Жанр: Боевик
Жестокие игры 1-2.
... бокал.
— Так за эту… За удачу! — ответил Сосновский, улыбаясь.
Выпили. Руслан Мансурович вытер салфеткой губы. Закурил. Выжидательно
посмотрел на патрона.
— Ну, что удумал? Рассказывай.
Тот показал пальцем на табличку на стене:
У нас не курят
.
— Это ещё осталось от старых времен, — усмехнулся Татиев. — Нам теперь
везде все можно. Я слушаю.
— А что они, того, кхе-кхе, знают обо мне, ага? Этот не говорил?
— Не говорил. Но, думаю, немного. Иначе бы они ко мне за помощью не
обратились.
— Вот и я тоже того, — ещё более приободрился Виктор Ильич.
— Ты все о себе, — недовольно проворчал Татиев. — Скажи, мне-то что
делать? Как поступить?
Сосновский хитро прищурился, смешно надул щеки.
— А чего уж тут… Ничего тут не того. Соглашаться надо.
Прямые брови Татиева удивленно взлетели вверх.
— Не понял? Объясни.
— Я говорю, ага, принимать надо предложение этих.
— Но ведь им нужна информация. Где же я её возьму?
— А я тебе её, того, предоставлю.
— У тебя что, на каждого, который их интересует, есть компромат?! —
удивился Руслан Мансурович.
— Ага. На каждого, — подтвердил Сосноский. — А как же. Этих-то, которые…
Политиков. Мы с удовольствием. Отработали уже. Не нужны больше, ага. Да и
деловых тоже. Много слишком стало, того. Толкаются.
— Ну, ты и сволочь! — восхищенно проговорил Татиев.
Сосновский тонко по-бабьи захихикал, будто услышал лучшую похвалу.
Смеялся долго, до слез.
— А как же, Руслан. Нынче время такое: не обманишь — не проживешь. Ага.
Каждый твой друг сегодня — это потенциальный враг завтра. Поэтому, дружба
дружбой, а компромат только твой. Понял? — произнеся эту немыслимую для себя
фразу, Вадим Ильич горделиво выпрямился, даже, казалось, подрос. Знай, мол,
наших!
— Но ведь они и о тебе требуют информацию?
— И обо мне. А как же… — Похоже, запаса красноречия хватило у Сосновского
ненадолго. — Какую-нибудь, это, мелочевку, ага. Пусть потреплют по телевизору
того, этого. Лишний раз. Фамилию мою. Пусть. Я привык уже.
— Мелочевку?! — рассмеялся Татиев. — Да за такую
мелочевку
, дорогой, в
прежние времена тебя бы с привеликим удовольствием шлепнули. Уж, о ком, о ком,
а о тебе мне есть что рассказать.
Лицо Сосновского стало медленно наливаться красным, тугие щеки
задергались, как у сторожевого пса, — вот-вот зарычит.
— Ты это, того… Брось! — Он погрозил Татиеву пальчиком. — Забыл, кто из
тебя человека…этого самого? Кхе-кхе… Кто на одной Чечне, ага… сколько баксов?
Забыл? Оружие вагонами… Забыл?
— Не надо ля-ля! А то ты на этом деле меньше меня заработал, да? Уж кто,
кто, а ты ручки погрел. Факт.
— Ты, Руслан, это… М-мудак! — гневно воскликнул Виктор Ильич и даже
засучил кулачками от возмущения, будто хотел непременно нокаутировать Татиева
за его паскудство. — Вот и делай, понимаете ли, людям… Добро людям. Делай. Ага…
Ты и сейчас, того.
— Ты на кого это кулаки, выпердыш?! — стал заводиться Руслан Мансурович.
— Сейчас тресну по кумполу, и ноги протянешь.
Сейчас, того
! — смешно
передразнил он Сосновского. — Да сейчас я оружие своим джигитам бесплатно
раздаю. Понял? Откуда сейчас у людей деньги, чтобы за него платить?
