Жанр: Стихи
Западноевропейская поэзия XX века
...лагоуханьем, подобно даме знатной,
он выдает. Он рядом, подаренный судьбой...
И вдруг он исчезает — прекрасный, непонятный,
уже не отличимый от дали голубой.
АЛЬДО ПАЛАЦЦЕСКИ
ПОПУГАЙ
На солнце его разноцветные перья,
сверкая, меняют оттенки.
Сто лет, как, на этом окне восседая,
он словно считает прохожих.
Не слышно, чтобы говорил или пел он.
Прохожие, шаг замедляя, дивятся
потехе, поют и зовут попугая,
он смотрит в молчанье.
Ему докучают,
он смотрит в молчанье.
ДАЙТЕ МНЕ ПОРЕЗВИТЬСЯ
Канцонетта
Кри кри кри,
ФРУ ФРУ ФРУ.
уйи уйи уйи, ийу, ийу, ийу.
Поэт забавляется
бесконечно.
Мешать ему бессердечно.
Тем паче не надо злиться
дайте ему порезвиться,
бедняжке,
ведь он и не помышляет
о большей поблажке.
Куку руру, руру куку, куккуккуруку!
Что значит сие безобразие? Эти строфы... гм... экзотические? Вольности,
вольности, вольности поэтические. Они моя слабость.
Фарафарафарафа, Таратаратарата, Парапарапарапа, Ларалараларала!
Хотите, растолкую? Да это же отходы. Прошу без оскорблений не глупости — отбросы
других стихотворений.
Бубубубу,
ФУФУФУФУФриу!
Фриу!
Но на кого рассчитав подобный бред? Зачем его строчит он, горе-поэт?
Билобилобилобилобило
блюм!
Филофилофилофилофило
флюм!
Билолю. Филолю.
Ю.
Нет, неправда, что это не значит...
Это значит кое-что.
это значит...
Сейчас вам все станет ясно:
представьте, что кто-то поет,
не зная слов.
Но ведь это ужасно. Ужасно.
А я нахожу, что прекрасно.
Ааааа! Эээээ! Иииии! Ооооо!
Ууууу!
А! Э! И! О! У!
Как вам, не знаю,
а мне за вас неловко.
Скажите честно — это не рисовка:
мол, посудите сами,
не так уж это трудно —
грешить стихами?
Уиск... Уиуск...
Уишу... шушу,
Шукоку... Коку коку,
Шу
ко
ку.
Но, юноша, вы многого хотите от тех, кто не знаком с японским языком,
Абй, алй, аларй.
Риририри!
Ри.
А я бы не мешал ему кривляться, пусть корчит из себя паяца, он в результате
прослывет ослом — и поделом.
Лабала
фалала
фалала...
и еще лала...
и лалала лалалалала лалала.
Такие сочинения вчера
еще сошли бы с рук.
Сегодня же, куда ни плюнь — вокруг
профессора.
Ахахахахахахах! Ахахахахахахах! Ахахахахахахах!
Тем более я прав,
не возражайте,
теперь, когда любой — ума палата,
никто пророком не считает
поэта —
и дайте мне порезвиться!
ЯДОВИТЫЙ САД
Его окружает забор невысокий —
от силы три пяди,
и с улицы видно, что фрукты созрели.
Тенистые ветви
огромных деревьев
прогнулись
под грузом
тяжелым.
Плоды налитые лоснятся на солнце.
Под сенью деревьев — замшелые камни
разрушенной кладки.
Под ними — могила, могила столетней хозяйки.
Считалась бессмертной старуха,
шаталась по саду,
питалась плодами,
одними плодами.
В округе со страхом о ней вспоминают.
Никто никогда не ступал за ограду,
никто не прельщался плодами.
Лишь к вечеру сотнями совы хохочут в деревьях.
И падают, падают грузные фрукты,
растущую гору внизу образуя,
растущую гору
из тысяч плодов ароматных.
