Жанр: Стихи
Западноевропейская поэзия XX века
...нного молчания
изнасилованная грамматика затисканный синтаксис: антика антилюбимая
готтентотская готика читателя-невротика — причина сгоревшего замолчавшего
звучания призрака жизни
жизни —
то что мы даже не жили
утоление голода
и холода говорение как горение
каменный тюльпан для невесты вместо
бесплатного тепла бесплотности
натужная ненужность бесполезной
поэзии — причина
жизни вместо жизни
речей вместо вещей
Л ЮС Е Б Е РТ
РЫБАК
Под облаками проплывают птицы а под волнами пролетают рыбы а Рыбаку меж них
спокойно спится Порой волна до облака достанет порой оно в волне бесследно канет
Рыбак же спит как каменная глыба
ДВЕРИ ЗЕМОКРАТИИ
В мужицкой берлоге звери не на пороге под кроватью в крови не жалуясь нежатся
овцы в зело пенящихся шутках еж всчертополошенный осел разнузданный дети рядком
под росток подросток из разовой камеры конь центра Цион ног о лакировщик бес
помощь нытики суть дурацкие подобия
Поэт умиротворенный
мир опоэченный
стихи по чтении рассчитаны на аплодисменты
расчитаны с тихой чертовщинкой в голосе
в колосе судьи сосчитаны плевелы
плевать мировому судье на всемирного
все мирного сна добьются
снадобья пьются своя бумажка ближе к телу
телай свое дело теля
в телку целя
Мужичок мозжечок не переутруждает писанием
мочи нет поводу ходить до ведру
мужицких харь актер не передашь характер
что шуманешь китайский дождь
о море свирепствующем в нашем море
о сухопутной гире встать в пять
стать вспять ходить с фонарем под классом
не нас видящим
выйдь ищи потом пропитания
мужицкая рубашка потом пропйтаннее
И лишь поэт дождь ветер и зерно
в смятении постигли: мир... неплох
РАНЕНЫЕ ЗЕМЛЯ, ВОДА И ВОЗДУХ
1
Зачем воде из ран велите вырваться? в живой воде молясь живу наживкой поживой
волн и раковин коварных в кавернах дна маяк моя купальщица
не виден рыбы скалятся зеркалятся и глубь как люлька полная тепла нигде и
никогда в таком нокдауне
но из воды шампанской я вылетел как пробка шамански робко
Квелая луна расцвела вверху град моих слов разбомби сей град раны мои снег я в
пуху в меху я во весь опор умчусь от ваших шпор
Любой покровитель у меня в чести он покупает слова которые я люблю настолько что
решив его провести пахучие чернила на стенку лью
Я музицирую сухими ветвями Я декламирую туманными днями я декларирую: мои
любимые пауки взяли в штыки трудолюбивую пчелку
В искусстве современного балета зависть
заяц танцующий без билета
пророк пророкочет про рок
но плох прок от тебя пророк
или почитают тебя и тама
где не слыхать твоего тамтама?
Я промаслен ведь мой промысел быть замыслом и умыслом ножа очи бормочут
невнятное уста спроста озирают невероятное
Надушенная надежда надышана на зеркала и задушена воображением по тем
соображениям что рвота у врат врет про сезон сезама: закрыт
К БИОГРАФИИ
Время обнаружено
тихонькое с вечностью не связывалось
набивало жизнью свою мусорную трубочку
да сконфуженно попыхивало святостью все время
НОРВЕГИЯ
УЛАФ АУКРУСТ
Одна сияние лила, нарядна и душиста. Но кровь другая отдала, от холода
безлиста.
Одна блистательно светла, другая пылко тлеет: кровь без остатка отдала, лишь
ягоды алеют.
Возьми и эту, что цветет, и с ягодами тоже. Немного времени пройдет -
узнаешь, что дороже.
