и, отчего-то, постоянно кланяясь. Эти его лакейские манеры были несимпатичны Кудрявцеву, вызывали раздражение. К тому же у того были потные руки. Бр-р! Экий он, право, жалкий! — неприязненно подумал он, с трудом высвобождая свою руку. — Я б такому ни только министерство финансов, псарни бы своей не доверил. Почему именно псарней? Роман Данилович и сам не знал. Никакой псарни у него конечно же не было. Но он любил аргументировать старыми понятиями. Как-то маман говорила ему, что их род произрастает корнями чуть ли не от самого великого князя Потемкина. Враки, наверное. Но Кудрявцев часто представлял себя хозяином большой дворянской усадьбы, выходящими на высокое клыльцо в стеганном атласном халате, с неизменной трубкой во рту, окруженный красивыми молодыми женщинами с влажными агатовыми глазами. Представлял и эту мирную вялотекущую размеренную жизнь, заполненную утренними чаепитиями с вижневым варением, охотой на бескрайних российских просторах и нескончаемыми вечерними беседами с близкими по духу и образу мыслей людьми. Хорошо! Вот оттого-то, очевидно, и появилась в лексиконе Кудрявцева словечки типа псарни. — Вы что-то хотели мне сообщить, Валентин Иванович? — спросил он хозяина, с трудом преодолев желание достать носовой платок и насухо вытереть руку. — Да-да, — закивал Танин. — У меня для вас, Роман Данилович, есть, в некотором роде, сюрприз. Милости прошу в гостиную. — Широким жестом он указал на дверь, ведущую в гостиную. Когда Кудрявцев вошел в зал, то увидел там сидящим в кресле Сосновского. Это было столь неожиданно, что Роман Данилович даже несколько подрастерялся. Действительно, — сюприз! Что, что, но он даже не мог предположить, что может здесь встретить этого человека — известнейшего бизнесмена и политика с весьма и весьма скандальной репутацией. При появлении Романа Даниловича Сосновский живо вскочил, подбежал, схватил его руку и принялся энергично трясти, приговаривая: — Рад того… Познакомиться ага. Здравствуйте, Роман Данилович! Какой вы… Большой какой. — Здравствуйте! — хмуро проговорил Кудрявцев, пожимая маленькую, но довольно сильную и цепкую руку олигарха. Он не любил Сосновского и не считал нужным это скрывать. В жизни тот оказался ещё хуже, чем выглядел на экране телевизора. В его внешности было что-то от паяца и сатира одновременно. Массивное туловище на коротких быстрых ножках, большая плешивая голова, крючковатый нос, вместо губ лишь тонкая щель, темно-карие круглые беспристанно бегающие глазки были холодны, колючи и избегали встречаться взглядом с собеседником, будто боялись, что тот прочтет в них что-то очень и очень не желательное. Весьма неприятный тип! Сосновский отметил это холодное и отстраненное — здравствуйте Романа Даниловича, и его кислую мину, но вида не подал. Он привык ага… Чувства скрывать привык… Это ничего того… Он не гордый. Этот для дела того… Для дела нужен. Можно и потерпеть. Это потом… За все эти вот… За все спросится ага. — А почему того?… Блондин почему?… Мне сказывали, что того… Брюнет ага. — Обстоятельства заставили изменить внешность, — нехотя ответил Кудрявцев. Он уже смутно начинал догадываться о причине их встречи. — Ах, ну да… Это конечно, кхе, кхе… Это я понимаю. А что ж мы того? — засуетился вдруг Сосновский. — Стоим чего?