— Вот токо этого, не того… Не надо этого. Кхе-кхе. За бесплатно он, ага.
Может и эту, наркоту, за бесплатно?… И, потом, того… Что это за оружие, если не
того… если не стреляет, ага?
— А ты хочешь, чтобы стреляло, да?! Хочешь, чтобы братья Татиевы
возглавили новую бойню на Кавказе?! Чтобы свои поганые руки погреть на новом
пожаре?! — Руслан Мансурович дотянулся через стол до Сосновского, схватил за
грудки и принялся трясти, будто грушу. — Да я тебя, ублюдок, собственными
руками! Понял?!
Виктор Ильич не на шутку струхнул, побелел лицом, его черные глазки ещё
более округлились и едва не выскочили из орбит от ужаса. Таким разъяренным
красавца-кавказца он ещё не видел. Такой убъет и не заметит.
— Руслан!.. Руслан, ты чего это, ага, в натуре, — от велнения Сосновский
перешел на блатной жаргон. — Пошутил я!… Ну! Успокойся.
Тот опомнился. Отпустил патрона. Откинулся на спинку стула.
Что это со мной?!
— удивился. Нервы стали совсем ни к черту. Отчего-то
вспомнилась Светлана. Это все из-за нее. Она ему уже все нервы поистрепала. Кто
же знал, что курортная интрижка, обернется такой бешенной страстью.
Удивительное дело — чем холодней она была с ним, тем больше он её любил и
желал. Добром это не кончится. Это точно. Это все из-за нее. Точно. Хорошо еще,
что Сосновский оставил своих
волкодавов
на улице. А то бы от него, Татиева,
сейчас одно мокрое место осталось.
— Извини, патрон! — пробормотал он покаянно. — Сам не знаю, что это на
меня нашло. Извини!
Сосновский быстро успокоился, повеселел. Даже позволил себе пошутить:
— Мы с тобой, это… Одной веревочкой того… Если что, вместе сидеть, ага.
— Это точно, — согласился Татиев. — Значит, говоришь, соглашаться с
предложением Кольцова?
— Погоди… Кхе-кхе… Не спеши. Проверить ещё надо… Какой он срок, того?
— Неделю.
— Вот, через неделю и скажешь… Подумать надо, ага… Как его, того…
Использовать.
— Кого?! — удивился Руслан Мансурович.
— Ну этого…твоего. Из ФСБ… Как его использовать.
— Что значит —
использовать
? Может быть объяснишь?
— Ну, что б польза была… Для нас польза. Понял?
— И как же ты это собираешься сделать?
Сосновский вновь захихикал.
— А мы это… С теми, кто нужен, ага, им, сдадим, того-этого, кто не нужен
нам… Кто под меня копает.
— У тебя и на них есть компромат?
— Сделаем, ага.
— Но ведь потом липа обнаружится?
— А это уже не мы… За это пусть они. Пусть ФСБ отвечает.
— Ну, ты и гад! — вновь восхищенно воскликнул Татиев.
— А как же! — с гордостью ответил Виктор Ильич.
Книга вторая: Лиха беда — начало.
Часть первая: Логово.
Глава первая: Говоров. В Москву, в Москву!
Итак, мы совершили
побег
. Все прошло без сучка и задоринки. У Тучи не
возникло и тени подозрения, что перед ним крутят спектакль, не появилось ни
малейшего желания пощупать пульс у плавающего в крови
трупа
. Недаром мы со
старшим лейтенатом Виталием Поспеловым почти месяц репетировали сцену его
убийства
.
Старый кореш Ступы Илья Найденов по кличке
Сопатый
был таким же мерзким
и противным, как его кличка. Точно — сопатый. И до того, хмырь, подозрительный,
что спасу никакого от него не стало.
А кто это? А что это? А это почему? А то
зачем?
