Жанр: Стихи
Западноевропейская поэзия XX века
...жидают поездов дальних.
ГРУЗОВИКИ С ПОТУШЕННЫМИ ФАРАМИ
Грузовики с потушенными фарами — черные в призрачных черных ночах — позади
оставляют немые дома и за стеклами черными — черный страх.
Позади оставляют окурки, и чад, и книги, разбросанные на полу, и рвущего кипу
бумаг старика с немыми слезами в темном углу.
Иду по улице с горькой улыбкой,— зачем здесь столько чуждых людей? — Иду вне
времени. Тускло и зыбко за мною стелется свет фонарей.
ПОЛУСТАНКИ ПОЛНЫ УЕЗЖАЮЩИХ
Полустанки полны уезжающих,
ни веселых и ни печальных,
только день и ночь ожидающих
поездов дальних.
Меж тюками и пледами,
под мешками, пакетами —
та земля, где они родились когда-то,
та земля, где они росли и взрослели,
родная, чужая.
Сон под бледной луной, и пустые карманы...
ФЕРНАНДО НАМОРА
ПОТЕРЯННАЯ ПЕСНЯ
Все женщины, которых встретил я, с досадою приходят мне на память — как русло
долгожданного ручья, вдруг оказавшееся под песками; и как строка, которая
судьбой
в чернильнице оставлена без толку... Как горький вкус сигары дорогой, докуренной
до середины только;
и как газета, желтая давно,
попавшаяся под руку некстати...
Как слабое, дешевое вино,
которое не запятнает скатерть;
и как трагический,
беззвучный вопль,
так никогда и не достигший слуха...
Все так же сердце
у меня черство,
и в жаждущей душе все так же сухо. Известно, в двери счастья — не ломись...
Случайны встречи, и случайны лица... И все ж нет-нет мелькнет шальная мысль: а
может, это все-таки случится?
КЛИК ВЕТРА
Надежда трепещет
на плечах дерева.
Она здесь на виселицу
вздернута.
Радость стынет
на солнце зимнем.
Она здесь в изгнанье
сослана.
Нежность плачет
на голом кургане.
Она здесь изменой
брошена.
Кличет ветер в пленном рассвете:
согрейся, радость, проснись, надежда.
Зачем, ветер, кличешь?
Они в темнице.
Но стоит людям
стать набатом и гневом,
и тотчас надежда,
и радость, и нежность
ответят на зов
ветра:
мы воскресли!
470
ЖОРЖИ ДЕ СЕНА
ЗИМНЯЯ ВАРИАЦИЯ
В прохладе ласковой, в прохладе мятной, в которой свет уже разбавлен тьмой, а
бледный окоем послезакатный затянут золотистой бахромой;
отгородясь от суеты сумятной такою растворенной тишиной, что тени сердцу более
понятны, чем обнаженность вещности земной;
я тот далекий образ вызываю, воспоминаньем кровь свою знобя. Любовь, так,
значит, ты еще живая?..
И в существе моем ютишься где-то, когда на час один осталось света, а сам я —
отзвук самого себя...
СОНЕТ
Пройди своей дорогой, не мешая той жизни, что придет вслед за твоей, тогда тебя
возвысит жизнь меньшая
и повторит, небытия сильней. Лишь в ней одной восполнятся потерн несбывшихся и
пролетевших дней.
И каково бы ни было теперь ей, она на завтра будет уповать — не остужай, прости
ей легковерье.
Дай ей побыть собой и миновать, нетерпеливой, хрупкой, яснолицей, несущей
неизбежного печать.
В ней время с красотой соединится, чтобы пройти и снова повториться.
СОФИЯ ДЕ МЕЛЛО БРЕЙНЕР БИОГРАФИЯ
Были близкие, были друзья... Эти умерли, те далеко. А иные о стену эпохи в кровь
разбили лицо. Возненавидела я все, что просто, и все, что легко, и себя я ищу в
свете дня, вое ветра, игре облаков.
РОДИНА
Страна, где камень и ветра, страна, где воздух так прозрачен, свеж и чист, где
стены белы, а земля черна;
где лица терпеливой тишины полны: их нищета разрисовала узором, въевшимся навеки
в их черты позорнейшим стигматом нищеты;
их ветер бьет, и солнце их палит... Но в той стране речь для меня звучит всегда
с такою милой сердцу страстью: весомы и окрашены слова, внушительно и тяжело
молчанье, и суть вещей так явственно видна в нагом и ослепительном звучанье
слов:
— Ветер, камень, дом, река, рыданье, песня, день, дыханье, даль, корень, дерево,
вода,— вот родина моя — там сердце и душа. Мне больно от луны, от моря плачу я,
и в каждый день мой вписано изгнанье.