ДВЕ РОЗЫ
Бедный солдат,
ты прижимаешь к вискам подушку,
словно белой розы довольно,
чтобы не так пылала
алая
у тебя внутри.
Болью низвергнутый в ад,
кто тебе сделал больно?
МАТЬ
Мать, твой сын тебе лгал.
Он мой, как прежде.
Мать, твой сын дурной человек.
Он мой, как прежде.
Мать, твой сын украл.
Он мой, как прежде.
Мать, твой сын убил.
Он мой, как прежде.
Мать, твой сын в тюрьме.
Он мой, как прежде.
Мать, твой сын не в своем уме.
Он мой, как прежде.
Мать, твой сын бежал.
Он мой, как прежде.
Мать, твой сын мертв.
Он мой, как прежде.
ДИНО КАМПАНА
СТЕКЛО
•
Удушливый летний вечер,
отраженный стеклом наверху, месит отсветы в полутьме
и оставляет в сердце моем пылающую печать.
Но кто это (над рекой зажигается лампадка), кто
маленькой мадонне на мосту, кто это, кто зажег лампадку?
В комнате
пахнет гнилью, в комнате алая гаснет рана.
Звезды — перламутровые пуговицы, вечер одевается в бархат, и блуждающий
вечер дрожит, блуждающий вечер — как тремоло,
но в сердце,
но в сердце у вечера вечная, алая гаснет рана.
ЛОДКИ У ПРИЧАЛА
Паруса паруса паруса
Превращенные в чудо-хлопушки
Это ветер творит чудеса
Паруса паруса паруса
У причала как будто в ловушке
Волны жалобу их приглушают
С плеском треск парусины мешают
Дружно рвутся взлететь в небеса
Паруса паруса паруса
КОРАБЛЬ В ПУТИ
Мачта мерно раскачивается в тишине. Слабый свет, зеленый и белый, падает с
мачты. Небо на горизонте чистое — темно-зеленое и золотистое после
шторма.
Белый квадрат фонаря наверху Освещает ночную тайну.
17
В иллюминаторе — золотой треугольник лееров
И шар белого дыма над палубой,
Беззвучный
За мерною музыкой воды под сурдинку.
ГЕНУЭЗСКАЯ ЖЕНЩИНА
Морской травой была ты повита, И пахло твое бронзовое тело Не очень щедрым на
порывы ветром, Перелетевшим издалека. О простота
Божественная стройных форм твоих! Нет, не любовь и даже не томленье, А призрак,
тень насущности спокойной И неизбежной наполняет душу Очарованием, покоем,
счастьем, И кажется, что может в бесконечность Ее увлечь сирокко.
О, до чего же невелик и невесом в твоих ладонях
мир!
БУЭНОС-АЙРЕС
В густом тумане судно осторожно Скользит, окутанное серым утром. Над желтою
водой речного моря Внезапно возникает серый город. Диковинная гавань. Эмигранты
Теряют голову, ожесточаются, Опьянены борьбою предстоящей. Пришедшие на пристань
итальянцы, Одетые смешно по местной моде, Бросают апельсины в очумелых
Односельчан. Портовый беспризорник, Дитя свободы, верное порыву, Глядит
нетерпеливо на приезжих, В лохмотьях живописных пряча руки, И чуть кивает в знак
гостеприимства. Но душит злость рычащих итальянцев.
На фоне самых светлых пейзажей
Поступь воспоминаний
Ваша поступь пантеры
На фоне самых светлых пейзажей
Бархатная поступь
И взгляд поруганной девы
Ваша поступь безмолвней воспоминаний
Вы подходите к парапету
И над журчаньем воды
Ваши глаза — нестерпимым свеченьем.
