Жанр: Боевик
Жестокие игры 1-2.
...лось легкое облачко пыли. — У тебя закурить не осталось?
— Откуда. У самого уши пухнут.
— Парни! — окликнул Александр ребят. — Есть у кого закурить?
— У мене е, товарищ старший лейтенант, — откликнулся старшина Иван
Семисчастный.
— А что ж ты молчишь?! — обрадовался Первенцев. — Волоки сюда.
— Ага. Я счас. — Через минуту Иван оказался рядом с офицерами. Круглое
полное лицо его святилось веселостью и добродушием. Он протянул пачку
Примы
Первенцеву. — Вот, закуривайте, товарищ старший лейтенант.
Пачка была нераспечатанной, чему удивился и ещё больше обрадовался
Александр.
— Ну ты даешь! Откуда ж такое богатство?
— Заначка, — хитро усмехнулся старшина.
— Ну, хохол! Правильно говорят, что где хохол побывал, там еврею делать
нечего. — Первенцев раскрыл пачку, протянул сигарету мне. — Закуривай,
командир.
Я закурил, с наслаждением затянулся крепким горьковатым дымом.
Странно
устроен человек, — невольно подумал. — Радуются, словно дети, такой малости. А
ведь через пару минут эта сигарета может оказаться последней в их жизни. И
каждый это понимает. Но пока теплится в теле жизнь, теплится в нем и надежда.
Все правильно. Иначе бы невозможно было жить
.
К нам подползли остальные бойцы: прапорщик Максим Задорожный, сержанты
Сергей Звонарев и Вадим Лачугин. Это был наш последний совместный перекур на
той войне. А я смотрел на парней, и сердце маялось бессилием чем-то им
попомочь. Каждый из них был мне близок и дорог и за каждого я готов был бы
отдать жизнь, если бы точно знал, что это поможет. Также дороги были и те
двенадцать, похороненные теперь под грудами здания вокзала. Одно утешает, что
за их смерть дудаевцы заплатили очень дорогой ценой. А впрочем, какое это
утешение. Если бы на этой войне все бойцы были такими же, как мои парни, то она
давным бы давно закончилась. А то понагнали восемнадцатилетних пацанов, не
нюхавших пороху, против хорошо обученных и тренированных горцев. Кто же мог до
такого додуматься? Чего здесь больше — головотяпства или предательского умысла?
Здесь задумаешься. Чего же ждут боевики? Отчего не начинают? Будто подслушав
мои мысли, Первенцев сказал:
— Сейчас начнут. Только чем будем обороняться, Витек? У каждого осталось
по боекомплекту.
— Этим и будет, — хмуро ответил. — А у тебя есть другие предложения?
— Мотать надо отсюда, пока не поздно.
В это время с разных сторон заработали крупнокалиберные пулеметы.
Дудаевцы начали новую атаку.
— Поздно, Шура. Поздно. — Я оглядел парней. — Всем занять свои места.
Приготовиться к отражению атаки. Экономить патроны.
Удивительно, но и эту атаку нам удалось отбить. Скорее всего, дудаевцы
решили не рисковать. Их потери и так были очень значительны. Теперь начнут
утюжить минами все здание.
— Даже не верится, что я ещё жив, — с нервным смешком проговорил
Первенцев.
— Потери есть?! — громко спросил я и с замиранием ждал ответа.
— Звонарь убит, товарищ капитан, — ответил Семисчастный. — А Лачугин
ранен в голову. Без сознания.
— Суки! — заскрепел зубами Александр.
Четверо
, — подытожил я. Это конец. Схватил микрофон, в бешенстве
закричал:
— Первый! Первый! Ответь двенадцатому!… Что ж ты, козел, молчишь?! —
Почему я это делал? Непонятно. Надеялся на чудо, — а вдруг?! Нет, я уже ни на
что не надеялся. Вероятнее всего, делал это от растерянности и бессилия.
Наверное, так.
Неожиданно мне ответил ровный и насмешливый баритон с едва заметным
акцентом:
— Вах, вах! Виктор Михайлович, я вас не узнаю. Такой заслуженный капитан
спецназа, а кричишь, как худая баба.
Я был поражен даже ни тем, что бандит вышел на связь (это случалось
довольно часто), а его осведомленностью. Тот знал не только подразделение,
которое против него сражается, но даже имя и отчество командира. Это о многом
говорило. От неожиданности не нашелся, что ответить.
