Жанр: Стихи
Западноевропейская поэзия XX века
...кой трубы явился
я. Всесильный, праведный, предвечный судия, Я жив и трепещу в твоей суровой
длани!
ВЕРДЕН
I. СЛАБЫЙ ВЕРДЕН
Ребенок слишком большой и взрослеющий трудно, и полный угроз
и загадок, Бродяга, с размашистым шагом, Рембо, что пускается в путь,
порождая везде беспорядок, Покуда свой ад не отыщет — такой совершенный, какой
еще может
земля даровать,
С палящим солнцем в лицо и с извечным приказом молчать. Вот он появился впервые
среди литераторов этих ужасных, в кафе,
где царила беспечность, Пришел, ничего не имея сказать, не считая того, что им
найдена
Вечность,
Ничего не имея сказать, не считая того, что мир наш — не тот. Пишъ один человек
— среди смеха, и дыма, и кружек, и этих
моноклей и спутанных грязных
бород,—
1ишь один взглянул на ребенка и понял, кто перед ним, )н взглянул на Рембо — и
все кончено было отныне: растаял,
как дым,
"овременный Парнас и с ним вместе лавочка эта, "де, как валики для музыкальных
шкатулок, изготовляют сонеты. Jce разбито, все стало ничем — ни любимой жены, ни
прежних
объятий, "олько б вслед за ребенком этим идти... Что сказал он в угаре
мечты и проклятий?
Наполовину понятно, что он говорит, но достаточно и половины. Вдаль глаза его
синие смотрят, и если беду навлекают, то в этом
они неповинны.
Слабый Верден! Оставайся отныне один, ибо дальше не мог ты идти. Уезжает Рембо,
не увидишь его никогда, и в углу твоем можно
найти Только то, что осталось теперь от тебя — нечто полубезумное,
правопорядку грозящее даже,
И бельгийцы, собрав это нечто, в тюрьме его держат, под стражей. Он один. Он
лишился всех прав и душой погрузился во мрак. От жены получил он решенье суда:
расторгается брак. Спета Добрая Песня, разрушено скромное счастье его. На
расстоянии метра от глаз, кроме голой стены,— ничего. Мир, откуда он изгнан,—
снаружи. А здесь только тело Поля
Вердена,
Только рана и жажда чего-то, что не ведает боли и тлена. Так мало оконце вверху,
что и свет в нем душу томит. Неподвижно весь день он сидит и на стену глядит.
Место, где он теперь заключен, от опасности служит защитой, Это замок, который
на муки любые рассчитан, Он пропитан весь кровью и болью, как Вероники одежды...
И тогда наконец этот образ рождается, это лицо, словно проблеск
надежды,
Возникает из глуби времен, эти губы, которые не говорят, И глаза эти, что
погружают в тебя свой задумчивый взгляд, Человек этот странный, который
становится господом-богом, Иисус, еще более тайный, чем стыд, и поведавший
сердцу о многом. Если ты попытался забыть договор, что тогда заключил, О
несчастный Верден, как же ты не умел рассчитать своих сил! Где искусство —
добиться почета со всеми своими грехами? Их как будто и нет, если скрыть их
сумели мы сами. Где искусство — по мерке житейской., как воск, Евангелье мять?
Грубиян безобразный, ну где тебе это донять! Ненасытный! Немного вина в твоем
было стакане, но густ был
осадок на дне,
Тонкий слой алкоголя — и сахар поддельный в вине, Было сладости мало — но желчи
хватало вполне. О, как винная лавка редка по сравненью с больничной палатой! И
как редок печальный разгул по сравненью с твоей нищетою
проклятой! Двадцать лет в Латинском квартале была она так велика, что
скандалом казалась скорей. Нет земли и отсутствует небо,— ни бога нет, ни людей!
И так до конца, покуда тебе не позволено будет с последним
дыханьем Погрузиться во тьму, повстречаться со смертью согласно с твоим
пожеланьем:
У проститутки в каморке, прижавшись лицом к половице, В наготе своей полной,
подобно ребенку, когда он родится.
II. НЕИСПРАВИМЫЙ
Он был матросом, не взятым на борт корабля и внушающим
местным властям спасенье. В кармане его — табака на два су, билет до Парижа,
бельгийская
справка из мест заключенья.
Теперь он моряк сухопутный, бродяга, чей путь километров лишен. Адрес — не
установлен, профессии — нет.