Мгновение
И отцвели розы
Лепестки облетели
Отчего мне все время мерещились розы
Мы искали их вместе
Мы отыскали розы
Это были мои розы это были ее розы
Свое путешествие мы называли любовью
Из нашей крови из наших слез мы делали розы
Недолго сверкавшие на утреннем солнце
Мы их погубили на солнце среди колючих кустов
Розы которые не были нашими
Мои розы ее розы
P. S. Вот и все и забыты розы.
У МБ Е Р Т О САБА
СТАРЫЙ ГОРОД
Домой нередко через старый город я возвращаюсь. Улицы мрачней одна другой. Свет
редких фонарей в непросыхающих желтеет лужах.
Здесь, где, стаканчик пропустив, домой
идут одни, другие — в лупанары,
здесь, где равно и люди и товары —
отбросы порта,
вновь неизбывность бедности людской
передо мной.
Здесь морячок с красоткою гулящей,
и старец, все на свете поносящий,
и за окном закусочной драгун,
в казарме стосковавшийся по воле,
и пленница безумного томленья,
чье сердце на приколе,—
все это вечной жизни порожденья
и боли.
Немало совпадений в нашей доле.
В их обществе тем чище мысль моя, чем улочка грязнее, в которую сворачиваю я.
ТРИ УЛИЦЫ
Ладзаретто Веккио в Триесте — улица печалей и обид. Все дома в убогом этом месте
сходны с богадельнями на вид. Скучно здесь: ни шума, ни веселья, только море
плещет вдалеке. Загрустив, как в зеркале, досель я отражаюсь в этом уголке.
Магазины, вечно пустоваты, здесь лекарством пахнут и смолой. Продают здесь сети
и канаты для судов. Над лавкою одной виден флаг. Он — вывески замена. За окном,
куда не бросит взгляд ни один прохожий, неизменно за шитьем работницы сидят.
Словно отбывая наказанье, узницы страданий и мытарств,
шьют они здесь ради пропитанья расписные флаги государств.
Только встанет день на горизонте, сколько в нем я скорби узнаю! Есть в Триесте
улица дель Монте с синагогой на одном краю и с высоким монастырским зданьем на
другом. Меж ними лишь дома да часовня. Если же мы взглянем,— обернувшись с этого
холма, мы увидим черный блеск природы, море с пароходами, и мыс, и навесы рынка,
и проходы, и народ, снующий вверх и вниз.
Есть в начале этого подъема кладбище старинное, и мне с детских лет то кладбище
знакомо. Никого уж в этой стороне больше не хоронят. Катафалки здесь не
появляются с тех пор, как себя я помню. Бедный, жалкий уголок у края этих гор!
После всех печалей и страданий, и лицом и духом двойники, здесь лежат в покое и
молчанье и мои родные старики.
Как не чтить за памятники эти
улицу дель Монте! Но взгляни,
как взывает улица Россетти
о любви и счастье в эти дни!
Тихая зеленая окраина,
превращаясь в город с каждым днем,
до сих пор она необычайна
в украшенье лиственном своем.
До сих пор в ней есть очарованье
стародавних загородных вилл...
И любой, кто осенью с гулянья
на нее случайно заходил
в поздний час, когда все окна настежь,
а на подоконнике с шитьем
непременно девушку застанешь,—
помышлял, наверное, о том, что она, избранница, с любовью ждет к себе его лишь
одного, обещая счастье и здоровье и ему, и первенцу его.
ПОДРОСТОК С ТАЧКОЙ
Найдя в себе любовь минувших дней, умей простить виновницу разрыва и в глубине
души самолюбиво обиду не лелей.
Все окна в доме настежь распахни — и ты себя почувствуешь иначе, толпу увидев,
моцион собачий, игру... А вот, взгляни,
подросток в синем с тачкой впереди, дорогу звонким расчищая криком, несется под
уклон в восторге диком,-попробуй не сойди
с дороги! Расступается народ и непутевого парнишку хает. А тот, чем громче тачка
громыхает, тем веселей поет.