— Что молчишь, командир? — послышался тот же голос. — Удивлен, откуда я
тебя знаю? — Наглый смех. — Мы знаем все, особенно о таких людях, как ты,
капитан. Мы даже знаем чем вся эта катавасия закончится. Труба ваше дело,
ребята. Предали вас ваши начальники. И сколько бы вы не дергались и не
проявляли чудеса героизма, все равно будет по нашему. А потому предлагаю
перейти на нашу сторону. Нам такие специалисты очень нужны.
— А хо-хо, не хо-хе, сучара?! — прокричал Первенцев. — Где ты видел,
козел, чтобы спецназ сдавался?
— А это кто ещё такой?! — делано удивился бандит. — Уж не старший ли
лейтенант Первенцев Александр Семенович? Искренне рад слышать вас живым и
невредимым.
Это было уже слишком.
— Ты кто такой, подонок?! Откуда меня знаешь?! — прокричал Александр.
Вновь послышался самоуверенный и наглый смех.
— А ты, Александр Семенович, как всегда, груб и невыдержан. Из-за этого
ты уже однажды был разжалован из майоров в лейтенанты. Однако, жизнь, похоже,
тебя ничему не научила. И я с прискорбием вынужден это констатировать. Однако,
мое предложение остается в силе. Гарантирую жизнь и хорошую зарплату в
долларах.
— Засунь эти доллары себе в задницу! — зло проговорил Первенцев и
отключил рацию. Повернулся ко мне. — А ведь он прав, Витек, — кинула нас
родина, крепко кинула. Мы за неё пупы рвали, жизнью рисковали, парней теряли, а
она нас кинула. Она заодно с этими шакалами.
Мог бы и не объяснять. Я все это и сам понял. Значит, все зря, все
напрасно? И смерть ребят и все остальное? Горько и холодно было на душе. С
самого начала мы все были в заложниках у грязных политиков. Выходит, что так.
Сволочи! Как же я их сейчас ненавидел! И тех, кто в Москве, и военных
начальников, боевиков. Всех! Как ненавидел! Что же делать?! Что делать?
Первенцев, Задорожный и Семисчастный смотрели на меня хмуро и
выжидательно. По лицу старшины текли слезы, оставляя две грязные борозды. Что я
мог им сказать, объяснить? Да и что тут объяснять, когда они сами все слышали и
поняли? Чем дальше жить, и главное — зачем? Я сильно разозлился. Ухватил край
погона и резко рванул. Раздался треск и погон оказался у меня в руках. Бросил
его на пол и с ожесточением втер ботинком в пыль. Глухо, сглатывая застрявший в
горле твердый ком, проговорил:
— Все, парни, я вам больше не командир, а вы не мои подчиненные. Вы
вольны делать все, что посчитаете нужным.
— Это ты правильно, Витек. Одобряю! — сказал Первенцев и оторвал свои
погоны. — Отныне я отвечаю лишь за свою задницу. И пошли бы они все к такой
матери!
Задорожный и Семисчастный последовали примеру офицеров.
— А что же теперь делать? — несколько растерянно спросил бывший
прапорщик, обращаясь к бывшему капитану. Вне армии он не мыслил своего
существования.
— Надо линять отсюда, — за меня ответил Александр. — И чем скорее, тем
лучше. В сорока метрах от станции стоит грузовой состав. Надо попробовать до
него добраться. Лачугина придется оставить здесь.
— Как так, — оставить? — не понял Задорожный.
— А так. С ним у нас нет шансов выбраться из этого дерьма.
Слова Первенцева неприятно поразили и удивили меня.
— Нет, об этом не может быть и речи, — твердо сказал. — Лачугина мы не
оставим.
Глаза Первенцева стали бешенными, правая щека задергалась.
— Ты что, Витек, не понимаешь, что с ним нас сразу же обнаружат? — зло
процедил он, почти не разжимая губ.
Я выдержал взгляд Александра и твердо, раздельно проговорил:
— Лачугина мы не бросим.
— Ага! — обрадованно согласился, Задорожный. — Я его на себе потартаю.
— Дураки! — криво и недобро усмехнулся Первенцев. — С ним у нас нет
шансов выскочить отсюда живыми.
— А без него тем более, — двусмысленно проговорил я и в упор взглянул на
Александра. На скулах заходили желваки. Певедение Первенцева мне очень не
понравилось. В мою группу тот был включен перед самой отправкой в Чечню, а
потому, я мало что о нем знал. А сам Первенцев не любил говорить о своем
прошлом. Оказывается, он уже успел побывать в майорах.