Заколебал! Чувствую, что начинаю уже нагреваться до температуры накала
вольфрамовой дуги. Плюнь — зашиплю. Плесни ковш воды — взорвусь. Еще чуть-чуть
и начну распадаться на молекулы и атомы, а тогда… Даже трудно предствить, что
будет тогда.
— Послушай,
Гораций
, сунт цэрти дэниквэ финэс! — сказал возмущенно.
Сопатый разом превратился в светофор, работающий в дежурном режиме, —
таращит на меня глаза, хлопает белесыми ресницами, а во взгляде сплошная
безнадега.
— Туча, это че это он? — обратился он за помощью к другу. — Это он по
каковски?
— А ты у него сам спроси, — смеется тот, любовно на меня глядя.
— Ты че сказал, кент? — злобно засипел на меня хозяин.
— Я сказал, что всему есть определенные границы. Ты, Сопатый, из-за своей
подозрительности скоро человеческий облик потеряешь. Станешь каким-нибудь
гориллой или, того хуже, — Змеем Горынычем,
С Сопатым после этих слов произошла настоящая истерика. Он подпрыгнул
чуть ли не до потолка, рванул ворот рубахи, раздирая её надвое, забегал по
комнате, забрызгал слюной, задергался костлявым телом, завихлял тощей задницей,
истошно завопил:
— Туча, не верь этому Валету! Сука он! Падлой буду, — Сука! Он всех нас
заложит, ментам сдаст. Не верь ему, Туча!
— Ты что это мне тут концерты, козел?! — строго сказал Туча. — Забыл, как
я тебя от них отучил? Могу повторить.
Сопатый сразу же стал смирным и послушным. Боязливо прядя ушами, сел на
краешек дивана, сложил ручки на коленях. Прямо-таки, пай-мальчик, да и только.
— Валет! — хмыкнул Туча. — Этот
Валет
на моих глазах матерого стражника
завалил
, будто хряка. Ты, в сравнении с этим парнем, сам Валет, дешевка,
шнырь, не более того. И если я о нем от тебя что-нибудь подобное услышу — пасть
порву. Ты меня знаешь. Я просто так никому ничего не обещаю.
— Обижаешь, Туча, — униженно промямлил Сопатый. — Мы ведь с тобой…
— Молчать! — перебил его Туча. — Я тебе слова не давал.
После этого Сопатый стал передо мной откровенно заискивать, и стал ещё
противнее, чем был прежде. Все это он делал из-за боязни перед Тучей. Видно,
Ступа недаром носит такую кличку. Я поинтересовался:
— А как ты его отучил от подобных концертов?
— Кого? — не понял Ступа, занятый своими мыслями.
— Сопатого?
— Ах, Сопатого… Заставил парашу выпить.
Я предствил эту картину и меня стало подташнивать.
— Ну ты даешь! И он выпил?
— А куда бы он делся, — усмехнулся Туча.
— А если бы, к примеру, отказался?
— Это исключено.
— Ну, а вдруг?
— Тогда бы его утопили в этой самой параше. — Он посмотрел на меня
долгим, внимательным взглядом. Назидательно проговорил: — Пойми, сынок, во
всяком деле, а нашем — в особенности, нужны порядок и дисциплина. Иначе нельзя.
Иначе не выжить. Поэтому, каждого, кто нарушает наши законы, посягает на
дисциплину, нужно давить без пощады, будто гниду. Очень хорошо это запомни.
А вот жена Сопатого Настя, молодая шалава, которую я вначале принял за
его дочь, от меня, фигурально выражаясь, тащилась. Крепкая и ядреная, как
спелое яблоко, надкуси — сок брызнет, с круглым глазастым лицом, она звонко
смеялась над каждой моей глупостью и без перерыва на обед демонстрировала мне
свои внушительных размеров прелести. По всему, она уже выпила все соки из
пожилого мужа, а теперь мечтала разговеться молодым постояльцем. Похоже, что
Сопатый меня невзлюбил именно из-за нее.