… Садитесь, Роман Данилович ага, — и рукой указал на кресло. Кудрявцев сел, достал из кармана гаванскую сигару, закурил и стал ждать, чего ещё скажет этот ничтожный, но страшный человек. Интуитивно чувствовал, что ничего хорошего для себя не услышит. Так и случилось в последствии. Танин принес на подносе бутыку коньяка, рюмки, тонко порезанный лимон. Поставил поднос на журнальный столик, по-лакейски сказал: — Вот, извольте! Да он и есть лакей, — подумал Роман Данилович, наблюдая за Таниным. — Человек при большом барине. И даже, став министром, останется лакем — будет продолжать обслуживать хозяина, Чего-с изволите-с!. Как все это гадко, право! Настроение у Кудрявцева упало ниже критической отметки, а в груди поднималась душная волна презрения и ненависти к этим вот двум ничтожествам и чувства бессилия как-то изменить ситуацию. — Спасибо ага! — поблагодарил Сосновский Танина и пренебрежительно махнул в сторону двери. — А теперь, дружок, того… Иди ступай. Танин вышел. Сосновский наполнил рюмки, сказал торжественно: — За вашу удачную поездку! Чтоб на этот раз того… Получилось чтоб! Ага. И Роман Данилович понял, что худшие его предчувствия нашли свое подтверждение. И за созданием Высшего экономического совета и за всем прочим стоял этот грязный и гнусный человек. Он, Кудрявцев, вознамерился немного-немало как спасти Россию, и сам, того не ведая, отдал нн на заклан таким вот сосновским, которые обдерут её, как липку, разорвут на части, поставят на колени, облекут на вечные унижения и страдания. Ха-ха! Все это было бы смешно, если бы не было так грустно! Это было, как удар молнии. Он уже плохо помнил происходящее. Он пил коньяк, что-то отвечал Сосновскому, часто невпопад, а в голове было лишь одно желание — поскорее вырваться из этого дома, избавиться от этого человека. Но, оказывается, мозг его четко фиксировал все, сказанное тогда Сосновским, и сейчас мог это воспроизвести слово в слово. А говорил тогда олигарх о том, что он, Кудрявцев, присутствует при историческом моменте. Из огромной и неповоротливой страны, они создатут шесть самостоятельных процветающих республик. И что ему, Кудрявцеву, выпала честь возглавить самую большую и самую богатую из них. Все ясно, — планы по дальнейшему расчлинению Россию успешно претворяются в жизнь. И содействует этому никто иной, как он, Кудрявцев. Что же делать? Честно говоря, выхода он не видел. Как говорится, у сосновских все схвачено, за все заплачено. Роман Данилович вновь достал фляжку, отхлебнул коньяка. Как же пусто на душе, и как одновременно тяжело!

В здании аэропорта у правого выхода Кудрявцев, как ему и говорили, увидел молодого мужчину с Коммерсантом в правой руке. Мужчина этот сотрудник центрального управления ФСБ Тонков Павел Владимирович. Он подошел, спросил: — Павел Владимирович? — Да, — кивнул Тонков, с интересом рассматривая Кудрявцева. — Здравствуйте! А я — Суздальцев Арсентий Георгиевич. — Здравствуйте, Арсентий Георгиевич! С приездом! В молодцеватой, стройной фигуре Тонкова ощущалась военная выправка. Кудрявцеву импонировали военные. Он любил иметь с ними дело. На них можно положиться — не подведут. — Спасибо, Павел Владимирович! — он крепко пожал руку Тонкова. — Пойдемте, Арсентий Георгиевич, машина ждет. На площади перед аэропотом они сели в ждавшую их черную Волгу: Тонков — на переднее сидение, Кудрявцев — на заднее, где уже сидели двое молодых людей. — Охрана, — бросил через плечо Тонков, предвосхищая вопрос. — Как обстановка? — спросил его Роман Данилович. — Обстановка нами полностью контролируется, — ответил Тонков. Кудрявцев уловил в его словах едва заметную насмешку. Насторожился. Что это? Что он имеет этим в виду?! Да нет, глупости. Померещилось. После встречи с Сосновским и не то может померещиться. — Это хорошо, — сказал Роман Данилович. Далее они ехали в полном молчании. Однако, очень скоро Кудрявцев смог убедиться, что ничего ему не померещилось, когда Волга остановилась перед зданием гордского ИВС, где Роману Даниловичу уже доводилось коротать угрюмое время, а Тонков насмешливо сказал: — Приехали, Роман Данилович!

Глава девятая: Иванов. Откровенный разговор.