— Ну, как знаете, — пожал плечами Александр, отводя глаза и
отворачиваясь.
Но на этот раз удача была на нашей стороне. Когда начался очередной
артобстрел вокзала, мы покинули его и незамеченными достигли железнодорожного
состава. А ещё через двадцать минут вышли за город.
Лачугина мы подбросили в первый же попавшейся на пути полевой госпиталь и
продолжили путь на юго-запад. У нас не было конкретного плана — как быть дальше
и что делать. Одно знали наверняка — мы уже никогда не будем участвовать в этой
позорной, заранее обреченной на поражение войне.
Глава пятая: Зек по кличке Аббат
.
Молодой зек Виктор Потапов по кличке
Аббат
лежал на своей койке и читал
какой-то забойный детектив. Было послеобеденное время и кроме Потапова в бараке
находился лишь
бугор
Афанасий Ступа, все остальные зеки вкалывали,
зарабатывая себе путевые характеристики. Начальство лагеря пыталось приобщить к
физическому труду и Потапова, и, надо сказать, здорово пыталось, каких только
подлянок не придумывало, начиная с карцера и кончая откровенным мордобоем, но
все бесполезно. Аббат показывал свои тонкие интеллигентные руки надзирателю и
говорил:
— Малыш, посмотри на это творение Всевышнего. Они ведь созданы для
мастерства и вдохновения. Как можно заставлять их выполнять грубую физическую
работу? Это надругательство над сутью бытия и, не побоюсь этого слова,
преступление перед Создателем. Разве же могу я, жалкий и ничтожный раб,
нарушить законы мироздания? Нет, я этого не могу. Это, так сказать, а приори,
Малыш, навсегда записано в моей генетической памяти. Хорошенько запомни это и
передай своему начальству.
Стокилограммовый
малыш
не понявший и половины из того, что сказал этот
нахальный зек, зеленел от ярости и с удовольствием бил его по мордам.
К Ступе с подобными глупостями начальство никогда не приставало. Он был
бугром
, и этим все сказано. От него зависело спокойствие в лагере и всякие
там показатели.
Сейчас Туча трудился над разгадыванием кроссворда, время от времени
обращаясь за помощью к Потапову.
— Аббат, главная река Индии из четырех букв?
— Ганг, — моментально выдал тот, не отрываясь от чтения.
— Точно! — удивился тот. — Подходит. Слушай, Витя, откуда ты все знаешь?
— Читать надо больше, дядя, — ответил Аббат.
Ступа лишь усмехнулся его словам, покачал головой и ничего не ответил.
Подобная наглость другому молодому могла бы дорого стоить. Но Туча любил этого
веселого и дерзкого парнишку и закрывал глаза на его нахальство.
Наконец Потапову надоело читать. Он захлопнул книгу и с возмущением
сказал:
— Чухня все это! — Прочел фамилию автора: — Андрей Говоров. Козел этот
Говоров! Жизни не знает.
— Столица Анголы из шести букв? — спросил Ступа.
— Луанда, — ответил Аббат, не задумываясь.
— Верно! — вновь удивился Туча.
Потапов до хруста в суставах потянулся, сказал лениво:
— Скукотища. Поспать что ли?
— Поспи, — отозвался Ступа.
— Так-то оно так. А что я ночью буду делать?
— Тогда не спи.
В это время в барак зашел надзиратель, с легкой руки Аббата прозванный
Малышом, и, переминаясь с ноги на ногу, пробасил:
— Потапов, к начальнику лагеря.
Тот повернул к надзирателю ступни ног. На каждой красной тушью было
вытатуировано:
Не кантовать!
— Ты что, Малыш, читать не умеешь?
— Так начальство же… того. Требуют.
С тех пор, как Ступа взял молодого зека под свое покровительство,
администрация лагеря, отвязалась от Виктора.
— Перебьется, — пренебрежительно махнул рукой Аббат. — Скажи, что я
занят, — изобретаю перпетуум мобиле.
— Каво? — не понял стражник.
— Вечный двигатель, дубина. Хочу прославить ваш вшивый лагерь открытием
космического значения. Секешь?
От слов зека у стражника невольно сжались пудовые кулаки, но покосившись
на Тучу, он проглотил обиду и, ничего не ответив, вышел из барака.
— Глупо, Витя, — неодобрительно сказал Ступа. — Зря ты его заводишь.
— А ну их, к такой матери. Ненавижу!