Поль Верден,
литератор...
Известно, что он В самом деле стихи сочиняет: но Франс к ним
суров, и потом
вслед за ним повторяли:
По-французски пишут затем, чтобы вас понимали
. И, однако, настолько забавен
чудак, что однажды его описал он
в романе своем. Для студентов же этот чудак — знаменитость, его иногда угощают
вином.
Но вот то, что он пишет, читать невозможно без раздраженья: Он нередко размер
нарушает, слова у него не имеют значенья. Не для него литературные премии, не
для него благосклонной
критики взгляд.
Разве можно любителя этого ставить с профессионалами в ряд? Каждый лезет с
советами... Сам виноват, если с голоду он умирает. Мистификатор несчастный, он в
сети свои никого не поймает. Деньги? На профессуру их тратят немало... А тут,
как на грех, Много этих господ, что читать о нем лекции будут потом, наградят
орденами их всех.
Человек этот нам неизвестен, мы не знаем, кто он такой.
Старый лысый Сократ недоволен, ворчит он, тряся бородой; Потому что полфранка
стоит абсент, а ему, чтоб напиться, надо
вчетверо больше платить.
Но ведь пьяным быть лучше, чем на любого из нас походить. Потому что отравлено
сердце его с той поры, как его погубил Голос женщины, или ребенка, или, может
быть, ангела, что с ним
в раю говорил.
Пусть Катюль Мендес будет в славе, а Сюлли Прюдом — великим
поэтом,
Отказался он от диплома из меди и не жалеет об этом. Пусть другие оставят себе
удовольствия и добродетели, женшпн,
сигары, почет и дела. С безразличьем татарским в каморке валяться он будет в чем
мать
родила.
Всех торговцев вином он по имени знает, он в лазарете — как долга. Но умереть —
это лучше, чем походить на сограждан знакомых. Так восславим все вместе Верлена,
теперь, когда нет уж его. То, чего не хватало ему и что было дороже всего, Мы
ему в состоянии дать, ибо все мы теперь стихи понимаем его,
распевают их наши девицы, И композиторов наших великих аккомпанемент за их
пеньем
струится. А человек этот старый отправился в путь, он взошел на корабль,
приплывший из тьмы
И у черных причалов его ожидавший, хотя ничего не заметили мы, Ничего, кроме
паруса, что раздувался и хлопал, и мощной кормы,
за которой вскипала шумная попа. Ничего, кроме голоса женщины, или ребенка, или,
может быть,
ангела, звавшего тихо Верлена.
БАЛЛАДА
Все, от тирских купцов и до тех, кто еще и сегодня Отправляется морем торговые
делать дела На плавучих громадах — плодах инженерного воображенья, Все, кого
белоснежные чайки провожают качаньем крыла,— Так платок еще долго, белея,
трепещет вдали, а рука, что им
машет, уже недоступна для зренья,—
Все, кто землю покинул свою, чтоб назад уже не возвращаться, Пожиратели синих
пространств,— что им узкий морей лоскуток?— Кто однажды из чаши пригубил, с ней
больше не в силах расстаться; Стоит сделать лишь первый глоток.
Моряки с затонувших судов, чьи названия в траурных списках,— Крейсеров экипажи,
внезапно достигшие вязкого дна, И рыбачий патруль, и матросы подлодок, от
раковин склизких, Все, кто в море летит кувырком, когда киль вздыбит кверху
волна,—
Их возвышенный жребий и долг петлей горизонта очерчен, К славе путь им не надо
искать — сам идет к ним соленый поток! Рот пошире открой — и упьешься дымящимся
смерчем; Труден только лишь первый глоток.
Что они говорили в ту ночь, пассажиры в удобных салонах И бедняги из третьего
класса, что в трюме тихонько поют,— В ту последнюю ночь под рычанье валов
разъяренных, Когда крик
Погибаем!
качнул переборки кают?
С чем расстался
однажды, о том не храни сожаленья. Начинать ни к чему, если срок этой жизни
истек. Хорошо вновь найти тех, кто дорог. Но лучше — забвенье! Нужно сделать
лишь первый глоток!
Посылка
Ходит море вокруг, то вздымаясь, то вновь опадая, В сердце давняя боль утихает;
дней сочащихся близок итог. Это вечное море! Погрузимся в него, не страдая!
Труден только лишь первый глоток!
