Жанр: Стихи
Западноевропейская поэзия XX века
...лесу, где время замерло, Огромный рубят ствол. Зияющей колонной Над
бездыханной кроной Пустой дрожит провал.
Кружите, вейтесь, птицы, Ищите гнезд следы В воспоминанье стройном И ропоте
беды.
П АРИЖ
Париж, открытый город, Твоя душа живая, Томясь, исходит кровью, Как рана
ножевая.
И льется с неба мрак. Ведь было бы изменой Струить лазурь над Сеной, Когда в
Париже враг.
НОЧЬ
Когда хочу, чтоб сон меня преобразил,
Но прежним остаюсь, опять без сна, без сил,
Без слова жалобы, без жизни в теле старом,
И мозг сожжен дотла невидимым пожаром,
Тогда посмертный
Я
, меня ввергая в дрожь,
Твердит:
Как медленно и долго ты живешь!
Что держит здесь тебя? Чего ты ждешь от жизни,
Когда разбиты мы и тяжело отчизне?
Молчу, но он во мне, а я хочу один
Исчезнуть, скрыться там, в неведомой Пальмире!
В себе душу того, кто всех угрюмей в мире,
И погружаюсь в ночь, ее ничтожный сын.
ФРАНЦИЯ ВДАЛИ
Ищу страну родную, Тяну к ней руки жадно. В пустыне неоглядной Ищу ее, тоскуя.
На ощупь, тень живая, Иду в простор устало, Поляну узнавая, Где мне роса
сверкала.
Меня вела печаль Туда тропой былою, Где серебрилась даль Прозрачною росою.
Ласкал я наши горы И рек родных излуки, Всей Франции коснуться Мои стремились
руки.
С чужбины блудным сыном Вернуться морем бурным, Узреть народ единым В венце
небес лазурном!
Мой край! Ты молчалив. Поведай, что с тобою! Но глохнет мой призыв Под тучей
грозовою.
Там, в зеркале страны В шестиугольной раме Шли долгими веками Великие сыны.
Но как могло случиться, Что в зеркале столетий Возникли в сером свете Врагов
угрюмых лица?!
ЗАБЫВЧИВАЯ ПАМЯТЬ (Из цикла)
Когда уходят все, возможно ль возвратиться? Когда забыто все, к чему нам розы
цвет? Сто улетевших птиц нам не заменят птицы, Сидящей на плече. Тьма не заменит
свет.
Пускай моей щеки коснутся ваши щеки! Не бойтесь развернуть своей души крыла,
Чтоб вместе с памятью проснулся мир далекий, Чтоб возвращенная земля для нас
цвела!
Вновь древом станет дуб, а тьма — родной равниной,
Увидим берега любимых с детства рек,
И встанет прошлое из этой тьмы пустынной
Для всех поверивших, что изгнаны навек...
О темная сестра! О память! Лик твой смутный Пускай предстанет мне хоть грезою
минутной!
К ПТИЦАМ
Частицы радуги, живые огоньки, Каракара,сапсан, каранчо, ару,гокко, Развейте,
разметав, рассейте сон, жестоко Вцепившийся в мои духовные зрачки!
Ведь это вы, вьюрки? Ведь это вы, тинаму? Взволнуйте крыльями, предвестники
побед, Оцепенение, отринувшее свет, Меня в апатию влекущее упрямо!
Я так хочу разбить времен застойных гладь! Пусть небеса бурлят в неистовых
полетах Мильонов ласточек, крикливых, желторотых! Свободу я зову и духа
благодать!
Я заскорузлые хочу разбить печали! Хочу, чтоб стаи птиц на зов слетелись мой И,
взвившись в небеса, мне радостью цветной Сквозь облачность души, как солнце,
просияли!
ФРАНСИС КАРКО
КИСЛО-СЛАДКАЯ ПЕСЕНКА
Ах, я люблю тебя! А ты, Ужель ты не в моих поэмах? Зима приводит сонм упрямых
Скорбей5" чернее черноты.
Акации дрожат сторожко, Лишь ветром тронет их слегка. Ты грелась, сидя без
сорочки, Вся голая, у камелька.
Холодный ливень бился в стекла; Дрова шипели, чуть горя... Я жду, чтоб мутная
заря Опять в моем окне возникла!
ЧАС ПОЭТА
У нее в руке фиалки, Кончен праздник, и она На букет глядит свой жалкий,
Подозрительно бледна.