— Ну и дурак. Это их работа. Они ею хлеб зарабатывают. Ты отмантулишь
свое, уйдешь на волю, а им здесь горбатиться до пенсии. Этот амбал сопит,
сопит, но дождется момента и подставит тебе подножку. Тебе это нужно?
— Нет, мне этого не нужно, — вынужден был согласится с доводами Тучи,
Виктор.
— То-то и оно… Человек, занимающийся огранизацией и управлением
производства из восьми букв?
— Менеджер.
— Ну ты даешь, Аббат! — вохитился Ступа.
Потапов понимал, что
бугор
прав — глупо он себя ведет с надзирателями и
администрацией лагеря. Но ничего с собой поделать не мог. Одни их дебильные
рожи вызывали у него желание поиздеваться. Он лежал, смотрел на грязный потолок
с ржавыми разводами. Сколько же ему предстоит все это лицезреть? Долго. Ох,
долго! За вооруженный разбой мало не дают. Вспомнилось, как он впервые появился
в этом бараке. Воспоминание это доставило удовольствие и улучшило настроение.
Дело было вечером, когда мужики уже отмантулии, проглотили положенную вечернюю
пайку и занимались кто чем. От их полосатых роб рябило в глазах.
Как зебры, в натуре
, — подумал Аббат, хотя на нем самом была точно
такая же. Он дошел почти до середины барака, огляделся, весело проговорил:
— Здорово, мужики!
Несколько десятков пар глаз уставились на него. В них читалось недоумение
— откуда и по какой причине в их суровую обитель залетел этот молодой фраерок?!
Недоумение скоро сменилось недоверием, а затем откровенной враждебностью. Что и
говорить, сидели здесь люди солидные, имевшие за плечами ни по одной и ни по
две ходке. Иные умудрились разменять десяток. Поэтому, один вид этого
беспечного малого вызывал у них раздражение. Он напомнил им о безвозвратно
ушедшей молодости и загубленной жизни.
— Чего такие хмурые?! — разыграл удивление Потапов. — На ваши постные
физиономии смотреть — сплошной атас. Но только вы это зря. Смею заверить, что
жизнь, если разобраться, очень даже неплохая штука. А временные трудности, кои
в настоящее время вы переживаете, надо переносить с гордо поднятой головой. Без
них стирается грань между прошлым и настоящим, и вы уже не сможете по
достоинству оценить всю прелесть будущего, вкусить сладость бытия.
Но слова молодого зека были встречены многозначительным молчанием,
говорящим красноречивее всяких слов. Наконец раздался тонкий, по-бабьи
писклывый возглас:
— Кореша, так ведь это ко мне
Машка
пришла!
И в проходе выросла огромная и безобразно толстая фигура сорокалетнего
Александра Сергеенко по кличке
Слон
. Раскрыв объятия, он пошел на Потапова.
— Ну иди ко мне
Маша
, поцелуемся! Гы-гы-гы! — заколыхалось его жирное
тело. А свирепое лицо с перебитым носом и ужасным шрамом, пересекавшим левую
щеку, горящие ненавистью глаза могли повергнуть в священный трепет любого
флегматика и пессимиста. Но Аббат был холериком да, к тому же, отчаянным
оптимистом и на приближающуюся гору костей, мяса и жира, казалось, не обратил
никакого внимания. Он, повысив голос, чтобы быть всеми услышанным, сказал:
— Господа! Мой покойный папа, царствие ему небесное, был весьма мудрым
человеком и часто мне говорил:
Сынок, никогда не спеши делать вывод о ценности
сосуда, не заглянув во внутрь. В любом сосуде, главное — не форма, а Глава шестая: Беркутов. Начало поисков.
Может быть мне кто-нибудь объяснит, что со всеми нами происходит? Я лично
уже ни черта не понимаю. Определенно. Сижу за кухонным столом, смотрю, как
баран на новые ворота на лежащую передо мной записку и, хоть убей, никак не
могу врубиться — что же произошло? В который уже раз читаю:
Дима, извини, но я скрыла от тебя, что замужем. Я решила вернуться к
мужу. Не ищи меня. Прости и прощай! Светлана
.
Я даже перевернул тетрадный листок, на котором было написано это краткое
сочинение на заданную тему, в надежде на обороте найти объяснение случившемуся
или хотя бы какой-нибудь тайный знак. Фигушки! Разлинованный в клетку листок
был до безобразия пуст, как грешник после исповеди. Оказывается, моя любимая
женщина приготовила мне убойный сюрприз. Сюрприз, так сюрприз, обхохочешься!