ЗЕМНАЯ ЖИЗНЬ
— Земная жизнь — надежда, и томленье, и страсть, и свет любимого лица,
и радость слез, и горечь размышленья, и одиночество, и страх конца — так
светится, как липы в росной рани, так бьется, исходя, как кровь из лани, и ждет
могила гибнущих от ран, и падает светило в океан.
— Увы, на нивах жизни — сорняки, и ужас запустения велик.
Но помыслы людские высоки, а время человека — только миг. Но он спокоен и в
тщете великой, покуда видит мыслью ясноликой и жизнь живую на могильном дне, и
небо в океанской глубине.
ГОЛАЯ ВЕТКА
Вот ветка — ягоды как кровь. Другая — кипень цвета. Того, кто хочет знать
любовь, и та манит и эта.
УЛАФ БУЛЛЬ
ВЫЧЕРКНУТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ
Из решетки зачеркнутых строчек смотрит в упор на меня слабое стихотворение,
лишенное тайны цветения, мелодии и огня.
Рожденное высохшим лоном, мыслью, взошедшей в мозг... Не в лучшее время дня я,
склады свои пополняя, его напичкал, чем мог.
Дергается от мигрени хилое тело стиха, колотит его лихорадка, нудно бормочет
тетрадка, песня, как губы, суха.
Бьется лбом об решетку — зачатое без любви, одно из самых опасных, опасней
песен прекрасных, текущих в моей крови.
ЗВЕЗДНЫЕ ВОРОТА!
Для сердец усталых ненавистен
вечных звезд венок.
Взор мой, обращенный к звездным высям,
сир и одинок.
Этот жесткий свет на грани мира, блеск тщеславных звезд, от земли, ото всего,
что мило, в миллиардах верст!
От змеиных жал не уклониться, не отвесть очей! Не мигают звездные ресницы в
темноте ночей.
Над юдолью горя взгляд бесслезный холоден, как ложь... Этот полог вересковый,
звездный — на пустырь похож!
День встает, и ясный свет струится надо всем, что есть. Но и утонув на дне
денницы, звезды — здесь!
Звездный створ ворот, молю: откройся, боль мою умерь! Дай душе, отринув
беспокойство, кануть в смерть!
ХЕРМАН ВИЛЬДЕНВЕЙ
ВСЕ ПРИХОДИТ КО МНЕ
Все приходит ко мне — я принимаю так много, но всего невозможно вместить и
понять одному -малую часть я беру из того, что лежит у порога,-мир приходит ко
мне, как я прихожу к нему.
Знанье приходит ко мне, науки сияют, приходит предвиденье. Горы заманчивых книг
дразнят меня, манят к себе, вопрошают:
Хочешь ли знаний? Ведь ты так мало
постиг
.
Непостижимо строенье твое, мирозданье. Нет у познанья покоя и нету границ. Я
беру спектроскоп. Проникает сознанье в тайны миров элементарных частиц.
Все, что я вижу, в мысли моей отразится.
Должен увидеть я жизнь в капле воды,
мертвые звезды, чей свет из пространства стремится.
Мыслью своей продлеваю я жизнь звезды.
Символом смерти темнеет дерево тиса. По жизни смысл для того, в ком разум
живет,— быть для неба прозрачным колодцем Нарцисса, в котором его отраженье,
любуясь собой, цветет.
Все приходит ко мне, все хочет быть отраженным. Но скажи, природа, что будет с
тобою, когда рухнет колодец и с ликом самовлюбленным мутною станет, а после
иссякнет вода?
Мертвой увидишь себя, а ты ведь не в силах мое равнодушье снести, как я выношу
твое. Больше не будут в венцах звёзды сиять златокрыло их и меня отражало
сознанье мое.
О, Нарцисс Вселенной, твои отраженья — иллюзии только в моих погасших глазах.
Расскажи, как мечтательна смерть в мгновенья, когда лилии-звёзды меркнут в иных
небесах!