ПАПИНИАНО КАРЛОС
ОСВОБОЖДЕНИЕ
Свобода осталась там,
за проволокой колючею,
а тело мое, гниющее заживо,
а тело мое, изрытое язвами,
смотрело слепыми глазами во тьму дремучую.
Стражники цвета пепла меня стерегли от света.
Но что мне стражники цвета пепла?
Язык обрубленный
с трудом повернулся
в губах распухших и черных,
когда я крикнул,
услышанный всюду,
что я СВОБОДЕН!
И задрожали от крика этого
все тираны на свете.
Стражники цвета пепла унесли мое мертвое тело.
КАРЛОС ДЕ ОЛИВЕЙРА
СВОБОДНЫЙ
Чтобы мысль подрубить под корень, нет такого мачете на свете.
Чтобы мысль подрубить под корень нет такого мачете на свете: никому не покорен
ветер, никому не покорен.
Если смерть погасить сумеет свет возлюбленный мысли,— значит, жизнь не имеет
смысла, смысла жизнь не имеет.
Народная песня
Свет любви и мысли из штолен вырвется, глубочайших на свете, потому что он
волен, как ветер, потому что он волен.
ХВАЛА ЖИЗНИ
О жизнь, ты мать совершенства, прекрасного ты сосуд, в котором и скорби цветут,
и брезжит рассвет блаженства. И, смерти твоей под стать, в которой родишься ты
снова,— звезды погибнуть готовы, чтоб день мог скорей настать.
ЭЖИТО ГОНСАЛВЕС
ВЕСТИ ИЗ ОКРУЖЕНИЯ
Я полагаюсь на твою нейтральность, на непреложность красоты твоей,— ты передашь
друзьям на континенте известья из блокадного кольца.
Ты им расскажешь о мученьях наших, о буднях, убеливших наши головы, и передашь
ту боль, что контрабандой мы спрятали в твои густые косы.
Ты расскажи о ненависти нашей — единственной опоре обороны, единственном укрытии
в ночи, в ночи, цветущей голодом и скорбью.
Тебя нейтралитет перенесет через барьер таможен пограничных, ты пронесешь в
планшете фотоснимки и карты, два письма, одну слезу...
Ты расскажи, как мы работаем в молчанье, как мы едим молчанье, пьем молчанье,
как мы захлебываемся молчаньем и гибнем, пораженные молчаньем.
Иди и возвести, как яркий факел, о мире, где мы дышим и живем — о скудном мире,
где поэзия убита, где в изобилии один лишь страх.
Иди и людям возвести в газетах иль вытрави на стенах кислотою все, что увидела и
от меня узнала за время от бомбежки до бомбежки.
Но ты скажи им — нерушима тайна высоких наших башен, и на них пылает огненный
цветок и выкликает свое сверкающее, праведное имя.
Скажи, что в изуродованном городе истерзанные люди не сдаются, и если
уменьшаются припасы, то ярость и надежда все растут.
ЭУЖЕНИО ДЕ АНДРАДЕ
ПОРТРЕТ
На лице твоем утро лучом зажигается ранним, разливаясь по розам прозрачным и
влажным сияньем.
И мелодия черт твоих так глубока и ясна, словно теплой землею, родящею хлеб,
рождена.
И в глазах твоих море, и берег, уснувший в тиши. Свежесть листьев и хвои.
Надежда моей души!
ЗАТЕРЯННЫЕ СЛОВА
На свете есть корабли и лицо твое, что уплывало, прильнув к лицу кораблей,
уплывавших вместе с тобой. Стоят, бесцельно качаясь, они у причала, уходят с
ветром, приходят с речной волной.
На белом песке, где зачинается время, к морю спиною, дитя одиноко бредет.
Темнеет. Сомненья нет, опускается темень. Пора уходить или остаться черед?
Ночь опускается. Пеплом покрылись больницы. Волны теней разбиваются по углам.
Люблю тебя... и сквозь окна струится первый свет, подаренный холмам.
Не возвратятся слова, что тебе посылаю, их остановит годов уходящих дым, если
одно и вернется — я уже не узнаю линий, что связаны с именем дорогим.