Поступок Светланы был вне пределов моего понимания. Очевидно, для этого я
слишком трезв. Налил из стоявшей на столе уже наполовину опорожненной бутылки
полстакана водки, выпил. Подождал, пока хмель прочистит в мозгу каналы для тока
свежих мыслей. Не дождался. Голова была забита такой чухней, что и говорить
стыдно. Время остановилось. А пространство сжалось до размеров вот этого вот
тетрадного листка. Сам же я был до того маленьким и жалким, что прыгал, будто
блоха, с клетки на клетку и все не мог понять — кто я такой и как здесь
очутился? Прости и прощай!
Оригинально! Небольшой сюжет для большой
мелодрамы. Ха-ха, если не сказать больше. А я, блин, бежал и падал. Как же,
ведь дома меня ждет Светлана, самая прекрасная женщина в мире. Разбежался, что
называется!
Накатил ещё полстакана. Но и это не помогло поправить пошатнувшуюся
репутацию сообразительного и даже где-то умного малого. Я стремительно
деградировал до уровня последнего кретина и бестолочи. Неужели же вот это
написано моей Светланой?! Не верю!! Я плотно закрыл глаза, лелея себя надеждой,
что когда их открою, то вместо этого поганого листка с совершенно дурацким
текстом, увижу сидящую за столом Светлану, прекрасную и желанную. Открыл, но
ничего такого не случилось. Этот гребанный листок лежал на прежнем месте и был
так же реален, как мой длинный нос или мощный храп соседа сверху. Я набросился
на этот листок и принялся с остервенением рвать его на мелкие, мелкие клочки.
Любовь! В гробу бы я её видел. Вот чем вся это любовь кончается. Враки все!
Враки и ничего больше. Вылил остатки водки в стакан. В это время открылось
окошко в деревянном домике-часах, из него выскочила махонькая кукушка и, глядя
на меня, сказала: Ку
, напомнив, что уже час ночи и все нормальные люди спят.
И до того мне показалось обидным её поведение, что я, не раздумывая, запустил в
неё пустой бутылкой. Бутылка вдребизги. Часы упали на пол и распались на части.
Вот так и моя любовь… Любовь сказала: Ку
и распалась на многие составляющие.
Господи, как же мне худо! В каких я только переделках не был, но так скверно я
ещё себя никогда не чувствовал. Определенно. В моем, казалось, хорошо
сбалансированном организме теперь что-то трещало, скрипело, взрывалось,
рушилось и разваливалось. И я уже не был тем развеселым, никогда не унывающим
разбитным мальчишем. Я и мужиком-то не был. А так, че попало. Я был
разнесчастным чмо, длинноносой деревянной куклой, чуркой с глазами, пнем,
дубиной стоеросовой.
Выпил остатки водки, закурил и принялся себя жалеть. За что же Ванечку
Морозова? Ведь он почти не виноват. Она сама его морочила…
Точно! И классно,
надо сказать, морочила. Димочка, я тебя так люблю! Так люблю!
Ха-ха, если не
сказать больше! Артистка! Притворщица! Все разыграно, как по нотам. О,
женщины! Вам имя — вероломство!
И главное — за что? Чем я перед ней так
провинился? За то, что любил без памяти, был предан до самоунижения, как
безродная шавка, внезапно обретшая хозяина? За это меня по мордам, да? Как же
муторно после всего этого жить на белом свете! И как же мне плохо! Может быть
есть какие-то медикоментозные средства от этой любви? Хотя, вряд ли. Ее даже
водка не берет — это испытанное народное средство.
Встал из-за стола, едва тотащил свои восемьдесят кэгэ до спальни и, не
раздеваясь, лег на кровать. Долго моргал в белееющий потолок. Передо мной
возникали какие-то стершиеся картины то ли прошлого, то ли будущего. Но тут же
умирали. Я даже не успевал зафиксировать их в сознинии. Может, повеситься?
—
возникла вялая мысль. Но я тут же её отверг. Нет, Дмитрий Беркутов ещё покоптит
Белый свет, он ещё докажет некоторым товарищам, а в особенности гражданочке
Светлане Николаевне, кто есть кто и кто чего стоит. Она ещё очень пожалеет о
своем опрометчивом поступке. Передо мной предстала волнующая картина, как она,
несчастная — разнесчастная, вся в слезах стоит передо мной на коленях и молит о
прощении. А я весь такой загадочный курю сигарету, смотрю в волнующую даль и
хладнокровно и где-то даже равнодушно говорю: Поздно, гражданочка. Поздно. Ваш
поезд давно ушел
. Поворачиваюсь и медленно удаляюсь прямиком в будущее. Она же
остается в прошлом и, заламывая руки и рыдая, кричит мне в догонку: Димочка!