На дворе ни ночь, ни утро, Все покрыто полумглой, Бродят тощие собаки По
парижской мостовой.
Это горький час поэта, Час, когда охвачен он Беспокойством до рассвета, И
растерян и смущен.
От моей коптящей лампы Свет ложится на тетрадь, И забытые фантомы Оживают в ней
опять.
НОЧИ ЗИМНИЕ
Ночи зимние... Зажегся Свет над дверью кабачка. С потолка свисает лампа... До
чего ж любовь горька!
Эти губы и помада, Этот сладенький мотив... Сам не знаю, что мне надо, Что ищу
я, загрустив?
Вы танцуете, но счастья Вам не встретить на пути... Словно тех, кто мной
потерян, Я пытаюсь вас найти.
О погибшие созданья, Веселиться б вам всегда! Звуки вальса, бал в предместье, А
за дверью ждет беда.
Смотрит смерть с кривой ухмылкой, Смерть кривляется в ночи... Та, которую
прирежут,
Не виновна я
,— кричит.
Не прислушивайтесь к стону Крови, пролитой на грязь. Ничего вы не слыхали, В
танце весело кружась.
Ночи зимние... Под ветром Фонаря трепещет свет. Сумасшедшие девчонки, Для
которых счастья нет,
Все вам сердце здесь пленяет; Звуки льются через край, Вальс вас кружит... И
сливает Воедино грязь и рай.
ПОЛНОЧЬ
В переулке пустом,
Занавешен дождем,
Ждет гостей дом свиданий.
Плач полночных часов,
Словно скрипнул засов
В глубине сонных зданий.
Кто крадется тайком
Здесь, в ненастье таком?
Тени двух ожиданий...
В переулке пустом
В ночь небесных рыданий.
ПРОЩАЙ
Вот и старый кабак. Много лет Дождь осенний его убивает. Я пришел, но тебя уже
нет, От страданья любовь убывает.
Я страдаю. Когда ты ушла, Я смеяться учился искусно. Плачу я без любви, без
тепла И живу с той поры только грустно.
Ты хотя бы на память храни, Мое сердце, тоски неизбежность, Ты храни эту древнюю
нежность И от ран почерневшие дни.
Грудь чужую осыплет мой смех, Лаской губы чужие я встречу, Их зубами своими
помечу... Все равно ты прекраснее всех.
Б ЛЭ 3 С АНДРАР
ПРОЗА О ТРАНССИБИРСКОМ ЭКСПРЕССЕ И МАЛЕНЬКОЙ ЖАННЕ ФРАНЦУЗСКОЙ
(Фрагмент)
Посвящается музыкантам
В ту пору я только что с детством простился.
Шестнадцать лет мне недавно исполнилось, и позабыть я о детстве
стремился.
Я был в шестнадцати тысячах лье от места, в котором родился. Я был в Москве, в
этом городе тысячи трех колоколен и семи
железнодорожных вокзалов.
Но мне не хватало ни этих вокзалов, ни тысячи трех колоколен, Потому что юность
моя безумной и пылкой была, И сердце в груди у меня
Пылало, как храм в Эфесе или как Красная площадь в Москве, Когда солнце садится;
И глаза мои светом своим озаряли сплетения древних путей, И таким я был скверным
поэтом, Что не смел идти до конца.
На огромный татарский пирог с золотистою коркой
Кремль походил,
Громоздились миндалины белых соборов,
На колокольнях сверкало медовое золото,
Старый монах мне читал новгородскую быль.
Меня мучила жажда.
С трудом разбирал я клинообразные буквы,
А затем, неожиданно, голуби Духа Святого над площадью взмыли,
И руки мои тоже ввысь устремились, как альбатросы,
И все это было воспоминаньем о дне последнем,
О последнем странствии
И о море.
Однако я был очень скверным поэтом
И не смел идти до конца.
Голод мучил меня,
И все дни, и всех женщин в кафе, и все чаши
Хотел я испить и разбить,
Все витрины, все улицы,
Судьбы людские, дома,
Все колеса пролеток, что вихрем неслись по плохим мостовым,
Я в горнило хотел погрузить
И все кости смолоть,
Вырвать все языки,
Все расплавить тела, обнаженные под шелестящей одеждой,
Тела, от которых мутился мой разум...
Я предчувствовал, что приближается красный Христос революции
русской...