ПАОЛИ НА
Паолина,
друг мой Паолина,
ты, как луч внезапный солнца,
жизнь мою пронзила.
Кто же ты? Едва знакомый, я дрожу от счастья,
лишь тебя увижу рядом. Кто же ты? Вчера лишь
я спросил:
Скажите ваше имя, синьорина!
Ты задумчиво взглянула,
молвив:
Паолина
.
Паолина,
плод земли родимой,
бестелесная и вместе —
самая земная,
ты родилась там, где только и могла родиться,—
в этом городе чудесном, где и я родился,
над которым, что ни вечер, ходят в небе зори —
свет божественный, обманный,
испаренье моря.
Паолина,
друг мой Паолина,
что ты носишь в юном сердце,
чистая душою?
О тебе мое мечтанье так же непорочно,
словно легкий след дыханья в зеркале прозрачном.
Вся, какая есть, ты — счастье. Словно паутина
ореол волос прекрасных. Девушка и ангел,
друг мой Паолина!
КОНВОИРУЯ ПЛЕННОГ01
Все в этот полдень как бы переснято с гравюры старой. Площадь городка кишмя
кишит мальчишками — пока по ней веду я пленного солдата.
Вот из кафе выходит завсегдатай, вот булочник — на фартуке мука, вот нищий, но
опущена рука — его шарманка не для супостата.
Прощаясь, пленный отдает мне честь; наверно, не поет он за работой, но в нем от
Ганса Сакса что-то есть.
Он призван год назад, вооружен — старик сапожник, резервист, пехота, влекомый
вихрем лист — другим вдогон.
1 Пленный, сапожник по профессии, был отконвоирован мною в город для покупки
инструмента. (Прим. автора.)
СЛОВА
Слова,
в которых человеческое сердце когда-то отражалось — обнаженное и удивленное.
Найти бы угол на свете мне, оазис благодатный, где я бы мог слезами вас очистить
от лжи всеослепляющей. И тут же растаяла бы, словно снег на солнце, печаль, что
вечно в памяти жива.
ТРИНАДЦАТЫЙ МАТЧ
Разбросанные по трибунам люди не испугались холода.
Едва
огромным диском за одной из крыш погасло солнце, тень легла на поле, размыла
тени, предвещая ночь. Внизу мелькали красные футболки и белые футболки — в
странном свете прозрачно-радужном. Холодный ветер мячом распоряжался. Фортуна
натягивала на глаза повязку.
Приятно,
приятно зябнуть с горсткой увлеченных,
сплоченных,
как жители последние земли —
свидетели последних состязаний.
ТРИ ГОРОДА 1. МИЛАН
Среди туманов и камней твоих
проходит отдых мой. Брожу по Пьяццадель-Дуомо.
Вместо
светил
слова, едва стемнеет, зажигаются.
Ничто от жизни так не отдыхает, как жизнь.
2. ТУРИН
РАБОЧИЙ КЛУБ
В любимый круг холмов твоих вернусь, на улицы протяжные, как звуки. И сразу же в
молчанье странном стану знакомых сторониться и друзей. И только рядового
Саламано найду, что самым был немногословным и верным долгу, твой достойный сын.
Стареет он. Но ведь не он один.
3. ФЛОРЕНЦИЯ
Я обожал когда-то этот город,
и вот я здесь, чтобы обнять поэта
Монтале (благородна грусть его).
Как сердце — каждый камень под ногами,
как боль моя
былая. Сожалений нет. Рождается
созвездьем новым новая пора.
РАЗБИТОЕ СТЕКЛО
Всё сразу. Непогода, свет погасший и сотрясаемые громом стены — свидетели твоих
былых злосчастий, разочарованных надежд и редких просветов.
В том, что твой последний час еще не пробил, видишь ты отказ считаться с
установленным порядком вещей.
И треск разбитого стекла звучит неоспоримым приговором.