ФРАНСИС ЖАМН
Кто-то тащит на убой телят, И они на улице мычат.
Пробуют, веревку теребя, На стене лизать струю дождя.
Боже праведный, скажи сейчас, Что прощенье будет и для нас,
Что когда-нибудь у райских врат Мы не станем убивать телят,
А, напротив, изменившись там, Мы цветы привесим к их рогам.
Боже, сделай, чтоб они, дрожа, Меньше б чуяли удар ножа.
ЗЕВАКИ
Проделывали опыты зеваки В коротких панталонах, и шутник Мог искрой, высеченною
во мраке, Чудовищный баллона вызвать взрыв.
Взвивался шар, наряднее театра, И падал в ахающую толпу. Горели братья
Монгольфье отвагой, И волновалась Академия наук.
* *
На днях повалит снег. Пытаюсь прошлый год припомнить — все мои печали и заботы.
Но если б у меня тогда спросили:
Что ты?
— сказал бы:
Ничего, до свадьбы
заживет
.
Я взаперти сидел и думал. Жар в камине, снег тяжело валил, шло дело к январю.
Зря думал. Вот опять сижу один, курю — все точно как тогда. А года нет в помине.
Как тонко пахнет старый мой комод. А я был просто глуп, не понимал упорства
таких вещей и чувств. Ведь, право же, позерство пытаться то изгнать, что в нас
давно живет.
Целуемся в молчанье, плачем тоже,— зачем же мысли нам? Зачем потоки слов? Все
ясно и без них. Знакомый звук шагов речей сладчайших слаще и дороже.
Мы звездам имена даем, нам невдомек — им не нужны названья и приметы; не стоит
подгонять прекрасные кометы, в безвестность торопить и сокращать их срок.
Опять зима, но где те горести, заботы? Припомню и опять забуду прошлый год, и
если б у меня теперь спросили:
Что ты?
— сказал бы:
Ничего, до свадьбы
заживет
.
Въеле-Гриффену
Осенние дожди, с утра застлала мгла
весь горизонт. Летят на юг перепела,
и рыщет хриплый ветер по оврагу
и гонит, как метлой, дрожащего бродягу.
С окрестных косогоров и холмов
на крыльях медленных спустились стаи дроф;
смешные чибисы уже отсуетились
и где-то в камышах, в сырых ложбинках скрылись;
чирки-коростельки, как будто неживые,
ни дать ни взять — игрушки заводные,
дня через три над нами пролетят;
а там, глядишь, и цапли воспарят,
и утки взмоют легким полукругом
и затрепещут над пустынным лугом.
Придет пора — и странный ржавый клич
раздастся в небесах,— то журавлиный клин;
промчится хвостовой и сменит головного...
А мы, Вьеле-Гриффен, поэты, мы готовы
принять весь мир, по в нем жестокость и разлад,
и режут к праздникам в деревне поросят,
они так страшно, так пронзительно визжат,
и будничная жизнь порой не лучше ада.
Но и другое есть — с улыбкою по саду
идет любимая — сиянье, и прохлада,
и прелесть. Но еще есть старый-старый пес,
он болен, и лежит, уткнувши в листья нос,
и грустно смерти ждет, и весь — недоуменье...
Какая это смесь? И взлеты, и паденья,
уродство, красота, и верх и низ...
А мы, недобрые, ей дали имя — Жизнь.
Отара грязная, и зонт линяло-синий,
и от тебя всегда попахивает сыром...
Ты посох вырезал из остролиста сам
и с ним взбираешься по склону к небес"ш
вслед за лохматым псом. Трусит твой ослик бодро,
и на худой спине позвякивают ведра.
Минуешь пахарей, минуешь кузнецов,—
подъем кончается. Там воздух свеж и нов,
там овцы на лугу, как белые кусты,
там растянул туман на пиках гор холсты,
там сипы важные — их шеи странно голы,—
и горы в дымчато-закатном ореоле,
и созерцаешь ты спокойно до зари,
как над безбрежностью там божий дух парит.
СИНДБАД-МОРЕХОД
В садах, где персики омыты ясным светом, Как слезы, падают тяжелые плоды, И, в
грезах слушая прохладный плеск воды, Жарою истомлен, Багдад недвижим летом.
Томится полудень, и словно спит дворец,
Гостей ждут кушанья в больших прохладных залах.
Достоинство тая в движениях усталых,
К друзьям идет Синдбад — богач, моряк, мудрец.