Однажды, когда её муж утром ушел по делам, а Ступа ещё продолжал храпеть
в соседней комнате (он раньше одиннадцати не просыпался), Настя прошмыгнула в
мою комнату, игриво, но с нервной дрожью в голосе, проговорила:
— А я думала, что вы уже встали?! Как же вы, мужики, любите поспать.
— Это, Настя, в нашем незавидном положении единственное благо.
— Ну, отчего же. Можно поискать и кое-что получше, — блудливо рассмеялась
она и, покачивая крутыми бедрами, прошла к окну и задернула теневые шторы.
Кроме короткой и прозрачной комбинации, под которой волновалось от недостатка
мужского внимания её ядреное тело, на ней ничего больше не было. Но все это для
меня было слишком большим, чтобы вызвать желание. Нет, после вынужденного более
чем полугодичного
поста
, я бы конечно мог. Но я находился на задании. И этим
все сказано. Нас, бойцов невидимого фронта, не смутили бы и прелести самой
Венеры, не говоря уже о какой-то мордастой и наглой
пастушке
. Квидквид агис,
прудэнтэр агас эт рэспице финэм (что бы ты не делал, делай разумно и не упускай
из виду цели). Вот именно. На том стоим и стоять будем!
Не дождавшись моего приглашения эта воинствующая Валькирия растерялась,
видно, подобного в её практике ещё не было. Но она пришла сюда с твердым
намерением победить и вдоволь насладиться моей молодецкой кровушкой, и просто
так от задуманного отказываться не желала. Поэтому, подошла к кровати и,
откинув край одеяла, дрожащим от нетерпения плоти голосом проговорила:
— Замерзла что-то. Я у тебя погреюсь?
— Что ж ты, Настя, как в общественный туалет — без стука и приглашения? —
спросил насмешливо. — Но даже там сейчас требуется плата.
Она поняла мои слова буквально. Сказала с предыханием:
— Я согласна. Сколько? — А нетерпеливая её рука уже продвигалась под
одеялом в нужном направлении.
— У тебя, милая денег не хватит, — рассмеялся я. Но затем мой голос
совсем погрустнел, стал печальным-печальным: — Только напрасно все это. Я
импотент.
— Врешь!! — не поверила она. Но вот рука её достигла интересующего
предмета. Настя даже вздрогнула от неожиданности. Затем разом обмякла и со
слезами в голосе проговорила: — Надо же горе-то какое! — Села на край кровати,
сочувственно спросила: — И давно это у тебя?
— С тех самых пор как Ватикан проклял, — тяжко вздохнул.
— Как так?! За что?
И я поведал ей байку о монашках. Она всему поверила. Долго ахала и охала.
— Ты, Аббат, не горюй шибко. Говорят, что сейчас это лечат.
После этого у нас сней установились дружеские доверительные отношения.
Понимая, как мне
больно
смотреть на женскую плоть, она больше не
демонстрировала свои прелести.
А через месяц Туча произнес заветные слова:
— Завтра, Витя, едем в Москву. Надеюсь, что там мы не будем скучать без
дела.
В Москву, в Москву!
— возликовала моя душа. Наконец начинается
настоящая работа.
тильдой моей.
Теперь я жил, как кум королю и сват министру, в роскошном доме, валялся
на мягкой кровати, где даже мое измочаленное и вконец истерзанное тело
успокаивалось и вело себя вполне пристойно, и буквально объедался не столь
калорийной, как очень белковой пищей кавказской кухни. Сторож был приставлен ко
мне скорее для порядка, чем для охраны. Все равно бежать здесь некуда, да и,
если разобраться, незачем. Не для того я сюда с таким трудом попадал, чтобы
тикать отсюда. Сегодня прошелся мимо
королевского замка
. Смотрел на его окна,
а бедное мое сердце гулко стучало в груди и ждало чуда:
А вдруг!