Серпом и молотом украшен зал
и в пять лучей звездой. Но сколько боли
во имя этих знаков на стене!
На костылях вступает на подмостки Пролог. Взметнув приветственно кулак, он
обращает к бедному партеру свой монолог, и весело подростки и женщины его словам
внимают. Он, все еще робея, говорит о братстве душ и речь кончает так:
Ну, а
теперь я следую примеру вояк немецких, то есть ретируюсь
. В антракте в погребке
на дне стаканов вино алеет — верный друг, который разглаживает скорбные морщины
и раны зарубцовывает; люди, вернувшиеся из изгнаний страшных, ему, как мерзнущие
— солнцу, рады.
Таков Рабочий клуб, таким поэт
в сорок четвертом этот клуб увидел,
в сентябрьский день,
когда еще, хотя и реже, где-то
гремела канонада и Флоренция
молчала, погруженная в руины.
УЛИСС
Я плавал в юности вдоль берегов Далмации. Всплывали над волнами покрытые темнозеленой
слизью, прекрасные, как изумруды, рифы, где птица редкая подстерегала
добычу. А когда прибой и ночь стирали их, тогда, вбирая ветер, бежали в море
паруса, страхуясь от неожиданностей. Нынче эта
ничья земля — мои владенья. Порт огни готовит для других; меня же по-прежнему в
открытые просторы упорно гонят дух неукрощенный и к жизни безотрадная любовь.
КАМИЛЛО СБАРБАРО
Я жду тебя на каждом перекрестке,
Погибель, я ищу тебя упорно
во взгляде незнакомок...
Хожу по ярмарочным балаганам,
на женщину-змею гляжу с восторгом,
на девушку в полете...
Все ни за что отдать — какое счастье! Какое счастье жизнь ни в грош не ставить,
единственное наше благо в мире!
Умеющую весело смеяться, ту, что привычный мир молниеносно перевернет во мне
движеньем бедер, молю, чтобы она мне повстречалась.
Точь-в-точь как нищий, что в сердцах швыряет весь капитал свой — мелкую монетку,
я жизнь к ее ногам мечтаю бросить.
Порой, когда иду один по солнцу и ласковыми светлыми глазами смотрю на мир, где
все мне как родное сиянье дня, травинка, муравей,— внезапный холод подступает к
сердцу. Мне кажется, что я слепой, который над необъятною сидит рекой. Внизу
бегут стремительные воды.
Он их не видит, предаваясь солнцу
нежаркому. И если звук воды
ему порою внятен, он считает
его обманом слуха.
Так, этой жалкой жизни обречен,
я, как во сне, другую обретаю
и верю искренне, что этот сон
неотделим от жизни.
И тут меня охватывает трепет,
наивный страх ребенка.
Я сажусь,
безмерно одинокий, у дороги, гляжу на мой убогий, жалкий мир и глажу трепетной
рукою травку.
Ребенком, каждый раз как песня пьяных до слуха долетала среди ночи, я вскакивал,
захлопывая книгу.
Я открывал окно в ночное небо — и воздух ночи в комнату врывался, я свешивался
из окна — и песню пил, как вино, забористое, злое.
Я оборачивался,и казалось
мне бесконечно странным,
что в доме ни одной зажженной лампы.
Не раз, бывало, на холодный шифер,
под ветром, завладевшим волосами,
под дождиком, секущим лоб и щеки,
я проливал бессмысленные слезы.
Сейчас, когда упали эти чары,— теперь я знаю, как пересыхает поющий рот,
наставленный на небо.
Но стоит и сегодня среди ночи проснуться мне от вечной песни пьяных — от этих
звуков, памятных для слуха, я с замираньем духа опять бегу лицо подставить
ветру, который волосы мои растреплет.
Я рад бы снова горечь упоенья почувствовать и судорогу в теле, оплакать времена,
которым нет возврата...
Но, конечно, я нелеп с моими вымученными слезами.