Баранина вкусна, и сладостна прохлада, Здесь бытие течет неспешно, без тревог.
Льет воду черный раб на мраморный порог, И спрашивают все:
А что там, у
Синдбада?
Дает роскошный пир прославленный Синдбад, Синдбад умен и щедр, а мудрые
счастливы. Чудесной повести все внемлют молчаливо О том, как плавал он и как он
стал богат.
Курится в залах нард — благоуханья славы,
И жадно ловит их Синдбада тонкий нос.
Недаром соль сквозит в смоле его волос,
Ведь шел на смерть Синдбад, чтоб знать людей и нравы.
Пека он речь ведет, на золотой Багдад, На пальмы сонные струится солнце знойно И
гости важные разумно и спокойно Обдумывают то, что говорит Синдбад.
ПОЛЬ ВАЛЕРИ
МОРСКОЕ КЛАДБИЩЕ
(Фрагменты)
Спокойный кров, где бродят голубицы, Мелькнет из-за сосны, из-за гробницы.
Здесь полдень строит из огня и снов Тебя, о море, в вечном обновленье. Моя
награда после размышленья — Широко созерцать покой богов.
О, храм Минервы, постоянство клада, Громада отдыха, обличье лада, Бровастая
вода, Глаз, ты таишь Так много сна под пламенным покоем. Мое молчание! Глубинным
строем, Мильоном черепиц спит Крыша крыш.
Плоды истаивают в наслажденье, В восторг преобразив исчезновенье Во рту, где
гибнет эта красота. Так я дышу моим грядущим дымом, А небеса поют сердцам
палимым Метаморфозы каждого куста.
Затвор священный, где сгорают души, Сиянью отданный обрывок суши, Строй факелов,
мне этот остров мил, Одетый в камень и во мрак растений, Где столько мрамора
лобзает тени И море верное спит у могил.
Большое море с даром прорицанья, Хламида из сверканья и мерцанья, Вся в
идолах и солнца и луны, Верховный змей, своею синью пьяный, Кусает хвост своей
же плоти рваной Среди отгулов, полных тишины.
Подуло. Жить! Попробуем! Так надо! Вдруг книгу мне огромная прохлада Захлопнула,
звеня в морской пыли. Летите, ослепленные страницы! Ломайте, радостные
вереницы, Кров, где еще пасутся корабли!
ПОГИБШЕЕ ВИНО
Когда я пролил в океан — Не жертва ли небытию? — Под небом позабытых стран Вина
душистую струю,
Кто мной тогда руководил? Быть может, голос вещуна Иль, думая о крови, лил Я
драгоценный ток вина?
Но, розоватым вспыхнув дымом, Законам непоколебимым Своей прозрачности верна,
Уже трезвея в пьяной пене, На воздух подняла волна Непостижимый рой видений.
ДРУЖЕЛЮБНЫЙ ЛЕС
О чем-то непорочном размышляя, Плечом к плечу мы по дорогам шли, Среди цветов
неведомых земли Шли об руку, молчанье сохраняя.
Казалось, будто мы обручены, В ночи, что от лугов зеленой стала, Где мы дары
делили небывалой, К безумцам расположенной луны.
Потом вдали мы умерли на ложе Из трав и мха, теней не потревожа, Ни вздохов
леса, давшего нам кров.
И в вышине, средь вечного сиянья, Мы, горько плача, встретились без слов, О
верный мой товарищ по молчанью.
СИЛЬФ
Неведом, незрим, Я запах цветка, В струе ветерка Едва ощутим.
Неведом, незрим, Случайность иль дух? То здесь, то гоним, Возник — и потух.
Ни смысла, ни слов? Для лучших умов Эдем заблуждений.
Неведом, незрим... Лишь миг — и за ним След скрытых томлений.
ПОЛЬ ФОР
ПЕСЕНКА МАЙСКОГО ЖУКА
Майский жук жужжит на воле. Дагобер томится в школе. Он построил Сен-Дени.
Близятся каникул дни.
Майский жук жужжит на воле. Шарлемань томится в школе. Принял в Риме он венец.
Скоро мытарствам конец!
Майский жук жужжит на воле. Жанна д'Ар томится в шкоде. На костер ее ведут.
Побежим удигь на пруд.
Майский жук жужжит на воле. Ришелье томится в школе. Он полез на Монтобан. Мы
полезем на каштан!