АРНУЛЬФ ЭВЕРЛАНН
ВЕЧЕРНЯЯ ПЕСНЬ РЫБАКА
Как чайка над водою добычу стережет, так ненасытно сердце своей добычи ждет.
О берег год за годом
бессильно бьет прибой.
И гибнет род за родом,
у скал найдя покой.
Как в бурю ищут гавань большие корабли, так ждут тебя объятья отеческой земли,
ждут зяби и зимовье,
и новый дом простой.
Есть и у птиц гнездовье,
и у морей покой.
ДОСКА НА ДОМЕ
Одна только в жизни радость иронии неподвластна. Счастье дарить m раду одно с
душою согласно.
А рядом черная дата. За опоздапье расплата. Ты поздно пришел — утрата печальная
невозвратна.
Часы наполняют сутки, а дни наполняют год. Смириться должен рассудок. Кто плача
жизнь проживет?
ГУ ИНАР РЕЙСС-АНДЕРСЕН
ДВА РЕБЕНКА
Играли два ребенка на берегу мирском.
Над сушей было солнце, и мрак — на дне морском.
Играли два ребенка со временем-песком.
II белые мгновенья меж пальцами текли. Что ж мы в песке искали, да так и не
нашли?
II вот уж мрак возобладал над пламеневшим днем. II вот мужчина с женщиной ушли
во мрак вдвоем. Играть ли будем в звезды, как некогда — с песком?
ОСЕННЯЯ ПЕСНЯ
Пожелтела стерня, урожай уже снят. Стало слышно, как лес и ручей говорят.
Под осенней звездой
тишина и покой.
Верно, вышел господь, словно странник простой, доглядеть, всяк ли в мире доволен
и рад,
и великим и малым с любовью сказать:
Посмотри, какова благодать!
И крестьянин стоит, своей трубкой дымит, размышляет, что время неспешно кружит
от осенних щедрот
до весенних хлопот, и о жизни, что сеет, о смерти, что жнет, что коров его
стельных господь охранит,—
и он гладит одну из них, будто она
благодатью освящена.
Стихло в каждом дворе, сгасло в каждом окне. На востоке все небо в зарничном
огне.
И в долине ручей
напевает нежней,
словно люльку качает в лад песне своей:
Бьпь за ноченькой — дню, за зимою —
весне.
Спи, земля, под туманами угомонись
и под радугой пестрой проснись
.
НУРДАЛЬ ГРИГ
НОЧЬ НА БЕРЕГУ
Гавань утехой грубой Скалит мне пьяный рот. Драки, попойки, ругань — Дым
коромыслом идет.
В кубрике, как в борделе, Много часов подряд Пьют, бранятся и делят, Жрут,
ножами грозят.
Линии татуировки На обнаженных телах, И портовые воровки Клянчат монеты в углах.
Воздух тяжелый и пьяный. Стон и дыханье — пока День сероватый, туманный Не
отрезвит моряка.
ПЕСНЬ ВАРДЭ
Открытый сразу всем ветрам, Темнеет остров голый. Деревьям нет надежды там, Там
не летают пчелы, Там нет и карликов-берез, Но меж камней нагих возрос, Трудясь
без жалоб и без слез, Против судьбы восставший.
Здесь всё — трудов жестоких плод,
Все добыто борьбою,
Здесь трудно человек живет,
Измученный нуждою.
Но шторм еще не вся беда,—
В порту ждет строгий фохт всегда,
Что парней грабит без стыда...
Но люди те — норвежцы.
Здесь жизнь страны сбережена
Рабочими руками,
Их силою живет страна,
Те люди — чести знамя.
Когда во мраке тонут дни,
В их окнах светятся огни,
Народу дороги они,
Их жизнь — страны надежда.
Большой ты куплена ценой, Страна, где блещет море, Где берег светится морской И
синь в ребячьем взоре.
Там, на просторе высоты, Похожи птицы на цветы... Страна надежд, прекрасна ты
Под солнцем полуночным.