О море и о лете говорила дорога вдоль домов и вдоль садов, где в первый раз я
ждал тебя открыто. Под взглядом недоверчивым сошла ты, чуть нерешительная, с
тротуара. Теперь дорога нас не разделяла. Ты даже глаз не подняла: сдавила
запястье мне, и мы прошли немного бок о бок, не произнеся ни звука.
На этот раз меня влекла машина, стихия, шквал, обузданный насилу, навстречу
месту первого свиданья.
Вот поворот — его узнало сердце,
и вихрем поворот берет машина,
и наконец ты сходишь,
чуть нерешительная, с тротуара.
(Жестокая игра воображенья:
с подобною надеждой паралитик
предстать на сцене жаждет в прежней роли.)
Одно мгновенье на воспоминанье, но что за сладкий шип меня пронзил! Другого —
столь же острого, как это,— ты не могла мне подарить блаженства. Любовь! Любовь!
И у меня на свете был кто-то.
Благословение тебе, дорога, где не мое — чужое состраданье впервые в жизни
овладело сердцем.
Чей-то ребенок шел, покачиваясь на слабеньких ножках и яаклоняясь на каждом шагу
за комочком грязи, как за цветком.
Он не понял, что я погладил его.
В его глазах было столько светлого удивления, что после мне казалось, будто я
погл адил ромашку.
ДЖУЗЕППЕ УНГАРЕТТИ
ЛЕВАНТ
Дымный
след умирает
в далеком круге неба
Стук каблуков и в такт хлопки и пронзительные звуки кларнета и море пепельное
оно колышется нежное трепетное как голубь
На корме сирийские эмигранты танцуют На носу одинокий юноша
В субботу вечером в это время
евреи
там на суше
уносят своих покойников
по улиткообразной воронке
переулков
освещенных
дрожащими
огнями
Невнятная вода как шум на корме который я слышу • в тени сна
АГОНИЯ
Умереть как жаворонок задохнувшись от жажды перед миражем
Или как перепелка перелетев через море и опустившись в кустах оттого что лететь
дальше нет охоты
Но только не жить жалуясь и хныча как слепой щегленок
ПАМЯТИ МУХАММЕДА ШЕАБА
Его звали Мухаммед Шеаб
Потомок
эмиров кочевников
покончил с собой
потому что лишился
Отчизны
Ему нравилась Франция и он поменял имя
Он был Марселем но не был французом он давно не умел жить
в родном шатре где внимают напеву Корана смакуя кофе
И еще не умел
петь
песню
своего отчаянья
Мы проводили его вдвоем
я и хозяйка гостиницы
где ыы жили
в Париже
в номере 5 на rue des Carmes
безликом идущем вниз переулке
Он покоится
на кладбище Иври
в пригороде где каждый день
напоминает
день
после закрытия
ярмарки
И может быть я единственный
знаю еще
что был такой человек
В ПОЛУСНЕ Мне больно за изнасилованную ночь
Воздух точь-в-точь
как кружево
изрешеченный
винтовочными выстрелами
людей
забившихся в окопы
как улитки в свою скорлупу
Мне кажется
будто тысячи колоссов
тысячи задыхающихся
каменотесов
колотят
по булыжной мостовой
моих улиц
и я слышу их
не видя
в полусне
РЕКИ
Я держусь за этот перебитый ствол
забытый в этой рытвине
мрачной
словно цирк
до или после представления
и смотрю
на проплывающие
по луне облака
Сегодня поутру я улегся в урну с водою и как реликвия покоился в ней
Струи Изонцо
шлифовали меня
как собственный камень
Я поднял
свои жалкие кости
и пошел
как акробат
по воде
Я сел на корточки рядом с моим грязным от войны обмундированьем и как бедуин
подставил спину солнцу
Это Изонцо
и здесь мне стало
очевидней что я
податливая частица
мирозданья
Я страдаю
когда не чувствую
внутреннего
равновесия
Но незримые руки
отмывшие меня мне дарят редкое счастье
Я вновь пережил
эпохи
моей жизни
Вот они мои реки
Это Серкьо
из которого брали воду
быть может две тысячи лет кряду
мои деревенские предки
мой отец и моя мать
Это Нил
который видел
как я родился и рос
и пылал от неведения
на бескрайних равнинах
Это Сена
чья мутность
все перемешала во мне
и я познал себя
Вот они мои реки увиденные в Изонцо
Вот она моя ностальгия
что светится
в их глубине
сейчас когда наступает ночь
и жизнь моя кажется мне
соцветием
теней
СТРАНСТВОВАНИЕ
В засаде
в этих внутренностях
развалин
часами
я волочил
свой скелет
заскорузлый от грязи
как подметка
или сморщенные ягоды
боярышника
Унгаретти
бедняга
тебе достаточно иллюзии
чтобы воспрянуть духом
Прожектор оттуда
образует море в тумане
САН-МАРТИНО ДЕЛЬ КАРСО
От этих построек
не осталось
ничего
кроме жалких обломков
От стольких
с кем я переписывался
!