Майский жук жужжит на воле. Робеспьер томится в школе. Он взошел на эшафот. Мы
затеем хоровод.
Майский жук жужжит на воле. Бонапарт томится в школе. Перед ним Бородино. Дать
звонок пора давно.
Майский жук жужжит на воле. Мсье Дюту томится в школе. Хоть учитель мсье Дюту, и
ему невмоготу.
Майский жук жужжит на воле. Франция томится в школе. Ах, как тошно взаперти!
Майский жук, лети, лети!
ВЕЧНОСТЬ
Люди, не верьте смерти. Бывает, надежда спит. Лишь ветер в закатном свете
колосьями шевелит. В колосьях вечность звенит.
Прислушайтесь. Звон стихает. Значит, времени больше нет. Ветер уснул. Поднимает
голову бог. Начинает оплакивать средь ветвей летнюю ночь соловей.
Прислушайтесь. Стихли стоны соловья, а колокола проснулись. И над зеленой землей
от села до села призывные звоны эти опять летят на рассвете.
Люди, не верьте смерти.
ПЕСЕНКА ОБО ВСЕМ ПО ПОРЯДКУ
Бог начал с яблока, потом он создал древо, а под конец — Адама с Евой. И всем
предшествует плодам тот плод, что ел в раю Адам.
Бог создал, почесав в затылке, сначала ночь, а после тьму, сперва признанье в
страсти пылкой, а уж потом — и страсть саму.
Бог создал рыб и пароходы, потом шторма, а следом — воды. Сперва был создан
пьяный Ной, а после — гроздий сок хмельной.
А ту, в которую влюбился без памяти сегодня я, создать он прежде умудрился, '
чем создал самого себя.
Эта девушка умерла, от любви умерла она. Положили в землю ее, а заря занималась,
бледна. Одиноко лежала она и нарядней была, чем весна. Одиноко лежала в гробу и
в могиле осталась одна, А они, веселясь, ушли, чтобы радость испить до дна,
Распевая:
Своя судьба, видно, каждому суждена
. Эта девушка умерла, от любви
умерла она, А они все в поля ушли, чтоб собрать урожай сполна.
СТАРЫЙ НИЩИЙ
Я видел добряков, вельмож, людей труда, Но шляпу полную не видел никогда.
Оплевана, она стоит передо мною,
Наш с ней невесел вид, мы мокнем под стеною.
Дитя! Ты бросил грош. Я тронут, одинокий, И слезы серебрят мои худые щеки.
Есть змеи-женщины и есть мужчины-звери. Я многое узнал, стучась в чужие двери.
Стоптал я башмаки, мои устали ноги, Я тропки исходил и пыльные дороги.
Я видел в двадцать лет добрейшую из фей, Но нет ее давно, и плачу я по ней.
Жестокого ружья мне ненавистен вид: Огонь и грохот, дым — и вот олень убит.
Застигнутый грозой, бродил в лесах я черных, И ввысь неслась листва — метла
небес просторных.
Я видел Жанну д'Арк, что в бой войска водила, И в облаках над ней — святого
Михаила.
Он целовал ее и мчался вновь вперед. Я видел, как в реке венок любви плывет.
Я многое видал! И пляшущих пастушек, И в небе радугу, и ливни из лягушек.
И только одного не видел, господа,— Я шляпу полную не видел никогда.
ХОРОВОД
Если бы девушки всей земли руку друг дружке дали, вокруг океана тогда б они
веселый танец сплясали.
Если бы парни всей земли захотели стать моряками, над океаном они б навели мост
своими руками.
Если бы люди всей земли решили за руки взяться, вокруг всей земли до упаду б
могли все в хороводе мчаться.
ШАРЛЬ ПЕГИ
ЧЕТВЕРОСТИШИЯ (Из цикла)
ПАРИЖ — ВОЕННЫЙ КОРАБЛЬ
Двойной корабль войны вдоль стройных колоннад. Когда-то в сто бойниц гора
сторожевая, Теперь — большой завод, живая кладовая, Под вой зеленых жерл
скопившая свой клад.
Отцы тебе несли горячих песен ад, Ты щедро расцветал, их жизни выпивая, Когда на
гордый бак, гремя, скакала стая Визгливых штуцеров и гулких каронад.
Но мы тебе несем с последним приговором Сердца, раскрытые всем бедам и ветрам,
Сердца, взалкавшие по всем морским просторам.