ГЕ Р Д
Бомбы выли близко, Тлел огонь, синея, Шел я коридором, Полным темноты. Шел к
тебе, к любимой, В поисках тревожных, Издали я слышал: Тихо пела ты.
Песню напевала Ты не из упрямства, Но ее, подслушав В тайной тишине, В
сокровенной глуби Молодого сердца, Ты ее запела Словно в полусне.
Песнь неслась родная И в тебе лучилась Радостным и светлым Мужеством своим. Соки
корневые Так восходят к кронам И несут им силу, Поднимаясь к ним.
Ты крылом казалась Чайки над волнами, Вереском, растущим На холме крутом, Песней
птиц весенней, Зимней тишью леса... Для меня была ты Чистым родником.
ЛУЧШИЕ
Смерть вспыхивает, как зарница, и при яркой вспышке видней: в этой жизни
погибель — участь лучших людей.
Сильные, чистые сердцем, больше всех дерзавшие сметь, они прощаются с нами и,
не дрогнув, уходят в смерть.
Живущие правят миром, толпа пребудет всегда, всегда пребудут деляги,
второсортные господа.
А лучшие мрут в застенках, лучших ведут на расстрел, у лучших грядущего нету,
гибель — их вечный удел.
Бессильно мы чтим их память. Души наши пусты. Если ты лучшего предал — всю жизнь
угрызаешься ты.
Умирая, они не плачут, не знают, что значит страх, их кровь не уходит в землю —
течет в отважных сердцах.
Знавшие их при жизни стократ богаче других — звавшие их друзьями, отцами
звавшие их.
Ими движется жизнь земная, ими держится Человек. На могиле их выбьем надпись: мы
пребудем вовек!
ИНГЕР ХАГЕРУП
КАРИН БОЙЕ
Мы все умрем когда-нибудь, подруга! Тебя не знала я, но ты со мной, Тебя я вижу
здесь — в купе вагонном, Ты словно снег, что прячет пламя Юга... Тревожная в
молчанье напряженном.
Упсальская равнина — мрак ночной, И звезды над тобой летят высоко. Была ты в
мире самой одинокой.
Подруга! Всех людей конец известен, Но будет жить души высокий строй. Боль
раскаленная твоих прекрасных песен Тебя навеки сделала живой.
НУРДАЛЬ ГРИГ
Лишь ночь мильоны покрывал Бросала над брегами,— Свою Норвегию ласкал Он нежными
руками.
И что-то властное опять Его сюда манило, Он знал, что значит тосковать И
горевать о милой.
В пылу борьбы и под огнем Он был необычайным, Мечтанье это стало в нем Его
оружьем тайным.
Сколь юным сердце быть должно, Чья страсть неодолима,— Позор и честь несет оно
Своей стране родимой!
Сколь юным сердце быть должно И трепетным сверх меры, Когда огонь несет оно
Чистейшей твердой веры!
Во времени ль огонь горит? Пока пылает пламя — Норвегия боготворит Его, как
чести знамя.
ПРЕЛЮДИЯ
Нам светофор мигает:
Стоп!..
Сквозь мокрый майский день По свежим лужам мы
одни Бредем среди листвы густой, Где разукрасила сирень Лиловые огни.
И под дождем уютно нам, И странно мы молчим. Мы знаем — время не пришло, Но
нашим сладостно сердцам Услышать, как звучит светло Любви безмолвный гимн.
Ты хотел, чтоб милой безделушкой Стала я по прихоти твоей, Шуткой и забавою за
кружкой Между веселящихся друзей.
Но слова иные сердце знает, Что пылают и сгорают в нем... Сколько женщин молча
погибает Под любви безжалостным ярмом!
Это сердце ты берешь рукою, Безделушку милую губя... Ты хотел, чтоб стала я
такою, Я и отрекаюсь от себя.