Мое появление в прокуратуре вызвало, мягко сказать, легкий переполох. Даже крутые мужики с крепкими нервами шарахались от меня, как черт от ладана. Что уж говорить о дамах! Те поголовно (воинствующие атеистки — не исключение), вдруг, вспомнили о Боге и принялись истово креститься. Одни при этом кричали: Чур меня!, другие, вспомнив очевидно бабушкины заклинания, страшно выкатывали глаза и сурово, будто выносили смертный приговор, восклицали: Изыди, сатана! Возможно, я кое-что конечно присочинил для юмора, но только-что нарисованная мной картина была близкой к тому, что происходило на самом деле. Ага. В фойе стоял мой большой портрет в траурной рамке. С фотографии десятилетней давности я взирал на мир доверчиво и открыто и улыбался улыбкой счастливого идиота. Прежде всего я встал рядом с портретом и попробовал повторить ту же самую улыбку. После нескольких попыток мне это удалось. Рядом с нами (мной и портретом, разумеется) постепенно начала образовываться толпа моих сослуживцев. Их лица выражали благолепие и смирение, а устремленные на меня просветленные взоры были наполнены и божеством и вдохновением. Они верили, что присутствуют при великом таинстве природы под названием — Чудо, о котором все слышали, но которое никто не видел. И вот — свершилось! И я их где-то понимал. Представьте, что ещё позавчера вы собственными глазами и в газетах, и по телевизору видели мой скрюченный окровавленный труп, смогли даже разглядеть выпученные стеклянные глаза, а теперь, вот он я — стою перед вами живее всех живых, облаченный в генеральский мундир, да ещё улыбаюсь так, как никто, никогда в мире не улыбался. Чтобы вы после этого подумали? То-то и оно. Здесь и у памятника, что стоит на площади с указующей в направлении коммунизма рукой, крыша поедет, а прокурорские работники живые люди и ничто человеческое им не чуждо. Когда фойе заполнилось, я торжественно сказал: — Господа! — При звуке моего голоса резко вскрикнула и упала в обморок бухгалтерша Вера Степановна, особа бальзаковского возраста, незамужняя, а потому весьма сентиментальная и впечатлительная. Ее быстро подхватили на руки и куда-то унесли. Ряды слушателей сомкнулись. Они вновь готовы были внимать словам новоявленного Христа. — Господа! — Вновь вскрикнула какая-то дама. Но теперь обошлось без обморока. На неё со всех сторон зашикали. Когда тишина востановилась, я вновь проговорил: — Господа! Вынужден с прискорбием известить, что намеченная на завтра гражданская панихида по случаю моей преждевременной кончины, отменяется. Во избежание нелепых слухов, небылиц и досужих домыслов о моем чудесном воскрешении, считаю своим долгом объяснить, что то, что вы читали в газетах и видели по телевизору, делалось исключительно для того, чтобы дезавуировать преступников, посеять в их коварных и черных умах уверенность, что они достигли желаемого результата. Извините, что тем самым и вас ввели в заблуждение и заставили пережить несколько неприятных минут. Никто никаким образом не отреагировал на мои слова. Тем более, по лицам собравшихся, я понял, что мне не верят. В устремленных на меня наивных глазах читалось: Ну да, ври больше! Прибыл оттуда, а теперь заливаешь! Знаем мы вас, святых. Знаем, как горазды пудрить мозги почтенной публике! Ни фига, блин, заявочки, да?! — Ну что смотрите на меня, как на икону святой великомученицы Праскевьи Пятницкой или нашей с вами общей знакомой Нюрки с Криводановки? — сказал я строго. — Я же сказал, что кина не будет. Кинщик заболел. Расходитесь, граждане, расходитесь. Приступайте к выполнению своих трудовых обязанностей. Родина ждет от вас не только полной самоотдачи, но и подвигов! Но пасаран, товарищи! — И вскинув сжатый кулак, я отсалютовал им собравшимся. Теперь мне уж точно поверили. Во-первых, какой же святой будет богохульствовать, верно? Во-вторых, кто из работников прокуратуры, да ещё в столь почтенном возрасте, к тому же в генеральском мундире, кроме этого придурка Иванова, способен разыгрывать тут из себя шута горохового? Мне поверили. Раздался разочарованный вздох, неодобрительное бормотание типа: Развыпендривался тут, артист! И мои дорогие сослуживцы стали быстро расходится. А наш завхоз схватил мой портрет и уволок его к себе в кабинет. Инцидент был исчерпан. И никто, заметьте, никто не догадался поздравить меня с возвращением к жизни. Оказавшись в своем кабинете, я тут же позвонил Володе Рокотову. — Привет, Володя! Как себя чувствует их