Последние бойцы угасших орифламм, Зеленых демонов, оскаленных дозором, Мы весело
сожмем подножье Нотр-Дам.
Радость услышала весть -Пустилась вскачь.
Честь услышала весть — Пустилась в плач.
На сердце то вина, То вновь веселье.
Вина — стакан вина, Веселье — зелье.
Беда со мной нежна
И от меня — ни с места. Беда — моя жена.
Моя невеста.
ПАРИЖ —ГРУЗОВОЙ КОРАБЛЬ
Двойной бездонный трюм на двух уступах Сены, Фрахтовщик пурпура и драгоценных
мирр, Корабль, грузивший хлеб и правосудный мир, Гордыню терпкую и кроткий дух
вербены,—
Ты скорбью отягчен, как золотом Офир; Страданьями отцов тяжки твои накрени.
Раздутей нет боков над чашей водной пеньл Перегрузил нутро тысячелетний пир.
Но мы тебе несем, вослед угасшей вере, Суровую тоску с тревогой пополам И
опаленный стяг безвыходной потери;
Его мы вознесем — превыше орифламм, Раздутых гневом бурь при Септиме Севере — И
спущенных навек к подножью Нотр-Дам.
538
И днем и ночью — беда,
Челобитчица. И в мякоти вязкой плода
Обидчица.
Судьба и расклад костей
Твои братья. А тлен и распад костей —
Твое платье.
Сердце, вечная боль
Тебя сосет. Сердце, конечная боль
Тебя спасет.
Мимолетное сердце Недолголетне.
Мимоходное сердце — Молвы и сплетни.
От первой кончины — До смерти последней. От плача в гостиной До плача в
передней...
Святые, день настает.
Заря на стрежне,
Но безмятежности прежней Недостает.
Святые, день настает. Он в самом начале, Но сколько печали
Над нашей любовью встает.
Святые, день настает.
Над нашей любовью
По изголовью Солнечный луч ползет.
А ливень грохочет О сеть черепиц,
И хочет не хочет, А падает ниц.
Беда сидит у порога, У стылого очага.
И спит на кровати порока, На илистом дне бочага.
Ты, сердце, снова льешь,
Меня изведав, Бесчисленную ложь
Твоих изветов.
Сердце, камнем идешь ко дну,
О мореход! Сколько раз просчиталось на дню,
О счетовод!
Радость прошла стороной,
Тропинкой, Играя в дороге одной
Травинкой.
Радость прошла в стороне,
Окольно. Робкая радость. Этого мне
Довольно.
Сердце, умытое алой водой,
Бесплотно. Земля, не омытая талой водой,
Бесплодна.
Муки раскаянья
Из-за мук совести.
Муки совести
Из-за мук раскаянья.
ТРИСТАН КЛЕНГСОР
ОСЕННИЕ МЕЧТЫ
Шапокляк у господина профессора гладкий И при этом совсем не радует взгляда, А
на черном рединготе морщатся складки, От низа до тощего зада.
Господин профессор в парке сидит
На скамье, окрашенной в цвет неприятный,
У его жилета поношенный вид,
А на пальцах чернильные пятна.
Меланхоличная осень, чей вечер тих, Пожелтевшие листья на землю роняет. Господин
профессор смотрит на них И о чем-то мечтает.
У господина профессора на длинный нос Надеты очки в оправе старинной, И копну
его желтых потускневших волос Прорезывают седины.
А когда-то господин профессор был молодым И, по всей вероятности, был франтоват
и беспечен. Но теперь он мечтам предается своим, Созерцая осенний вечер.
Господин профессор размышляет о Розе, О мадам Розе, розовощекой своей экономке.
Господин профессор в задумчивой позе Все мечтает о чем-то, сидя в сторонке.
Мальчишка стащил платок у него из кармана, Издалека забытый мотив долетает, В
старом парке фонтан журчит неустанно, Господин профессор мечтает.
АННА ДЕ НОАЙ
ПРИНОШЕНИЕ ПРИРОДЕ
Природа мудрая, опора небосвода, Никем так не были любимы никогда Предметов
вкрадчивость, свет ласковый восхода, Земля, что жизнь дарит, и быстрая вода.
Равнины, и пруды, и леса очертанья Влекли меня к себе сильней, чем взор людской:
И припадала я к величью мирозданья, И запах месяцев я трогала рукой.