Больно от этой воды, от этого воздуха ночи, больно от этой пустынности черных
камней и от рук тишины, что удержать хочет дни разбитые жизни моей...
А ночь все растет, нагружается тайной. И средь голых, пустынных ее берегов перед
людьми — горизонт бескрайный бомбардированных городов.
В НАСТОЯЩЕМ НУЖН Ы.„
В настоящем нужна любовь. И корабли в ночи.
Нужно разрушить несколько слов:
ненависть
,
одиночество
,
зло
, и многие
стоны,
и разящие все мечи.
Нужно выдумать радость, умножить колосья, приветы, первооткрыть водопады, цветы
и рассветы.
На плечи падает тишина в свете мутном, почти давящем. В настоящем любовь нужна,
нужно выстоять в настоящем.
АЛЕШАНДРЕ О'НЕЙЛ
ГРЯЗНОЕ ВРЕМЯ
Ненавижу иные дни
как оскорбленья на которые не отвечаю
опасаясь прикосновений
оставляющих на ладони
гнойную жижу миазмов
Эти дни не должны выходить
из чрева застывшего времени
подстерегающего нас за стеной
Эти дни настают чтобы нас оскорблять
швырять в нас каменья страха стекляшки лжи
и медяки смиренья
Дни точно окна над лужей
отражающей век
Дни из газет Поезда
увозящие недосмотренный сон на работу
Сон вековой
кой-как одетый и еле прокормленный
Молота звон в голове
и плюгавая злобная смерть
которая прячется в заводских сиренах
и свистит
Эти дни проводил я на свалках снов где грязь подает свою руку величью Там нужду
я увидел и понял лишь вместе с людьми и лишь ради них стоит мечтать
ФРАНСИСКО МИГЕЛ
НЕ ЕЗДИ В АНГОЛУ, СОЛДАТ!
Когда ты проходишь по нашей земле, вослед тебе камни кричат: Останься с семьею в
родимом селе, не езди в Анголу, солдат!
Ведь жадность затеяла эту войну, кровавый фашистский разврат; ты славой свою не
покроешь страну, не езди в Анголу, солдат!
Ты раб и трудишься здесь за грош, и хлеба нет для ребят. Зачем за хозяев на
смерть идешь? Не езди в Анголу, солдат!
И вовсе не землю свою защитить преступники эти хотят, а цепью потуже тебя
окрутить. Не езди в Анголу, солдат!
Подумай: с кем встретишься ты в борьбе? Народ Анголы — твой брат. И, к счастью,
победа придет не к тебе. Не езди в Анголу, солдат!
ГРЯДУЩЕЕ
О, какое счастье из темного застенка выйти снова, увидеть солнце, небо в
облаках, узнать товарищей, их братское участье,
и, взяв их за руки, путем суровым идти, неся грядущее в руках.
Какое счастье с высоты холмистой родную даль увидеть пред собой, увидеть тех,
чей героичен труд, кто в бой готов идти с душою чистой, кого за то безумцами
зовут, тех, кто желает твердою рукою своею новой управлять судьбою.
Какое счастье, если в ярком свете поднимется, могуча и тверда, рука, что
остановит даже ветер и зло разрушит навсегда!
ТУРЦИЯ
НАЗЫМ ХИКМЕТ
ПОЭТ
Я — поэт.
Мой свист, как сталь,
вонзает молнии
в стены домов.
Мои глаза
на двести метров вдаль различают двух сцепившихся жуков.
И этим ли глазам сквозь ночи мрак и холод не разглядеть, что мпр двуногих надвое
расколот?..
Если ты спросишь, из какой я части света, где я жил и что я видал, загляни в мой
портфель: тебе ответят на это черный хлеб — мой обед и книга: Маркс,
Капитал
.
Я — поэт,
понимаю поэзии дело,
не развлекаюсь разговорами о лазури.
Моя самая любимая газелла —
Анти-Дюринг
.
Я — поэт,
я ронял стихотворные темы
больше, чем капель осень роняла,
но, прежде чем запеть
мои марксистские поэмы,
я должен стать
знатоком
Капитала
...
Я — старый волк футбола...
Когда форварда Уругвая
(еще в начале нашего века)
были ордой ребятишек веселых,
я на землю бросал
самых тяжелых,
самых огромных хавбеков...