А солнце было тяжелою раной, Раскрывшейся, словно костер.
В ту пору я только что с детством простился.
Шестнадцать лет мне недавно исполнилось, и позабыть я о детстве
стремился.
Я был в Москве, где хотел, чтобы пламя меня насыщало, И мне не хватало ни
церквей, ни вокзалов, озаренных моими
глазами.
Грохотала пушка в Сибири, была там война, Голод, холод, холера, чума,
Плыли тысячи трупов животных по илистым водам Амура. На всех вокзалах я видел,
как уходили Последние поезда, И никто уже больше уехать не мог, потому что не
продавали
билетов, И солдаты, которые в путь отправлялись, хотели бы дома
остаться... Старый монах мне пел новгородскую быль.
Я, скверный поэт, никуда уезжать не желавший, я мог уехать,
куда мне угодно;
У купцов еще было достаточно денег, И они могли попытаться сколотить состоянье.
Их поезд отправлялся каждую пятницу утром. Говорили, что много убитых. У одного
из купцов сто ящиков было с будильниками
и со стенными часами. Другой вез шляпы в коробках, цилиндры, английские штопоры
разных размеров,
Вез третий из Мальме гробы, в которых консервы хранились, И ехали женщины, было
их много,
Женщин, чье лоно сдавалось в наем и могло бы стать гробом, У каждой был желтый
билет. Говорили, что много убитых.
Эти женщины ездили по железной дороге со скидкой, Хоть имелся счет в банке у
каждой из них.
Однажды, в пятницу утром, наступил наконец мой черед.
Был декабрь на дворе,
И я тоже уехал с торговцем ювелирных изделий: он направлялся
в Харбин. Два купе у нас было в экспрессе и тридцать четыре ларца
с драгоценностями из Пфорцгейма, Третьесортный немецкий товар,
Made in
Germany
1, Но одет во все новое был я торговцем и, поднимаясь в вагон,
потерял неожиданно пуговицу.
— Помню, я все это помню, потом я не раз еще думал об этом.— Я спал на ларцах и
был счастлив, сжимая в руке никелированный
браунинг, который вручил мне торговец. Я был беззаботен и счастлив, и верилось
мне, Что мы играем в разбойников в этой стране, Что мы украли сокровище в Индии,
и на другой конец света В Транссибирском экспрессе летим, чтобы спрятать
сокровище это. Я должен его охранять от уральских бандитов, напавших когда-то
на акробатов Жюль Верна, От хунхузов его охранять, От боксерских повстанцев
Китая, От низкорослых свирепых монголов великого Ламы; Али-баба мне мерещился,
сорок разбойников, Телохранители горного Старца, а также Современные взломщики И
специалисты По международным экспрессам.
И все же, и все же, Несмотря на весь этот пыл, Как несчастный ребенок, печален я
был. Ритмы поезда,
Шум голосов, стук дверей и колес, На замерзающих рельсах несущийся вдаль
паровоз, Моего грядущего свернутый парус,
Никелированный браунинг, ругань играющих в карты в соседнем
купе,
Образ Жанны, Мужчина в защитных очках, слонявшийся нервно в проходе
вагона и взгляд на меня мимоходом бросавший, Шуршание платьев, Свист пара, Стук
вечный колес, обезумевших на колеях поднебесья,
1 Сделано в Германии (англ.).
Замерзшие окна, Не видно природы, А позади
Равнины сибирские, низкое небо, огромные тени Безмолвья, которые то
поднимаются, то опускаются вниз. Я лежу, укутавшись в плед, Пестрый, Как моя
жизнь,
И жизнь меня согревает не больше, чем плед Шотландский,
И вся Европа за ветроломом экспресса Не богаче жизни моей, Бедной жизни моей,
Что похожа на плед,
Весь потертый ларцами, набитыми золотом, Вместе с которыми еду я вдаль, Мечтаю,
Курю,
И одна только бедная мысль Меня согревает в дороге.
СЕН-ЖОН ПЕРС
АНАБАСИС
(Фрагмент)
Все долгое время, покамест мы уходили на запад, что знали мы о вещах
смертных?.. И вот под собою первые видим дымы.
— Юные женщины! и в природе страны разливается благоуханье:
*
...Я возвещаю тебе великую пагубу зноя и стенания вдовьи над разметаемым
прахом.