императорское высочество? — Здравствуй, Сережа! Внешне спокоен. Ты ведь знаешь, он умеет владеть собой. — Это точно, — согласился я. — В таком случае давай его ко мне на рандеву. — Хорошо. Ты мне разрешишь присутствовать при допросе? — Извини, Володя, но не могу. У нас с ним личные отношения. Боюсь нарушить хрупкий баланс нашего взаимопонимания. — А-а. Ну, ну, — обиженно проговорил Рокотов. — Ты не обижайся, но только это действительно так. Уверен — при тебе он ничего говорить не будет. Через полчаса в моем кабинете появляется знакомая внушительная фигура. Но что это у него с лицом?! Если бы я точно не знал, что передо мной именно Кудрявцев, то ни за что бы в это не поверил. Его теперь и родная мама не узнает. Но мое нахождение за рабочим столом удивляет его ничуть не меньше, чем меня — его внешность. Брови его стремительно взлетают вверх, а такого глупого лица я у него прежде никогда не отмечал. Но он быстро справляется с эмоциями, говорит добродушно: — Со счастливым вас воскрешением, Сергей Иванович. Поздравляю! На подобные авантюры даже я не способен. — Спасибо на добром слове, Роман Данилович! Доброе слово оно ведь и кошке приятно. Как доехали? Как устроились? — Спасибо за заботу, Сергей Иванович, — улыбается Кудрявцев. — Все хорошо. Как говорится — жалоб и заявлений нет. — Вот и хорошо. Всегда рад оказать вам мелкую услугу. Мы поначалу хотели вам заказать люкс в гранд-отеле, а потом подумали, подумали и решили — зачем вам эти лишние траты? Вы заслуживаете большего. Верно? — Вы, как всегда, оригинальничаете? Позвольте полюбопытствовать — каким образом вам удалось заставить на вас работать этого… Как его? Представителя ФСБ, который меня встречал? Тонков, кажется. Да, этого Тонкова? — А его и заставлять не нужно было. Вам это очевидно трудно понять, но порядочный человек не может долго служить вашей камарильи. Он либо спивается, либо пускает себе пулю в лоб, либо начинает с вами активно бороться. Тонков, или вернее сказать, Башутин Виктор Михайлович выбрал третье и сам пришел к нам. Кудрявцев надул породистые щеки, почмокал полными губами и совсем стал походить на прежнего. Махнул на меня пренебрежительно рукой, презрительно сказал: — Да полно вам, Сергей Иванович, долдонить, будто заклинание: честность, порядочность. В вашем возрасте это даже не смешно. Где вы их видели? Восточная пословица права: Сколько не говори — халва, во рту слаще не станет. Порядочный человек! Ха-ха! Есть лишь жалкая кучка фанатиков, вроде вас, все ещё верящих детским сказкам о победе добра над злом. Проснитесь, господин следователь. Мир давным-давно не тот, каким вы его все ещё себе представляете. Как говорится, поезд давно ушел и вы не успели запрыгнуть на подножку последнего вагона и так и остались на далекой станции под названием Детство. Но сейчас даже дети мыслят иначе. Каждый человек ищет личной выгоды и его совсем не волнует, каким образом она достигнута. — Вот так, значит, да? Образно. Очень образно. А знаете, чем человек отличается от обезьяны? — Ну-ну, — усмехнулся Кудрявцев. — И чем же? — Тем, что голодный шимпанзе ни при каких условиях не откажется от предложенного банана, а голодный человек может себе позволить подобную роскошь. Великий авантюрист покрутил удивленно головой, вновь почмокал губами, сказал одобрительно: — Оригинально! И весьма. Н-да. Ваша аргументация, порой озадачивает, ставит в тупик. Я ещё при нашей первой встрече удивлялся — как человек с вашим блестящим аналитическим умом и вашими талантами, может довольствоваться должностью какого-то следователя? Ведь при желании, вы могли иметь в сто, в тысячу раз больше того, что имеете. — Все потому, Роман Данилович, что не хочу встать, а вернее, опуститься на один уровень с тем самым шимпанзе. Только поэтому. — Да бросьте вы! — раздражено проговорил Кудрявцев. — Это же несерьезно. — Еще как серьзно, милейший. И зря вы обижаете сказки. В ту счастливую пору вы стояли гораздо ближе к человеку и дальше от шимпанзе, чем теперь. Уверяю вас. — Ну знаете ли, — натянуто рассмеялся матерый мошенник. Я видел, что мои слова его здорово цепляли. Этого я собственно и добивался. Я не верил, что умный и талантливый человек, каким несомненно является Кудрявцев, не мог не задумываться над тем, о чем мы сейчас говорили. Обязательно задумывался. Он лишь был уверен, что так, как он жил до этого, живет большинство. А потому пытался доказать себе, а теперь пытается доказать мне, что поступал правильно. Я