Вдруг,
раскроются створки окна и из него выпорхнет моя любимая, прильнет к моей груди
и скажет тихо:
Здравствуй, мой родной! Как я счастлива, что ты меня нашел!
Но
створки не распахнулись, и из окна никто не выпорхнул. И меня стали мучить
сомнения — здесь ли Светлана? Как бы это узнать, у кого спросить, чтобы не
вызвать подозрений? Мой часовой, вероятно, получил указание со мной не
общаться, поэтому, все мои попытки вступить с ним в контакт, игнорировал.
В скверном настроении вернулся я с прогулки. Выпил стакан сухого вина,
лег на диван и стал думать невеселые думы. Положение мое было, надо прямо
сказать, незавидное, если не сказать больше. Недельная передышка, которую я с
таким трудом выторговал, закончится. А что дальше? Возможные последствия трудно
предугадать. Но я был отчего-то уверен, что они будут для меня безрадостными.
Интересно, поверили ли мне? Если учитывать, что они уже были в плену версии,
что я агент ФСБ, то должны поверить. И теперь в московских властных кабинетах
идет лихорадочная работа по проверке подполковника особого отдела ФСБ Кольцова
Павла Ивановича? Пусть ищут хоть до морковкиного заговенья. Найти этого
подполковника им будет также
легко
, как блоху на бескрайних просторах
Аравийской пустыни, где блохи вымерли ещё задолго до первого тысячелетия нашей
эры. Но если на них работает сам начальник ФСБ (а такой вариант вполне
возможен), то моя авантюра очень скоро закончится, и закончится для меня весьма
плачевно. Определенно. Но будем уповать на небеса и надеятся на лучшее. Ничего
другого в моем положении придумать невозможно.
Визуальный осмотр местности подтвердил, что я попал в логово
производителей и торговцев
белой смертью
— героина. Два длинных одноэтажных
здания из силикатного кирпича, сравнительно недавней постройки, больше похожие
на лабораторные корпуса, со своей котельной, обнесенные забором из колючей
проволоки — говорили за эту версию. Для изготовления героина используется опиум
сырец местного производства. Однако, не исключено, что опиум доставляется
вертолетом или вертолетами из других мест. На западной окраине долины я видел
большой ангар и бетонированную вертолетную площадку перед ним. Короче, дело
здесь поставлено с большим размахом. Не исключено, что героин — не единственный
источник дохода. Поживем — увидим. Щебеночный завод существует для прикрытия
основной деятельности. К тому же, он упрощает вывоз наркотиков с территории
базы. Удобно. Похоже, что используют бесплатную рабочую силу. Черную работу
здесь выполняют в основном русские парни — бывшие защитники Отечества.
Большинство из них донашивали солдатскую форму. Представляю, что сейчас
твориться с их родителями. И все это существует почти легально. Кошмар! Власти
настолько напуганы Чечней, что бояться малейшего конфликта.
Вдруг, я явственно услышал какой-то странный звук. Что это такое?! Будто
мышь скребется. Вскочил, огляделся и увидел в окне любопытную симпатичную
физиономию паренька-кавказца лет двенадцати. Я его уже видел в поселке и
потому, каким недобрым взглядом он на меня посмотрел, тут же окрестил его
Хаджи Муратом
. Паренек маячил мне руками, вызывая на улицу. Сердце учащенно
забилось, предчувствуя приближение великой радости. Я кивнул и направился к
выходу.
— Я в туалет, — сказал своему стражнику. Он молча кивнул. За все время я
ещё не услышал от него ни одного слова.
Для видимости зашел в туалет и тут же незаметно выскользнул из него,
свернул за угол дома, где увидел неожиданного гостя. Лицо его было серьезным и
сосредоточенным. Оглядевшись по сторонам, как делают это все разведчики в мире,
он запустил руки под ремень брюк и через мгновение вытащил небольшой бумажный
пакет, прошептал, как опытный заговорщик с большим стажем конспиративной
работы:
— Это вам.