ЯБЛОНЯ ЦВЕТЕТ
Здесь, в краю пустынном и безлюдном, Яблоня сияет цветом чудным.
За утесом, за кустом безмолвным, Здесь тропа уводит прямо к волнам.
Яблоня, ты веешь свежим летом. Нет людей. Зачем жалеть об этом?
Никого? Но что промчалось мимо, Еле слышно, еле выразимо?
Легкий шаг? А может, со скрипеньем Дверь открылась? Или по ступеням
Сходит женщина? Она когда-то Здесь жила так празднично и свято.
Яблоневый цвет был так же пышен. Жаль, что голос мне ее не слышен.
Знала ли она любовь и жалость?
С прошлым ли расстаться не решалась?
Стала призраком в цветенье белом сада, Потому что жить уже не надо?
Чей же плач мне чудится, чуть слышный? Плачет дождик? Шелестят ли вишни?
ПОРТУГАЛИЯ
ЕЩЕ ОДИН
Образы, вы протекли по сетчатке, Не закрепись, не оставив следа; Так, вырываясь
из недр, без оглядки, Бойких фонтанов струится вода.
Грустные ваши хранит отпечатки Озеро меж тростников: навсегда Там вы застыли в
угрюмом порядке. Вас потеряв, я заброшен сюда.
Что мне в глазах моих зрячих! Отныне Полое зеркало тусклый мой взгляд, Зеркало
перед бескрайней пустыней.
Линии ливня по стеклам скользят,
И на стене — моей тени унынье
В мерном движенье вперед и назад.
КАМНЛО ПЕСАНЬЯ
СОНЕТ
Зацвел розарий белый средь зимы, В ладони ветра лепестки роняя. Ты чем-то
озабочена, родная? Чего с тобой недосказали мы?
Куда мы?.. Так тепла твоя рука... Когда свой взгляд ты на меня бросаешь, Он
робок и печально вопрошающ... А там, над нами, замки-облака.
Как он победоносен, снег венчальный, Кокой он мир соорудил хрустальный, Как
хрусток под ногой его настил.
И все же то не снег идет над нами, А кто-то вдруг осыпал нас цветами И
волосы твои фатой покрыл.
* *
Мое сердце — окованный медью ларец. Как мне скинуть проклятую ношу? Мое сердце —
окованный медью ларец. Отвезу его в море — и сброшу.
Я пойду на корабль и матросом наймусь. Я родимую гавань покину. Пусть ларец и
свинцовую скорбь, его груз, Похоронит морская пучина.
Я на два оборота закрою замок,
Чтоб надежнее бездна хранила
То письмо твое, краткое, в несколько строк,
Что о свадьбе твоей возвестило.
Только знай, что с собой я платок твой увез, Тот заветный, с каймою зеленой. А
когда у меня не останется слез, Я швырну его в ому г соленый.
ЖОАН ДЕ БАРРОС
МЕРТВАЯ ЧАЙКА
Мертвую чайку волны качали. Горсточка плоти тиха и бела. А так недавно
пространство пронзали Сгустком энергии эти крыла.
Ныне они, распластавшись, застыли, Но изгибается гордая грудь Так, словно хочет
в последнем усилье Воздух полета еще раз вдохнуть.
Глаз ее даже смерть не закрыла, Кажется, можно в них угадать Мир ее, вольный
и мощнокрылый, Тот, что в полете дано увидать.
Но в расцветающий полдень весенний В сердце мое не вмещается грусть О
сокрушенном вдруг упоенье Жизнью и вольным движением... Пусть!
Пусть... Все равно с этой горестной плотью Не уничтожила чья-то рука Радость
судьбы, обнимавшей в полете Солнце, и море, и облака.
Участь такую и мне бы, и мне бы Так, утоляя к скитаниям страсть, Вволю испив
густо-синего неба, С лёта на грудь океанскую пасть.
Только не возле шумного порта И не у кромки черствой земли — Чтобы меня в океан
распростертый, Пеной играя, валы унесли.