же стремлюсь поколебать эту его уверенность. Если мне удасться это сделать, то у нас обязательно состоится откровенный разговор по существу. Обязательно. Интуиция мне подсказывает, что Кудрявцев близок к этому. — Скажите, Роман Данилович, вы верите в Бога? — спрашиваю я. Он пожимает плечами. — Наверное. В определенной мере конечно. — Ну, не Бога, может быть, а в существование Космического разума? — Но многие ученые приходят к выводу, что разум существует лишь на нашей Земле, — возражает Кудрявцев. — Не нужно, Роман Данилович, повторять чужую глупость. Вам это ни к лицу. Пространство и время бесконечны. Надеюсь, с этим-то вы согласны? — Допустим. — Что значит — допустим? Это не подверг сомнению ещё ни один из так уважаемых вами ученых. — Согласен, согласен, — рассмеялся Кудрявцев. — Но если разум возник на нашей планете, то надобно обладать большой наглостью и огромным невежеством, чтобы утверждать, что он не мог возникнуть в бесконечном прошлом космоса. За три тысячелетия земной цивилизации человечество достигло, как мы считаем, громадных успехов. Но что такое три тысячелетия по сравнению с вечностью? Краткий миг — не более того. А теперь лишь на мгновение представьте — каких высот достиг разум за бесконечно долгий путь своего развития? Любое великое открытие на Земле для Космоса не больше детской считалки. Уверен, что живая клетка, с её ДНК — есть творение Космоса, а живая материя — лишь среда обитания человека, созданного Космосом для каких-то высших целей, нам с вами неведомых. — Странный разговор у нас с вами получается, Сергей Иванович?! — удивился Кудрявцев. — Никак, знаете ли, не ожидал. Я думал, что вы будете меня пытать относительно моего к вам визита и всего прочего, а вместо этого… Но зачем вы все это мне говорите? Какой в этом смысл? — Да только для того, чтобы показать несостоятельность вашей позиции, Роман Данилович. Только для этого. Неужели же вы полагаете, что Космический разум содавал этот мир для того, чтобы в нем победили сосновские, кудрявцевы и им подобные? Только не говорите, что продолжаете так думать. Не разочаровывайте меня, Роман Данилович. Я видел, как при упоминании фамилии Сосновского дрогнуло лицо великого комбинатора, а глаза сделались нехорошими, колючими. Понял, что с этой фамилией его связывают неприятные воспоминания и решил на этом сыграть. — При прошлой нашей встрече, вы пытались меня убедить, что являетесь чуть ли не спасителем Отечества, что и ваш Высший экономический совет создан для благородной цели — возрождения страны и борьбы с сосновскими, чубайсами, гайдарами и прочими наемниками и приспешниками Запада. Так? — Так, — угрюмо подтвердил Кудрявцев. — Но сейчас нам доподлинно известно, что за созданием этого самого Совета и всем прочим стоит никто иной, а именно — Виктор Ильич Сосновский. А уж его-то трудно обвинить в симпатиях к нашей с вами, Роман Данилович, Родине. Или я не прав? Если я не прав, то пусть старшие товарищи меня поправят. Но Кудрявцев ничего не ответил. Лишь тяжело вздохнул и посмотрел на меня больными глазами. — Сергей Иванович, у вас не найдется сигареты? А то мои сигары остались в чемодане. — Я распоряжусь, чтобы вам их доставили. — Спасибо! Я достал пачку Явы, протянул Кудрявцеву. Он взял пачку, достал сигарету, закурил, криво усмехнувшись. сказал: — Несолидно, знаете ли, генералу курить подобные сигареты. Неудобно. — Неудобно штаны через голову надевать, — достал из загашника одну из самых дебильных шуток. — Меня они вполне устраивают, И какая разница — генерал ты или мошенник, лишь бы человек был хороший. Верно? — Верно, — грустно улыбнулся Кудрявцев. Оне — не состоявшийся правитель Всея Сибири, великий комбинатор и самый удачливый мошенник нашего времени, были седни не в настроении. И настроение это им испортил ни я — ваш покорный слуга. Нет. Его им испортил черненький и маленький бес, послушник самого сатаны, шустро бегающий по планете на своих коротких ножках и спешащий наделать как можно больше мерзостей, чтобы выслужиться перед хозяином. Именно он им и испортил натроение. Кудрявцев докурил сигарету. Погасил в пепельнице окурок. Вновь тяжело вздохнул и, глядя в окно, задумчиво проговорил: — Может быть, вы действительно правы? — В чем, Роман Антонович? — Я имею в виду этот Космический разум и все прочеее. — Не могу, к сожалению, предъявить вам вещественное доказательство, но можете поверить мне на слово. — Если это так, то вы правы — будещее за вами. — А