Вернись! Я не смогу жить без тебя! Но я даже не останавливаюсь. Меня уже
больше не волнует ни она сама, ни её душевные муки. Определенно.
Эта волнительная картина нельзя сказать, чтобы совсем меня успокоила, но
сняла напряженность и пригасила терзавшую боль.
Потолок пару раз качнулся и куда-то поплыл. И меня не стало. Как не стало
и того, что связывало меня с миром людей. Теперь я жил в другом мире, в мире
теней. А проще говоря, беспробудно спал, восстанавливая энергетический баланс
организма для грядущих подвигов.
Когда открыл глаза, то в окно моей спальни уже заглядывало молодое
жизнерадостное солнце. Вспомнил события вчерашнего дня и сразу понял, что
никакое оно не жизнерадостное, а, скорее всего, нахальное. И заглянуло оно в
мою спальню исключительно для того, чтобы поиздеваться надо мной. Определенно.
Почему все-таки ушла Светлана? Вопрос на засыпку, да? Прожили мы с ней
больше года, но так и не оформили наш брак, тасазать, официально. То у меня
физиономия была, мягко говоря, не слишком фотогеничная для ЗАГСа, то ещё по
какой причине, но только нашим намерениям постоянно что-то мешало. Но я не
очень и расстраивался по этому поводу. Главное — она была рядом, и это меня
вполне устраивало. Меня распирал прямо-таки щенячий восторг от свалившегося на
мою дурную голову счастья. Я был легкомысленным и преступно-самонадеянным
болваном — считал, что так будет до скончания века. Такой большой и такой
наивный! Дурачина я простофиля. Счастье было писано на песке моим длинным носом
и смыто первой же волной. И поделом!
И вообще, прожив со Светланой более года, что я о ней знаю? А ни черта я
не знаю. Все мои вопросы о её прошлой жизни так и остались без ответа. Она
ловко переводила разговоры на другие темы. И мне ни разу не показалось это
странным. Из-за своей влюбленности я растерял все свои профессиональные навыки.
Определенно. Сыщик гребанный! Внезапное появление её дочки Настеньки раскрыли
её притворство и обман. Вероятно поэтому она и ушла. Ей стало стыдно. И все же
здесь что-то не то. Не могла она все это время так искусно врать, что любит
меня. Нет, не могла. А её глаза? Я ведь сам видел в них эту… Ну, как ее? Тфу,
ты! Сейчас её часто путают с чем-то другим, когда говорят:
Пойдем, займемся…
Любовь! Вот. Я сам её видел. А глаза, как железнодорожный справочник, — здесь
все без обмана. Тогда каким образом родилась эта записка? Мне припомнились её
слова, когда она увидела Настю:
Что же он, изверг, с тобой сделал!
Что
кроется за этой фразой? Кто такой — он? Муж? Отец Насти? Нет, родной отец вряд
ли допустил такое издевательство над малюткой. Впрочем, это могла быть лишь
инсценировка, чтобы заставить Светлдану поступить вопреки воле. Но почему она
ушла так по-английски, даже не попрошавшись? Это на неё так не похоже. И почему
скрывала от меня Настю? Была во мне не уверена? Чушь! Ее принудили так
поступить? Нет, не это. Во-первых, она не та женщина, которую можно заставить
что-то сделать вопреки её желанию. Во-вторых, зачем все это нужно?
Не ищи
меня
. А не в этих ли словах разгадка случившегося? Стоп. В этом что-то есть.
Светлана попала в серьезный переплет и написала записку из-за боязни за меня?
Конечно же! Как же я об этом сразу не подумал? Ее похитили с целью получения
выкупа. До подобной глупости мог додуматься только я. Определенно. Те, кто
промышляет подобным бизнесом, наверняка бы узнали, что кроме незапятнанной
репутации, сильной контузии любовью и старых долгов, у меня за душей
ничегошеньки. И потом, она ведь написала:
Не ищи меня
, а не
копи, дорогой,
денежки
. Причина в другом. Она спрятана в прошлой жизни Светланы. И не б
...Закладка в соц.сетях