Я уже понял, от кого это послание, и готов был расцеловать этого
симпатичного мальчугана.
— Спасибо тебе!… Тебя как звать?
— Тимуром.
— Ты книжку про Тимура читал?
— Ага. Читал.
— Ты очень похож на того Тимура.
— Нет. Тот был русским.
— Какая разница. Национальность здесь значения не имеет.
— Имеет, — убеждено проговорил он.
— Спасибо тебе, Тимур! Ты её видел?
— Кого?
— Светлану?
— Светлану Николаевну? Конечно видел. А как бы у меня оказалась эта
записка? — Тимур был не по годам серьезен. Из него, наверное, вырастит большой
философ. У него наверняка есть родители. Жаль! Я бы с удовольствием его
усыновил.
— Ты подождешь, пока я напишу ответ?
— Нет. Я приду завтра утром, — ответил Тимур и, с чувством исполненного
долга на симпатичном лице, удалился.
Заимствуя опыт паренька, сунул драгоценный пакет в плавки. Так, на всякий
случай. Вдруг, этому молчуну втемяшиться в голову меня обыскать? Я не мог
рисковать. Не имел права. Вернулся в дом. Стражник что-то сосредоточенно жевал
и задумчиво смотрел в синеющую даль. Вероятно, обдумывал свою дальнейшую жизнь.
А потому, не стал на меня отвлекаться и портить себе настроение.
Плотно закрыл в зале дверь, достал пакет, долго не мог отодрать скотч —
тряслись руки. Наконец, мне удалось справиться с этой нелегкой задачей. Я
развернул записку.
Димочка! Любимый мой!…
— прочел первые слова, и сердце задохнулось от
радости и любви. Дальше я уже не мог читать.
Любимый мой!
Что может быть
прекраснее этих слов?! Сегодня был их бал, их праздник! Взявшись за руки, они
вышли на сцену, такие юные и такие восхитительные! При ярком свете юпитеров, к
неописуемому восторгу одного (но зато какого!) зрителя, они вдохновенно
исполнили па-де-де.
Любимый мо-о-ой!
— пронзительно пела первая скрипка.
Твой! Твой!
— гулко отзывались ей кулисы.
Вдоволь насладившись вступлением, дочитал записку до конца. Затем,
перечитал еще, и еще. И понял, что не зря терпел все эти муки. Нет, не зря!
Определенно.
Свернул записку и сунул за носок. Такую великую радость грешно было бы не
отметить. Достал из холодильника бутылку вина. И все же, чего-то не хватало.
Долго думал — что же именно? Наконец, понял — радость настолько переполнила
меня, что хотелось выплеснуть её на окружающих, поделиться ею хоть с тем же
молчуном-истуканом — моим стражником. Направился к выходу.
— Земеля, выпьешь со мной вина? — спросил я его.
Он отрицательно замотал головой.
— Обижаешь, приятель! Я ведь от чистого сердца, как кунак кунаку.
— Нэт, — услышал я от него первое слово. — Моя коран. Нэльзя!
— Ну, блин, ты даешь! Что за религия такая, что даже выпить не дает.
Тогда давай к нам в православие. У нас с этим делом запросто.
Он недобро сверкнул на меня глазами.
— Нэ надо так шутил, да?! Малэнко обижался буду.
— Ну, как знаешь, — проговорил я и поплелся назад.
Налил полный стакан вина, поднял, торжественно произнес:
— За тебя, моя любимая! Спасибо тебе за то, что ты есть! Что мне
посчастливилось с тобой познакомиться! Спасибо за то, что любишь недостойного
раба твоего! Будь счастлива и мной любима до скончания дней!
Выпил. Но какая-то неудовлетворенность осталась. Тогда я открыл створки
окна и прокричал:
— Люди! Я люблю вас!