я о чем вам битый час толкую. А вам, Роман Данилович, самое время позаботиться о спасении своей души. — Да ну вас, — отмахнулся от меня Кудрявцев. — Что у вас за манера такая — все превращать в шутку. — Но на этот раз я не шучу, а говорю совершенно серьезно. — А можно я сам все напишу. — Что напишите? — В протоколе сам напишу о всех своих… делах. Не хочу отнимать у вас так много времени. — Конечно. Буду только рад. И можно надеятся, что вы будете искренни? — Я ещё не давал вам, Сергей Иванович, повода в этом сомневаться! — очень обиделся Кудрявцев. — Извините! Я достал бланк допроса подозреваемого, заполнил титульный лист и вместе с приличной стопкой писчей бумаги протянул ему. — Вот, пожалуйста, Роман Данилович. Желаю плодотворного творчества! — Спасибо! Я подал ему на прощание руку и он ответил мне крепким рукопожатием. И я понял, что он уже все для себя окончательно решил. И это решение в нем созрело не сегодня и не сейчас. Он давно к нему шел. А я лишь помог ему. слегка подтолкнул. Однако, мы славно поработали и славно отдохнем. Точно! В гробу бы я видел этот кабинет и эту работу. У меня слишком много накопилось поводов, чтобы отметить, тасазать: во-первых, мое удачное воскрешение, во-вторых, встречу с долгожданным Кудрявцевым, в-третьих, наш откровенный с ним разговор и, наконец, в-четвертых, то, что удалось организовать огромную фигуру из трех пальцев этому хитровану и исключительному прохвосту Сосновскому. Нет, за это положительно стоит выпить. И я решительно снял трубку и набрал номер телефона Рокотова. Услышав знакомое Алло!, тоном, не терпящим возражений сказал: — Вот что, капитан, немедленно дай команду — свистать всех наверх. Всю твою банду я жду у себя дома ровно через час. Своих я буду брать сам. Как понял? — А как же Кудрявцев? — подрастерялся друг от моего напора. — Ты что, уже его допросил? — Он решил облегчить мне задачу и все написать собственноручно. — Темнишь?! — не поверил Рокотов. — Обижаешь, начальник! — И он решил во всем признаться?! — сомнение в голосе друга даже усилилось. — Он не только решил, но прямо-таки жаждет этого. Снизошло на человека. Бывает. — В таком случае, поздравляю! — Спасибо, друже! Собирай своих архаровцев и дуйте прямиком ко мне. — Еще их надо собрать. Они же на задании. — Сегодня никаких заданий! Как руководитель следственной группы, я их отменяю. Сегодня будэм малэнко кушал, да? И моного, очэн моного пил водка, да? Такой дэнь, слюшай! — А ты знаешь, что из Москвы вернулся Андрей Говоров? — Вот видишь, ещё один повод! А где он? — Где-то у вас там. Наверное у Краснова. — Непременно его разыщу и притащу. До встречи! В кабинете Миши Краснова я действительно застал высокого и стройного парня с синюшним от побоев лицом и фингалом под левым глазом. Пока лишь можно предположить, что он довольно симпатичен. Более точно будет видно дней через десять, никак не меньше. Здорово, однако, над ним потрудились. Миша любовно глядел на него и даже прослезился от избытка чувств. — Сережа! — заорал он благим матом, завидев меня. — Радость-то какая! Андрюша Говоров вернулся! Я подошел, протянул Говорову руку. — Привет, ковбой! — Здравствуйте, Сергей Иванович! — улыбнулся он, пожимая мне руку. Улыбка у него была хорошая, душевная, а глаза — дерзкие, насмешливые. Хорошие глаза. Свой человек. — Значит, это тебе я обязан жизнью? Спасибо, дорогой, век тебе этого не забуду. — Скорее, вы обязаны моему агенту Вене Архангельскому. А я лишь передал добытую им информацию. Есть высшее юс витэ нэцисквэ. Я его исполнил, — скромно сказал он, глядя на меня глазами отъявленного плута. Вот когда я пожалел, что в институте мы не изучали латынь. Спросить его сейчас — о чем он сказал, — значит дать приличную фору на будущее. Этого я позволить себе не мог. Но меня выручил Миша. — Ты что это по каковски сказал? — спросил он простодушно. Говоров выразил явное сожаление, что вопрос этот задал ни я. Тот ещё жук! Молодой, да ранний. С ним надо держать ухо востро. — Я сказал, что есть высшее право жизни и смерти, — нехотя ответил он. — Собирайтесь, друзья, едем ко мне. Там обо все поговорим и там же все сразу и отметим. Мое предложение было встречено с воодушевлением. И гляда на Говорова, у меня в груди сильно защимило что-то теплое и светлое. Нет, не зря мы с Мишей выстебывались на этой работе, если остались ещё такие парни, как Андрюша Говоров, Валера Истомин. Не зря. Ага.

Глава десятая: Не все ещё того… кончено ага.