Я — старый волк футбола. И когда мяч из центра несется в лоб, я его отбиваю:
гоп!..
И он, пролетая под штангой ворот,
попадает в разинутый
от удивленья рот
голкипера,
влетает в его желудок...
Это мой метод защиты.
Мы — поэты...
Ну...
Мы сказали уже об этом.
ТОСКА
Возвратиться к морю хочу. В необъятном зеркале моря Отразиться хочу.
Возвратиться к морю хочу.
Плывут корабли к черте горизонта, плывут корабли. О, если б печалью моей паруса
напрячься могли! Весь день стоять бы на вахте и берег видеть вдали! За это жизни
не жаль, и уж если уйти с земли — Я, как луч, прежде чем в глубине исчезнуть,
Засветиться в волне хочу. Возвратиться к морю хочу. Возвратиться к морю xo4yt
КАСПИЙСКОЕ МОРЕ
Из горизонта в горизонт бежит лиловых волн орда,
бежит каспийская вода. И Каспий говорит с песком
ветров знакомым языком, он говорит и весь кипит... Кто сказал, черт возьми, что
Каспий — озеро, что в нем вода мертва, морская праздная вода, где волн лиловая
орда? В Каспийском море друг плывет... Э-э-эй, враг плывет... Волна — гора,
челнок — джейран, волна — арык,
челнок — ведро. Подлетит челнок,
отлетит челнок, упадет с хребта
одного коня и опять взлетит
на коня челнок! И туркмен-рыбак,
скрестив ноги, сидит, за рулем следит, на башке папаха черным-черна, не папаха,
нет,—
взял барана он и, вспоров живот, на себя надел... Шерсть барана черна,
на бровях она... Подлетит челнок,
отлетит челнок,
и рыбак в челне, как туркменский божок, скрестив ноги, сидит, за рулем следит,
но не думай, что волнам покорен он, он уверен в себе,
он — как идол каменный в челноке, как божок, сердит, за рулем сидит, на волну не
глядит, в борт челна
волна, расколовшись, стучит... Подлетит челнок,
отлетит челнок, упадет с хребта
одного коня и опять взлетит
на коня челнок...
Эй, гляди, как вихрь подгоняет челн! Берегись коварства каспийских волн, ты
смотри, чтоб ветер не наделал бед!..
Черт с ним, с ветром,— пусть!
Нам один закон!
Пусть злит ветер орду оголтелых волн — кто на море рожден,
в нем погибнет он! Подлетит челнок,
отлетит челнок, подлетит челнок...
отлетит челн... вверх...
вниз...
челн...
16*
КАК КЕРЕМ
Здесь воздух давит, как свинец. Кричу,
кричу,
кричу: — Идите! —
людям
я кричу,— Свинец
расплавить
я хочу!—
Он говорит:
— Зачем кричишь?
Себя ты в пепел превратишь! Вот, как Керем,
сгоришь, сгоришь! Здесь много бед. Подмоги нет. Оглохли
уши у сердец.
Здесь воздух давит, как свинец.— Я говорю
в ответ ему:
— Пусть, как Керем,
сгорю,
сгорю!
Ведь если я гореть не буду и если ты гореть не будешь, и если мы гореть не
будем, так кто же здесь
рассеет тьму?
Здесь воздух, как земля, тяжел. Здесь воздух давит, как свинец.— Кричу,
кричу,
кричу,
кричу:
— Идите! —
людям я кричу.— Свинец
расплавить
я хочу!
ВЕЛИКАН С ГОЛУБЫМИ ГЛАЗАМИ
Был великан с голубыми глазами, он любил женщину маленького роста. А ей все
время в мечтах являлся маленький дом,
где растет под окном цветущая жимолость. Великан любил, как любят великаны, он к
большой работе
тянулся руками
и построить не мог
ей теремок — маленький дом,
где растет под окном цветущая жимолость.
Был великан с голубыми глазами, он любил женщину маленького роста. А она устала
идти с ним рядом дорогой великанов,
ей захотелось
отдохнуть в уютном домике с садом. — Прощай! — сказала она голубым глазам. И ее
увел состоятельный карлик в маленький дом,
где растет под окном цветущая жимолость.
И великан понимает теперь,
что любовь великана
не упрятать в маленький дом,
цветущая жимолость.
где растет под окном
Самое лучшее море:
то, где еще не плавал. Самый лучший ребенок:
тот, что еще не вырос. Самые лучшие дни нашей жизни:
те, что еще не прожиты. И самое прекрасное из сказанных тебе слов:
то, что я еще скажу...