Ведь не случайно, с рассудком в раздоре, Кровь моя вольному морю родня, Шумом и
ритмом всегда ему вторя. Да и не кровь в моих жилах, а море, Море само наполняет
меня.
ФЕРНАНДО ПЕСОА
ПОСЛЕ ПРАЗДНИКА
Бредут куда-то мимо, и песни их пусты, и неосуществимы недолгие мечты. Они ведь
только мимы и бедные шуты.
Тенями в лунном круге сошлись и разбрелись, не зная друг о друге, не подымая
лиц. Потерянные слуги умерших небылиц!
Поют осиротело пропетое не раз. Их горло оскудело, и недалек их час. И вечности
нет дела до них — как и до нас.
* *
Нелегко, когда мысли нахлынут, и над чуткой ночной тишиной небосводом к земле
запрокинут одиночества лик ледяной.
На рассвете, бессонном и грустном, безнадежней становится путь и реальность
бесформенным грузом вырастает и давит на грудь.
Это все — и не будет иного. Млечный Путь, погруженный во тьму, и рассветы, и
сумерки снова, и сознанье, что жить ни к чему.
(Это все — и не будет иного. Но и звезды, и холод, и мрак, и молчание мира
немого — все на свете не то и не так!)
АВТОПСИХОГРАФИЯ
Пути у поэта окольны, и надо правдиво до слез ему притворяться, что больно,
когда ему больно всерьез.
Но люди, листая наследье, почувствуют в час тишины не две эти боли, а третью,
которой они лишены.
И так, остановки не зная и голос рассудка глуша, игрушка кружит заводная, а все
говорят — душа.
Котенок, ты спишь, как дома, на голой земле двора. Твоя судьба невесома — она ни
зла, ни добра.
Рабы одного уклада, мы все под ее рукой. Ты хочешь того, что надо, и счастлив,
что ты такой.
Ты истина прописная, но жизнь у тебя — твоя. Я здесь, но где — я не знаю. Я
жив, но это не я.
* *
Стою у окна, его отворив пошире,
и белым платком машу, навсегда прощаясь
с моими стихами, которые к вам уходят.
Ни радости не испытываю, ни грусти. Что делать — удел стихов, он таков от века.
Я их написал и скрыть их от вас не смею, когда б и хотел, не мог поступить иначе
— цветок не умеет скрыть своего цветенья, и скрыть не может река своего теченья,
и дереву скрыть плоды свои не удастся.
Все дальше мои стихи от меня уходят, и я, к моему немалому удивленью, отсутствие
их ощущаю почти до боли.
Кто ведает, чья рука их перелистает? Неведомо, кто развернет их и прочитает.
Цветок, у меня он отнял предназначенье моим цветеньем радовать ваше зренье, и
дерево — вас услаждать моими плодами, а река — не мешать течению моих мыслей. И
я подчиняюсь и чувствую, что я счастлив, как тот, кто давно устал пребывать в
печали.
Ступайте же, о стихи мои, уходите! — Умирают деревья — семена их уносит вегер.
Засыхают цветы — а пыльца все равно бессмертна. Реки в море текут — а вода
пребывает с ними. Ухожу, оставаясь,— как всё в этом мире.
МАРИО ДЕ СА-КАРНЕЙРО
ПОЧТИ
Чуть больше солнца — стал бы жаркой пылью. Чуть больше неба — я бы в нем исчез.
Не донесли надломленные крылья всего на взмах до голубых небес.
Тревожен я или спокоен? Тщетно... Все поглотил обманчивый отлив. Мечта моя
осталась безответна, меня навеки болью наделив.
Почти любовь, почти триумф над бездной, почти надежда и почти мечта... Но жар
души расплескан бесполезно, все — призрак, все — пустая суета.
Как больно непрерывное
почти
!