Вечером Виктор Ильич, как всегда, смотрел по телевизору иформационную программу Время и вдруг услышал, как диктор сказал: Уважаемые телезрители! Два дня назад мы сообщали вам в своей программе о заказном убийстве в Новосибирске старшего следователя по особо важным делам прокуратуры области Иванова Сергея Ивановича. Так вот, это как раз тот случай, когда нам приятно давать опровержение подобной информации. К счастью, Сергей Иванович жив-здоров и согласился дать интервью нашему корреспонденту Тамаре Венцимеровой, На экране появилось красивое, мужественное лицо мужчины лет сорока. Насмешливо глядя в телеобъектив, он сказал: — Вынужден сообщить, что слухи о моей смерти были сильно приувеличены. Какой того красивый какой и это как его самоуверенный вот, — отметил про себя Сосновский. — Сергей Иванович, как же такое могло случиться, что известие о вашей смерти обошло все телевизионные информационные программы? — спросила корреспондент. — Видите, кому-то очень хотелось, чтобы было именно так. Вот мы и решили, как говорили в прежние времена, пойти навстречу пожеланиям трудящихся. — И кто же он, если не секрет. — В интересах следствия я, к сожалению, не могу его пока назвать. Но думаю, что это обязательно случится. И очень скоро. Убежден, что он сейчас сидит у экрана телевизора и смотрит на нас с вами. — Следователь неожиданно подмигнул и насмешливо проговорил: — Привет, приятель! Все плетешь свои козни? Но ничего, скоро уже. Скоро мы с тобой обязательно встретимся. Это я тебе клятвенно обещаю. Виктор Ильич выключил телевизор, вскричал в сердцах: — Сукин сын! Ага… Какой сукин сын! Сосновский сам испугался своих слов. Прежде он никогда, ничего, ни того… Не сквернословил ага. И вообще, старался бранных слов… Не употреблять бранных слов. Считал недостойными их… Этого… Как его… Человека. Недостойными. И вот — на тебе. Нервы совсем не того… Развинтились ага. А этот какой… Нахал какой. Неужели так силен, что ему самому… Что ему самому вызов?! Нахал! Иванов. Фамилия какая… Смешная какая… Всех их, Ивановых, с корнем надо. Что б побегов того… Не того… Не давали побегов ага. Сволочи! Виктор Ильич ещё долго бегал по комнате и все никак не мог успокоится. Подбежал к телефону, набрал номер Танина. — Видел? — спросил он его без всяких предисловий. — Что, Виктор Ильич? — По телевизору?… Видел? — Видел, — грустно вздохнул Танин. — И что того?… Скажешь чего? — А что тут сказать, — вновь вздохнул Валентин Иванович. — Ты чего, дурак… Развздыхался тут мне чего? — Не знаю прямо с чего начать, Виктор Ильич. — Что у тебя еще?… Еще чего? — Кудрявцев арестован, Виктор Ильич. — Дура-а-ак!! — завопил Сосновский, бросая трубку. Новость сильно его напугала. Так вот почему этот так… Иванов этот так говорил… Так самоуверенно ага. Переиграл он их. По всем статьям того, этого… Бестолочи! Дармоеды! Ничего не могут!… Думать не могут… Все за них… Устал! Как же он устал! А что если барин этот… Кудрявцев этот… Что если рассказал… Об их разговоре этому? Ведь это, как того… Как повернуть ага. Как посмотреть на это… Представить как… Можно и как заговор… С целью переворота заговор? И Виктору Ильичу стало совсем страшно.
А ночью к нему опять Этот приходил. И уже не во сне ага… Сидел там в углу… В кресле сидел… Зрачками красными сверкал… Страшно! А за окном ветер… И ветки по окну. Господи! За что ему… За что такие муки?! Но стоило только Виктору Ильичу вспомнить Бога, как Этот не выдержал, встал с кресла, подошел и сел на кровать Сосновского. Виктор Ильич хотел было разбудить жену, но не смог не того… Даже пальцем не смог… Тело будто ага… Замерзло все будто. — Ты что ж, негодник, опять упоминаешь при мне имя этого ничтожества? — грозно спросил Этот. — Извините! — униженно пролепетал Сосновский. — Дурак ты, Витя! Мелкий шут и ничтожество. Разочаровал ты меня. Я надеялся, что из тебя со временем выйдет большой злодей. А ты по каждому пустяку нюни распускаешь. Противно смотреть. А я поддерживал тебя всячески, думал, что со временем можешь меня заменить. А то измаялся я вконец. — Но как же… Вы ж великий… Вы ж миром, можно сказать… Правите, можно сказать. — Дурак ты, Витя. Побывал бы в моей шкуре, тогда бы узнал, что значит мое величие. Это как у