ДОН-КИХОТ
Рыцарь бессмертной юности
В пятьдесят расслышал разум, что бьется в груди,
И в июльское утро пошел воевать
За истину, красоту и добро.
Перед ним — мир, полный глупых, зазнавшихся чудищ, Под ним — Росинант, печальный
и храбрый.
Я знаю, если тебя одолела тоска,
Если сердце весит кило и тысячу грамм,
Ничего не поделаешь, друг Дон-Кихот, все равно
отправишься к ветрякам.
Ты прав, Дульцинея прекраснее всех,
И ты это крикнешь в лицо торгашам,
И тебя швырнут наземь и оттузят,
Но, рыцарь нашей жажды, ты непобедим,
Ты будешь гореть в своих тяжелых латах,
И станет Дульцинея прекраснее во сто крат.
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ МЮНЕВВЕР
Листья и ветки — ало и зелено, милая, нам расставаться не велено. Зеленое —
алому, листья — плодам, я больше тебя никому не отдам.
И кто коснется нас — умрет, умрет не сразу, нет,— на нем гнить будет мясо день
за днем. И кто коснется нас — умрет.
Любовь моя, меня забудь! Как черный гроб, плывет баркас, кто вступит на баркас —
умрет, упало облако на нас... Любовь моя, меня забудь! Не обнимай — ношу змею,
она вкрадется в грудь твою... Любовь моя, меня забудь!
Как черный гроб, плывет баркас,
любовь моя, меня забудь!
Наш сын родится без отца,
гнилей протухшего яйца...
Как черный гроб, плывет баркас,
качая мертвую траву...
О люди! Где вы? Вас зову!
Я вас зову!
ЯПОНСКИЙ РЫБАК
Японский рыбак был молод и смел, был облаком в море убит рыбак. Его земляк эту
песню мне спел. ...Был желтый вечер. Зажгли маяк.
Поймали рыбу, кто съест — умрет, и кто коснется нас — умрет. Как черный гроб,
плывет баркас, кто вступит на баркас — умрет.
Поймали рыбу, кто съест — умрет, умрет не сразу, нет,— на нем гнить будет мясо
день за днем... Поймали рыбу, кто съест — умрет.
И кто коснется нас — умрет, коснется наших рук простых, омытых солью волн
морских.
Я устал, капитан, и меня ты не жди, а в журнал судовой пусть пишет другой.
Минареты, чинары и порт впереди. Не со мной приплывешь ты в порт голубой.
Растет во мне дерево,— вы увидеть его могли бы,-оно происходит от солнца и к
солнцу стремится, качаются его листья, как огненные рыбы, а плоды щебечут, как
веселые птицы.
На звезду, которая плавает во мне, давно спустились путешественники из ракет,
говорящие на языке, что снится во сне, на котором приказа и просьбы нет.
Во мне есть белая дорога,
муравьи волочат зернышки и палки,
по ней праздничных машин проезжает много
и не встречаются катафалки.
Во мне время стоит, как вода, благоухает, как цветок на груди, а мне наплевать,
что сегодня —
пятница или среда, что большее позади, а меньшее впереди.
ДВЕ ЛЮБВИ
Двух женщин не любят одновременно?
Неправда.
Такое бывает.
В городе измороси ледяной лежу на кровати в гостинице. По потолку надо мной
грузовиков тяжелей тучи, вижу, ползут. Справа вдали
высится дом
в сто, может быть, этажей, над ним — золотая игла. По потолку надо мной, вижу,
ползут облачка, как баржи — арбузами, солнцем груженные.
Взгляд обрати к окну —
и запляшут отблески вод на лице.
Где я сейчас: на речном берегу
или у моря?
Рядом, в цветистой росписи, поднос — не пойму, что на нем: клубника ли, черный
тут? На лугу ли я, среди нарциссов, в березовой роще заснеженной? Смеются и
плачут две женщины
на двух языках.
Любимые, TtaK вы встретились? Ведь вы незнакомы друг с другом. Где наше
свиданье, скажите: на площади Баязита, в парке ли Горького?
В городе измороси ледяной лежу на кровати в гостинице. Глаза покалывает слегка.
Мелодия слышится издалека: вначале — баян, за баяном — ут. В сердце, разорванном
пополам, по двум городам тоска.