и того
не осталось
Но в сердце
над каждым могильный крест
Мое сердце
самый истерзанный край
ЯСНЫЙ ВОЗДУХ
После такого
тумана
одна
за другою
открываются
звезды
Вдыхаю прохладу открывшую мне цвет неба
Сознаю себя
блуждающим
образом
Вовлеченным
в бессмертный круговорот
13*
СОЛДАТЫ
Чувствуешь себя как на осенних деревьях листья
СИРЕНЫ
Злокозненная сила, Огонь любви на свежем пепелище, Ты вновь меня выманиваешь в
море И впопыхах иллюзии тасуешь И, не давая мне доплыть до места,
Меня в ущерб надежде К другому сну склоняешь.
Подобно морю, если бы стихия
Сулила и скрывала
Прекрасный с виду остров,
Ты чередой обманов
Того, кто чужд отчаяния, губишь.
ВЕЧЕР
С вечером по дороге Прозрачной влаге Оливкового цвета,
Которую пламя забвенья осушит... Сквозь дым я слышу цикад и лягушек, Где
трепещут нежные травы.
НЕ КРИЧИТЕ БОЛЬШЕ
Перестаньте убивать мертвых, Не кричите больше, молчите,— Ведь иначе их не
услышать, Ведь иначе самим не выжить.
Голоса их почти беззвучны, Даже первые травы громче, Зеленеющие счастливо, Где
не ступают люди.
СТУПАЮ БЕЗОТЧЕТНО
Исхоженные улицы —
Ступаю безотчетно, словно робот,—
Когда-то, как по волшебству, спешившие
Навстречу бегу моему,
Не могут больше наполнять блаженством,
Являя постепенно, В зависимости от моих запросов, Отличия, что их живыми делают,
Испытывая нас.
Когда звенят, закат встречая, стекла,—
Но этот звон уже домам не в радость,—
Я останавливаюсь по привычке,
Разочарованный, чтобы забыться
В настороженном полумраке
В себя ушедших комнат,
Но нет среди разбросанных вещей,
Которые состарились со мною
Иль связаны с обломками
Воспоминаний, с чем-то дорогим,—
Нет ни одной
Такой, чтобы могла ко мне вернуться
И выжать слово — хоть одно — из сердца,
Каким бы ни был нежным голос вещи.
Так поняли протянутые руки —
Глаза во мраке,
Измученные тайными слезами,
Никчемный слух,—
Смиренную надежду,
Которая внушала Микеланджело
Презренье к незаполненным пространствам,
Возможности душе не оставляя
Для отступления, для раздвоенья.
Надежда эта, прорастая скрытно, Давала крылья городу, неся В себе немеркнущее
небо, купол, Отвергший смерть.