Из ярких солнц твоих корона золотая Мой украшала лоб, и гордый, и простой; И
подражала я труду крестьян, играя, И, плача от любви, я целовала зной.
Я подошла к тебе без страха и сомненья, Приняв добро и зло, творимое тобой, И
обретала я и мысль и наслажденья В лукавой, как зверек, душе твоей живой.
Подобная цветку с пчелою в сердцевине, Рождала аромат и песни жизнь моя; И в
сердце поутру, как в маленькой корзине, Боярышник и плющ тебе дарила я.
Смиренна, как вода, куда глядится ива, Я знаю жар твоих томящих вечеров,— Он в
существах земных рождает молчаливо Божественный огонь и нетерпенья зов.
Тебя, как жизнь саму, я обняла руками. Ужель наполнит тьма мой взор на склоне
лет, И я уйду, простясь и с ветром и с цветами, В страну, где не гостят любовь и
солнца свет...
МАКС ЖАКОВ
ПРИГЛАШЕНИЕ К ПУТЕШЕСТВИЮ
Поезда! И по узким туннелям езда... Эти розовые кабаре, Где ведут свою жизнь
цыгане, Превратились теперь в острова С вальсом розовым на поляне.
Едут мимо в своих авто, Едут хрупкие дамы-рантьерши, Словно в ящиках из-под
лото. Я тебя приглашаю, Элиза, Совершить путешествие тоже К тихим паркам или к
дворцу Венецианского дожа.
Мы цветы нарвем до обеда, Бросив наши велосипеды У враждебной ограды, чей стиль
Современен, как автомобиль.
Мы украсим своими руками Велосипеды ветвями, Поглядим, как струится вода, Мятой
пахнущая иногда.
Может быть, в машине пунцовой К этим рекам вернемся мы снова, Чтоб на воды их
бросить взгляд, Когда стукнет нам шестьдесят. В том грядущем, весьма далеком,
Даже конь может стать ненароком Наподобие птицы крылат...
Близ железной дороги ныне Продаются четыре пустыни, Обращаться к владельцу, чье
имя
Господин Шокарно.
18, бульвар Карно.
Написано в 1903 г.
ВОЙНА
Ночные окраины, где бульвары в снегу; грабители здесь — солдаты; на меня
бросаются со смехом и саблями, меня раздевают; я спасаюсь бегством, чтобы тотчас
угодить в другое каре. Что это — двор казармы или какой-то харчевни? сколько
сабель! сколько уланов! снежит! в меня тычут иглу: это — яд, чтоб убить меня;
череп скелета под креповым флером впивается в мой мизинец. Мутные фонари роняют
на снег свет моей смерти.
Однажды вечером, мечтою Воспламенившись, как огнем, Вы, глянув в зеркало
простое, Лик ангела узрите в нем,
И, распустив привольно гриву Струистых золотых волос, Вообразите вы,—о диво! —
Что вас амур ко мне унес!
Нет, нет, о вашем верном муже Я больше слышать не хочу! Влюблен я, и крылат к
тому же, И к небу вас взлетать учу.
О, муза лжи и ослепленья, Нам, пастухам, ты в душу влей К заботам будничным
презренье, Как у надменных королей!
СУПРУЖЕСТВО
Я за богатого пойду
,— Красивая сказала. — Смотри, не попади в беду, В
богатстве счастья мало.—
Возьму красивую,— сказал Богатый,—хоть крестьянку
. — Смотри, рогатым бы не
стал, Попавшись на приманку.
— Тебя из грязи я извлек.
— Давно уж тощ твой кошелек.
— А кто беду на нас навлек? Ты навлекла! — Нет, ты навлек! Ты стар, и скуп, и
недалек.
— А у тебя ни свежих щек, Ни пухлых губ, и грудь висит, И отвратителен твой
вид...
— Ах, так! А кто меня ревнует И запереть меня грозит?
ДЛЯ ДЕТЕЙ И ЭСТЕТОВ
В Париже
На лошади рыжей,
В Лиможе
На лошади тоже,
В Невиле
На черной кобыле,
Ах, как хорошо, хорошо!
В самом деле, как хорошо!
Ту-ту!
Для дочки моей, Ивонны —
Колоколов перезвоны.
Кого в Перпиньяне не стало?
Не стало жены генерал
...Закладка в соц.сетях