Мне счастье лишь на миг один сверкнуло,
и все утрачено: крыло взмахнуло,
но не сумело к небу вознести.
Я погубил все храмы, где когда-то колени преклонял у алтаря... Реке не суждено
уйти в моря,— о, как горька подобная расплата!
И мрачными и темными порой мне кажутся сверкающие своды,— решетку тяжкую взамен
свободы кует разочарованный герой.
Я созидать хотел, но вижу ныне, что ни единой цели не достиг... Все тягостно, во
всем царит унынье, всего коснулся я на миг.
Чуть больше солнца — стал бы жаркой пылью. Чуть больше неба — я бы в нем исчез.
Не донесли надломленные крылья всего на взмах до голубых небес.
ТОТ, ДРУГОЙ
Не узнанный с начала до конца, укрытый под личиной маскарадной, фальшивый
светоч, циник аккуратный, убогий трус в обличье храбреца.
Напыщенный дурак в одежде ратной; блевотине сродни душа лжеца, а дух, стяжавший
похвалы певца,— холуй, лакей, предатель многократный;
страстей лишенный, с сердцем недвижимым, подвластным лишь бесчувственным
пружинам, он к Идеалам и Добру зовет;
и пузырем надутым в небосвод — маг-самозванец, сфинкс, заплывший жиром,— пустой
и некудышный, он плывет.
ЖОЗЕ ГОМЕС ФЕРРЕЙРА
ИЗ ЦИКЛА
АНАФЕМА ПЕЙЗАЖУ
(1936 — 1937)
Увяньте, цветы на зеленых лугах...
Не носят вас нищие
в волосах,
на хлеб по дворам прося.
Засохни в кустах, ежевичный плод...
Возьмездьем твой алый сок
не взойдет,
что мне на ладонь пролился.
Иссякни, родник у замшелой стены...
Не капли, а слезы нам суждены, оков они тяжелей.
Поникни, трава под крутою горой,
в обман не вводи нас,
своей красотой
судьбу скрывая людей...
Красотою судьбы обладают лишь те, кто ее уносит в своей мечте, умирая от голода
меж цветов, когда солнце встает, воспламеняя сердца мертвецов.
ИЗ ЦИКЛА
ГЕРОИЧЕСКИЕ ГОЛОСА
(1936 — 1937 — 1938)
Послушай, весна: ты напрасно из роз проливаешься в мир.
Своей красотой бесстрастной
меня не собьешь с пути:
мой путь — к чужой баррикаде,
будто нехотя, но идти,
чтоб за призрачную мечту,
за грядущего красоту
смерть на ней обрести.
ИЗ ЦИКЛА
НЕЯСНЫЙ ГОРОД
(1959 — 1960)
(Кафе. Вокруг меня — споры и слова, сорвавшиеся с якоря.)
И вот я здесь,
застыл недвижно,
и героически дерзаю жить,
и быть как остров
в потоке бурном образов, слова
швыряющем во мрак
несокрушённой ночи.
Естественно, как в глубоком нутряном сне пред рассветом, дерево одинокое ко мне
протянуло ветви, на которых вместо бутонов раскрылись глаза человечьи...
...трепет синий, зеленый, зарево, крылья пленные, острова с прозрачными веждами.
И эти два глаза на темном стволе,
неизбывно кроткие,
(Я уж видел их где-то! Неведомо где!),
пронзают меня взглядом,
как два забытых кинжала.
Солнце встает слепое из молчанья мертвых.
ЖОЗЕ РЕШИ О
МЕРТВЫЙ ПОЭТ
Костюм надели черный, как обычно, потом побрили, как велит обряд. Две мухи на
лице его сидят. Он пожелтел, но выглядит прилично.
Здесь пахнет воском, тесно непривычно, цвет общества, куда ни кинешь взгляд:
профессор, генерал и адвокат... Глядят печально, тупо, безразлично...