Не знаю, слышали ли они меня, но очень надеялся на это. Представил, как в
моем далеком родном Новосибирске вздрогнули сейчас юные прекрасные сердца и
потянулись друг к другу.
Я сегодня был влюбленным лириком до мозга костей, до корней волос и не
переставал удивляться своим фантазиям.
Приговорил бутылку и уснул с младенческой счастливой улыбкой на устах.
Господи! Как же замечательно жить на земле!
Вечером решил написать ответное послание любимой. Излазил едва ли весь
дом в поисках бумаги, но ничего, кроме туалетной, не нашел. Что ж, сойдет и
эта. Огрызком карандаша написал:
Светочка! Любовь моя! Сегодня я пережил свое второе рождение, получив от
тебя весточку. Я так счастлив, что нашел тебя. Мы рядом — и это главное. Меня
здесь приняли за сотрудника ФСБ. Я не стал их разубеждать и предложил
сотрудничество. Вот, — думают. Ничего, моя хорошая, как-нибудь выкрутимся. Нам
ведь невпервой. Прошу тебя, когда я буду проходить мимо дома, покажись. Это
сделает меня ещё более счастливым человеком. Крепко целую, твой раб до конца
дней своих. А дочку твою я уже люблю.
Утром вручил послание нашему юному, но весьма ответственному курьеру. И
глядя вслед стройной фигурке, подумал, что он очень правильно начинает свою
самостоятельную жизнь, если не сказать больше. В его годы уже пора становиться
мужчиной. Время требует.
Днем, проходя мимо
замка Кащея
я увидел её в окне. Она смотрела на меня
и улыбалась. Боже, что в этот момент творилось в моей душе, трудно выразить
словами. Я призвал на помощь всю свою волю и самообладание, чтобы тут же не
заорать благим матом. Мне это удалось. И я сразу же себя зауважал.
Под вечер я получил ответ. С трепетом развернул записку, стал читать:
Димочка! Родной! Я так за тебя боюсь! Ты не знаешь этого негодяя так,
как знаю его я. Он хитрый, коварный и с большими связями. Сейчас он в Москве.
Поэтому, до его приезда тебе надо обязательно найти способ убежать отсюда.
Обязательно! А за меня не беспокойся. Все будет хорошо. Поверь. Я обязательно
что-нибудь придумаю и мы будем вместе. Только, пожалуйста, сохрани себя,
любимый. Прошу! Без тебя мне нет жизни. Целую. Светлана.
Выучив записку наизусть, спрятал её в носок, гоголем прошелся по комнате,
с воодушевлением пропел бельканто:
—
Никто не сравниться с Матильдой моей, сияющей трам-ля прекрасных очей!
Тра-ля-ля, тра-ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля! Та-ри-да, та-ра-да, та-ра-да, та-та!
И, вдруг, представил себя со стороны и ужаснулся. Прыгает по комнате,
будто молодой козлик, великовозрастный мужик, и с глупой улыбкой на лице
распевает всякие глупости. Картина не для слабонервных! Определенно. А где же
тот Дмитрий Беркутов, кондовый киржак, прямиком шлепающий по жизни, как босой
придурок по жнивью? Тот Дмитрий Беркутов, который ценил в жизни лишь две вещи —
дружбу и личную свободу. За друга он готов был набить морду любому недругу.
Правда, при этом, почему-то больше доставалось ему. Но это неважно. А всякое
посягательство на свободу он воспринимал, как личное оскорбление и покушение на
сувернитет. Он менял этих самых, как перчатки, но ни одна, заметьте, ни одна из
них никогда и ни при каких обстоятельствах не могла заявить:
Он мой!
Где он,
я вас спрашиваю? Тю-тю его. Нету. Растаял в неизвестности. Растворился в
безбрежном потоке жизни. А то, что от него осталось и му
...Закладка в соц.сетях