Вскочить бы с постели и под дождем на вокзал.
— Эй, машинист,
отвези меня, брат.
— Но куда?
БАКУ НОЧЬЮ
Ночью, к беззвездному морю,
в кромешную темноту
сбегает Баку — золотое пшеничное поле.
Стою на горе,
зернышки света лицо мое искололи,
песне, тихой, как воды Босфора, я вторю.
Стою на горе,
уплывает, покачиваясь, на плоту, сердце, истерзанное разлукой, опережая
воспоминанья,— плывет по беззвездному морю в кромешную темноту.
ВМЕСТЕ С ЛЕНИНЫМ
Окунаются в жизнь так, как летом в солнечный свет. Зачем я живу? Для чего? Мы
хотим получить ответ.
Остаться молодым навсегда. Быть молодым, быть молодым,— как будущие года.
Красное знамя одно на все времена! Голубь белый один. Зеленая земля одна.
Из одной песни с Лениным быть, из одной строки, из одной реки, из одного окна.
Разлука машет железным прутом и меня по лицу по лицу не могу увернуться
Убегаю разлука за мной
мертвой хваткой вцепилась и держит
ноги мои подсекаются
Разлука не дни не дороги
мостик она между нами протянутый
узкий как волос и острый как нож
узкий как волос и острый как нож мостик она даже если мы рядом и тесно сомкнуты
наши колени
Лица наших женщин — повести наших мук. Наши муки и неудачи — острый плуг, лица
женщин, нам дорогих, бороздящий.
Радости наши — в женских глазах отблескивают, как зори в озерах.
На женских лицах — наши мечты.
Хоть отвернись — перед нами стоят любимые,
всех ближе к истинной нашей сути, и дальше всех от нее.
Я утром проснулся, и что-то меня обуяло, надвинулось и смешалось, как зло и
добро,— дерево, глина, стена, стекло, одеяло и свет, потускневший, как старое
серебро.
И пошли на меня — билет трамвайный,
и половинка угасшего сна, и прерванная дрема,
и вражеская страна,
называемая гостиницей привокзальной, и недописанные стихи, и желтая солома.
Пошло на меня белолобое время, и память, и дождь, и покинутая тобой простыня, и
весть от нас двоих, и нашей разлуки бремя... Я нынче проснулся, и все это
надвинулось на меня.
ЛИЦА НАШИХ ЖЕНЩИН
Нет, не Христа родила Мария,
Мария не мать Христа,
Мария — просто мать,
и ребенок, плод ее чрева,
просто сын человеческий.
Не потому ли во всех своих ликах
так прекрасна Мария и, словно собственный, дорог нам сын Марии?
АВТОБИОГРАФИЯ
Эта автобиография написана 11 сентября 1961 года в Восточном Берлине.
Родился в 1902
Но возвращался туда где родился
возвращаться не люблю
Трех лет от роду в Алеппо состоял внуком паши
девг:тнадцати лет в Москве студентом Комунпверсптета
сорока девяти лет снова в Москве гостем ЦК партии
и с четырнадцати лет в поэзии состою поэтом
Одним знакомы виды трав
другим виды рыб
а мне виды разлук
Одни знают наизусть имена звезд
а я имена расставаний
Спал в больших тюрьмах и в больших отелях
Отведал наверно все блюда на свете
и знаю вкус голода между прочим и вкус голодовки
Мне было тридцать когда меня хотели повесить и не повесили Мне было сорок восемь
когда меня хотели наградить премией Мира
и я получил эту премию Мне было тридцать шесть
когда за полгода я прошел четыре метра
по бетонному полу одиночки Мне было пятьдесят девять
когда за восемнадцать часов
я перелетел из Праги в Гавану Ленина не видел живым
В двадцать четвертом стоял в почетном карауле а в шестьдесят первом продолжал
ходить к Ленину
в мавзолей его книг
Меня пытались оторвать от моей партии Не вышло
Низвергались идолы но осколки меня не раздавили
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
В море вдвоем с молодым товарищем
я шел на смерть
С разорванным сердцем четыре месяца лежа на спине я ожидал смерти
Испытал безумную ревность к любимым Не испытывал зависти ни к кому
!•*