А завтра критик, лысый и безликий, разыщет книгу, жертву злобных сплетен,
гонимую, пока был жив поэт,
о ком сегодня говорят:
Великий
,— поскольку он теперь совсем безвреден, как
памятник из бронзы... как портрет.
МИГЕЛ ТОРГА
СУДЬБА
Радостью утро дышало. Думал подняться к вершинам гор, думал пить воду чистейших
озер, думал уйти в бескрайний простор... Да жизнь помешала.
ОТКАЗ
Я не с вами, изменники, нет! Разве может, хоть миг единый, быть рядом с вами
поэт? Знаю: в дерзкий поход в грядущее не пойдут ожиревшие обыватели. В этом
радостном шествии только юные и прекрасные, трубадуры зари, бессребреникиправдоискатели,
вечные бунтари и мечтатели.
АНТОНИО ЖЕДЕАН
КАПЛЯ ВОДЫ
Когда я плачу,
плачу не я.
Плачет людская беда,
а людская беда была всегда.
Слезы — мои,
боль — не моя.
АЛЫЙ ИРИС
От севера и до юга Всю землю я пересек. Повсюду зелено море, Свод неба синь и
высок.
Задумчивые светила Дрожали в ночной воде, И солнце лишь солнцем было, Луною луна
— везде.
Везде, где я побыл, смело Взрывали земли неволю Цветы; а то, что болело В недрах
души и тела, Было обычной болью.
Приводит в недоуменье Лишь боль, что во мне двоится: И скорбь в ней
исчезновенья, И радость во всем родиться.
МАНУЭЛ ДА ФОНСЕКА
ТРАГЕДИЯ
Его отправили в школу, где он научился читать,
складывать, вычитать, умножать и делить.
С детства он был угрюм и никогда не играл
с ровесниками на улице.
Потом за прилавком он стал извлекать доходы
из школьных познаний.
Размерен, серьезен —
ни улыбки, ни ошибки.
Умирает отец.
(Впрочем, это давно предвидели.)
И вот он
сеньор Антонио
(поглядите, такой молоденький и уже сеньор Антонпо...),
хозяин лавки, глава семьи.
Посолиднел, женился, обзавелся потомством,—
короче, все как у всех, кто прибавляет и множит.
И когда его старший научился читать, писать и считать,
сеньор Антонио стал подводить баланс.
Семьдесят лет ему,
известен в округе, богат.
Чего же больше желать человеку?
Поэтому
однажды, в жаркий июльский денек,
он вдруг занемог, прилег,
пристойно раскинул руки,
сказал:
Я, кажется, умираю...
И действительно умер.
От удара.
МАРИО ДИОНИЗИО
ш Е п о т о м...
Давайте шепотом петь
гимн часам и мгновеньям, что мертвыми кажутся внешне... О ветер, о свежие листья
зеленых гигантов земли моей милой, голос ее сыновей своим шумом приветным
покройте!
О ветер, вздувающий парус,
холодком предрассветным тревожащий крыш черепицы,
выстрой покой неприступно-высокий
для песни этой глухой, но сияющей в сумраке ярко.
По горам и по долам, в тени густолистой и хвойной,
юноша тихо бредет с пустыми руками и полным огня сердцем...
О аромат миндаля, виноградника, дуба и моря,
унеси звук шагов его к братьям, рассеянным в далях пейзажа!
Унеси звук шагов его к пыльным оливковым рощам,
к апельсинным деревьям и трубам домов, и рекам,
где мирное время поет в вересковых подлесках...
Взор устремив за далекие тучи,
и подошвы вонзив в кочковатую почву родную,
давайте шепотом петь,
давайте шепотом петь славу
родине нашей за то, что она — живая.
чей-то мальчик свистит в свой свисток, отвечая
равнинному ветру глиняным голосом гнева. В сумерках лет уходящих, в пыльной
тени полустанков— ожиданье.
Я ожидаю, ты ожидаешь, они о
...Поділитися у соцмережах