ВПРИПРЫЖКУ
Вприпрыжку лапками переступают И не умеют бодрствовать ночами. Я говорю о
голубях. Лазурь (Сейчас на ней ни золота, ни сурика, Она лежит на травке
Уютн-о, оставляет
Следы под стать улитке,
Из нор упорно гонит),
Как ни мани она,
Ни подползай, ни подбирайся ощупью,
Бессильна их отвлечь
От бешеных любовных излияний.
ЭУДЖЕНИО МОНТАЛЕ
ЛИМОНЫ
Послушай, именитые поэты
разгуливают чинно среди растений
с названиями редкостными: бирючина,
самшит, акант. А я люблю дороги вдоль канав,
травой поросших, где мальчишки
руками ловят в обмелевших лужах
худых увертливых угрей,
люблю тропинки, с каменистых склонов
сбегающие к тростникам вихрастым
и через них ведущие в сады, под сень лимонов.
Еще милей, когда задорный щебет
стихает, поглощенный синевою:
отчетливей тогда над головою
в почти недвижном воздухе знакомый шелест веток
и аромат слышнее,
бессильный оторваться от земли, и грудь полна
тревожною истомой.
Здесь чудом, против всех законов,
молчит страстей война,
здесь даже нищих — даже нас — ждет наша доля богатства:
благоухание лимонов.
Среди безмолвии этих, где предметы впадают в транс, и кажется, вот-вот
поступятся своей последней тайной, порой нам обнаружить суждено просчет Природы,
мертвую точку, мира слабое звено,
запутанную нить, которая в конце концов приводит
нас в сердце некой истины.
Еще не понимая ничего,
наш разум ищет, примеряет, разобщает
среди благоуханий,
когда вечерний сумрак их сгущает.
При этой тишине любая человеческая тень,
которой смотришь вслед,
воспринимается как будто
побеспокоенное божество.
Обман рассеивается — и время возвращает
нас к шуму городов, где синева
раздроблена и бесконечно далека.
К тому же землю изнуряют дожди; и над домами
уже витает зимняя тоска,
скудеет свет — и нет в душе просвета.
И вдруг однажды в приоткрытой двери
среди деревьев во дворе
нам предстает янтарный цвет лимонов,
теплеет взгляд,
и, музыкой призывной
сердце тронув,
фанфары солнцегласные звучат.
*=!•-*
Не обращайся к нам за словом, что выверить со всех сторон могло бы нашу
бесформенную душу и, огненно-шафрановою тушью начертано, звучало в полный тон.
Ах, человек, в себе уверенный вполне,— вот он ступает в дружеском обличье, тогда
как тень его не знает безразличья лишь к раскаленным пятнам на стене!
Не жди, что мы открыть миры тебе поможем,
будь рад нечетким звукам, как мертвая ветка, сухим.
Одно тебе сказать сегодня можем:
чего в нас нет, чего мы не хотим.
*
Полдня ореол в разгаре лета, очертанья крон на камне сглажены, и все чаще от
изобилья света возникают белесые миражи.
Солнце высоко — не жди пощады. Значит, вечер мой далековато. Лучший час — в
плену вон той ограды, создающей иллюзию заката.
Над рыбешкой, обреченной зною, зимородка жалкого паренье. Добрый дождь — он там,
за белизною, правда, радость ожидания — полнее.
Однажды поутру в воздухе стеклянном я, обернувшись, может быть, увижу чудо:
пустыню с голым дальним планом — и испугаюсь, как пьянчуга.
Потом, как будто возникнув на экране, привычной ложью деревья, дома вернутся. Но
будет слишком поздно, и пройду в молчанье я среди тех, кого не тянет оглянуться.
Свой флот бумажный не вверяй стихии, неопытный судовладелец: вынь из воды его —
и спи, младенец, покуда носятся под парусами духи злые.
Тяжелый дым не расстается с крышей,
бьет
...Поділитися у соцмережах