даже к Чаплину
Иногда обманывал женщин
никогда друзей
Пил но не стал пропойцей
Свой хлеб слава богу
зарабатываю только своим горбом
Врал потому что стыдился за другого
врал чтобы не обидеть другого
врал иногда и без всякой причины
Ездил в поезде летал на самолете
у большинства человечества для этого нет денег
Ходил в оперу
большинство человечества не слышало этого слова
Но зато с двадцать первого года
не ходил в места
куда ходит большинство человечества
в мечеть в церковь к знахарям и гадалкам
хотя бывало гадал на кофейной гуще
Печатаюсь на тридцати — сорока языках
в тридцати — сорока странах
в моей Турции
по-турецки
печатать меня запрещено
Раком не болел
впрочем это не обязательно
Министром не буду
собственно говоря и не хочется
На войне не был
в бомбоубежище не спускался
никогда не бегал
от пикирующего самолета
Но зато влюбился шестидесяти Лет от роду
Короче говоря товарищи
если сегодня я подыхаю как собака от разлуки
зато я жил как человек
и поживу еще
и кто знает
что переживу
что испытаю
ПОД ДОЖДЕМ
Под дождем по московскому тротуару, колышась
на тонких зеленых ногах, идет весна,— теснимая каменными домами, машинами и
пешеходами. Сегодня с утра плохой оказалась моя кардиограмма. Минута, которую
ждут, когда б ни настала,—
нежданною будет она, придет одиноко и не вернет
того, что уже миновало. Первым концертом Чайковского звучит под дождем
тишина.
Без меня ты по лестнице всходишь устало. На балконе верхнего этажа гвоздика в
стакане
стоит одна. Под дождем по московскому тротуару, колышась
на тонких зеленых ногах, вдет весна. Бозле меня ты сидишь и, не видя меня,
улыбаешься
грусти, туманящейся вдали. Вёсны тебя от меня куда-то уже увели. И однажды, быть
может, ты не вернешься,—
под дождем затеряешься где-то, и вот уже не видна.
— Поспеши ко мне,— велела.
— Посмеши меня,— велела.
— Полюби меня,— велела.
— Погуби себя,— велела.
Поспешил. Посмешил. Полюбил. Погубил.
Я — коммунист.
Каждый вершок во мне — страсть. Страсть: увидеть, обдумать, понять. Страсть:
свет, бегущий через миры.
Страсть: перебросить качели со звезды на звезду.
Страсть: обливаясь потом, выплавить сталь.
Я — коммунист.
Каждый вершок во мне — страсть.
ОРХАН ВЕЛИ
КРУТОЙ ПОДЪЕМ
Каждый вечер, каждый вечер одно и то же."
Выходим из фабрики — ив гору.
Будь на том свете
Дорога хоть чуть положе,—
Смерть не такая уж и страшная штука.
ГРУСТЬ
На любимых людей Иногда и таил бы досаду, Да любовь научила Растворять все обиды
В печали.
ПО ВОЗРАСТАЮЩЕЙ СТЕПЕНИ
Люблю красивых женщин, Люблю фабричных работниц, Красивых фабричных работниц
Люблю еще горячей.
РАННИМ УТРОМ
Ветвистым деревцем пятерни
Озерко притеню,
Взгляд подниму к тучам:
Гремя колокольцами, как верблюды, они
Мчатся наперерез
Дню.
ПРОДАВЕЦ ПТИЦ
Эй, продавец птиц!
Птиц нам не надо — только мигни,
Целую стаю наловят мальчишки.
Лучше продай нам облачко
За горсть мелочишки.
СЛАВА БОГУ
Слава богу, дома я не один: Туфелек слышится легкий постук, Тихие вздохи колышут
воздух. Слава богу, я не один.
МОЯ ТЕНЬ
Опостылела — просто спасу нет! Вечно путается под ногами. Хоть немного пожить
бы врозь, Каждый — Сам по себе.
ГЛАЗА МОИ
Где же, где глаза мои?
Кто их мог украсть?
Не шайтан ли их — в плетенку,
И на рынок потихоньку
Шасть?
Где же, где глаза мои?
НАМОГИЛЬНАЯ НАДПИСЬ I
Перестрадал бедняга немало; Худшие муки — из-за мозолей. Даже собственная
некрасивость Не угнетала его так сильно.
Пока ботинки не терли ног, Не поминал он Аллахова имени. Был грешен, конечно, но
в меру. Мир Сулейману-эфенди.
НАМОГИЛЬНАЯ НАДПИСЬ II
Так вопрос перед ним не стоял:
Быть или н
...Закладка в соц.сетях