Пушкина в Годунове — кровавые мальчики в глазах. А теперь представь, что это не сиюминутно, а постоянно и вечно. И даже с ума сойти мне не дано. А ты говоришь?! Мне может позавидовать только идиот. Я ведь сам раньше, как вот ты, думал. Главное — слава, уважение и почести. И что б весь мир у твоих ног. А какими средствами это достичь — какая разница. Важен сам итог. Вот и довыступался, заслужил должность, пропади она пропадом! — Так вы что же… Тоже были… Как я были? — А ты что, до сих пор меня не узнал? — спросил Этот. Сосновский внимательно пригляделся. Лицо Этого кого-то ему напомнило. Очень даже напомнило. Но как он не напрягал память — вспомнить не смог. И тут на Этом вместо партикулярного платья оказался красивый военный френч. А на голове эта… Фуражка на голове. Неужели?!… Неужели этот… Неужели Гитлер?!… Сам Адольф Гитлер?! — Так вы этот?… Вы фюрер этот? — Он самый, — грустно рассмеялся Гитлер. — Сидел бы в ефрейторах, глядишь бы и заслужил прощение Создателя. Так нет, — в фюреры захотел. Вот и допрыгался. — А кто ж там того… Я извиняюсь. Кто там до вас был? — Был тут один еврей. Большой злодей. Долго меня дожидался. Теперь у меня в Антихристах ходит. — Гитлер вздохнул, горько сказал: — Стоило мне все жизнь с евреями воевать, чтобы получить еврея себе в заместители! — А кто он… Такой кто? Уж не этот ли… Не Иисус ли? — робко спросил Сосновский. И самому стало жутко от своего вопроса. — Что ж ты такое говоришь, дурья твоя башка?! Выдумал тоже. Обнаглел! Иисус там Богом работает. Он — великомученник. Там по заслугам каждый награжден. — А-а, — сказал Сосновский. — Так он есть? — Кто? — Бог? Но Сосновский так и не получил ответа на волновавший его вопрос. Этот изчез.

Виктор Ильич открыл глаза и увидел, как сквозь плотные шторы в комнату пытается достучаться утреннее солнце. И понял, что то был только сон. Сон и ничего больше! А как будто есть тут… Был тут. Он провел рукой по лицу. Оно было холодным и мокрым от пота. До сих пор поджилки того… Трясутся ага. Господи, как хорошо! Что ничего этого… Враки все! Ничего ни того… Напридумывали все. Приснится вот, и пошли… Придумывать пошли. Человек сам себе… Сам себе и этот, и тот. Сам. Стоило Вмктору Ильичу появиться у себя в кабинете, как следом зашел референт и протянул ему что-то, пояснил: — Это повестка из Генеральной прокуратуры, Виктор Ильич. Только-что посыльный принес. Я расписался в получении. Сосновский взял повестку, прочитал: Для предъявления обвинения. Какого ещё того?!… Это настолько ошеломило и напугало Виктора Ильича, что он здорово осирчал — затопал ногами, закричал на референта: — Дурак!! Как ты смел того… Без меня, дурак?! Как смел без меня… Расписаться без меня?! — Извините, Виктор Ильич, — пробормотал вконец растроенный, побледневшй референт. — Я думал как лучше. — Как лучше! — передразнил его Сосновский. — Дурак! Вот теперь, дурак, сам ступай,.. Оправдывайся ступай. — Виктор Ильич вернул референту повестку. — Скажешь — нет меня. Заболел мол. В больнице мол и все такое. — Конечно, конечно, Виктор Ильич, — проговорил референ, пятясь к двери. — Все скажу, не беспокойтесь. — Пошел вон, дурак! После ухода референта Сосновский нервно забегал по кабинету. Ишь чего того, этого… Чего удумали! Обвинение ага! Сволочи! Надо срочно надо… В больницу надо. А там за границу. Обвинение! А вот накось — выкуси! Виктор Ильич, кривляясь и строя рожицы, показал кукиш кому-то невидимому. Они считают, что с ним уже… Ошибаются. Не все ещё того… кончено ага. Он и оттуда… Они ещё запомнят. Он такое еще… Обнаглели! Кровью ещё того… Умоются кровью ага. Как же он их всех… Ненавидел как! Сосновский подошел к окну, посмотрел вниз. Там по улице сновали машины. Тротуары были запружены людьми. Какие… Смешные какие. Маленькие. И он впервые почувствовал к ним зависть. Ходят вот и ничего, никого… Не боятся никого. А он? Сволочи! Маленькие такие. Как эти… Как клопы ага. Так бы всех ногтем, ногтем… Передавил бы всех. Чтоб никого, ничего. Устал. И, вдруг, Виктору Ильичу вспомнился сегодняшний сон. А что если там все… На самом деле там все?! От этой мысли у него прошел озноб по спине. Стало жутко холодно, страшно и одиноко.
1999 год г.Новосибирск 

Закладка в соц.сетях