Те, кто стареет в сени и власти безмолвья, воссев на холмах, созерцают пески
и дневное сияние в гаванях дальних;
но сладостью полнятся женские бедра, а в телах наших женских словно темная
бродит лоза, и от самих себя нет нам спасенья.
...Я возвещаю тебе великое счастье покоя и прохладу листвы в сновидениях наших.
Те, кто вскрывает ключи, вместе с нами в этом изгнании, те, кто вскрывает ключи,
скажут ли нам ввечеру,
под чьими руками, давящими гроздь наших бедер,
влагой полнятся наши тела? (И женщина в зелень с мужчиной легла; она
поднимается, тело свое расправляет, и голубокрылый уносится дальше сверчок.)
...Я возвещаю тебе великую пагубу зноя, а ночь между тем средь собачьего лая
доит наслажденье у женщин из бедер.
Но Чужестранец живет под шатром, где подносят ему молоко и плоды. И приносят ему
ключевой воды,
чтобы рот и лицо омывал он и чресла.
К ночи рослых служанок приводят ему (о бесплодные, ночь в них пылает!). И
наслажденье, быть может, примет он и от меня.
(Я не знаю привычек его в обращении с женщиной.)
...Я возвещаю тебе великое счастье покоя и прохладу ключей в сновидениях наших.
Открой же мой рот на свету, как медовый тайник между скал, и если во мне
обнаружишь изъян, да буду я изгнана! если же нет,
пусть войду под шатер, пусть нагая войду, прижимая кувшин, под шатер,
и долго, сородич могильному камню, будешь ты видеть безгласной меня под деревом
— порослью вен моих... Ложе тайных речей под шатром, и в кувшине сырая звезда, и
пусть же я буду во власти твоей! ни единой служанки — для нас под шатром лишь
кувшин с родниковой водой! (Я умею уйти до зари, не пробудив ни звезды сырой, ни
сверчка на пороге, ни собачьего лая в пределах земных.)
Я возвещаю тебе великое счастье покоя и прохладу заката на смертных наших
ресницах...
но пока еще тянется день!
ДОЖДИ (Фрагмент)
Пускай же слово мне предшествует в пути! И мы еще раз пропоем для проходящих —
песнь народов, для стерегущих — песнь простора:
19*
Неисчислимы наши тропы, и обиталища непрочны. Уста, }ожденные во прахе,
божественную чашу пьют. Вы, омывающие яертвых рукою матери-лазури, о струи
утренние — в мире, где 'ернии войны царят,— омойте и живых, пока заря восходит;
омой-•е, о Дожди, лицо ожесточенных — и горечь на лице их, и нежность m лице
их... ибо узки их тропы и обиталища непрочны.
Омойте же, Дожди, для сильных сих твердыню! И вдоль боль-пих столов, под сенью
своей силы они воссядут — те, кого не шьянило вино людское, те, кого не
осквернил напиток слез или тбвенья, все те, чье имя трубный глас разносит без
ответа... вос-•ядут вдоль больших столов, под сенью своей силы, в твердыне,
[ТО ДЛЯ СИЛЬНЫХ СИХ.
Омойте у черты деянья оглядку и неторопливость, омойте на гутях вниманья оглядку
и учтивость. Так смойте же, Дожди, "ельмо благопристойных, бельмо благоразумных;
бельмо в глазу гюдей с достоинством, со вкусом, в глазу у столь достойных и !
меру одаренных; так смойте же и пелену с глаз Мудреца и Меце-гата, с глаз
Праведника и Вельможи... с глаз тех, кто соблюдает ,вято неторопливость и
учтивость.
Омойте же благоговенье у Вдохновителей на лицах, благо-"асположенье у
Покровителей в сердцах и скверну велеречья на гстах публичных. Омойте руку тех,
кто судит, кто карает, и ту, [то саван шьет, и ту, которая младенца пеленает;
увечных и сле-[ых, Дожди, омойте стертые ладони и длань нечистую, что, под-[ерев
чело, как прежде грезит о поводьях и хлысте... с благосло-(енья Вдохновителей
своих и Покровителей своих.
Омойте памяти скрижали, где вся история народов: официаль-ЕЫХ актов своды, и
своды хроник монастырских, и многотомные [нналы. Омойте хартии и буллы, Наказы
третьего сословья; статьи Союзов, тексты Пактов и манифесты лиг и партий;
омойте, о Дожди, [исты пергамента, велени и дести цвета стен больниц и
богаделен, юд цвет скелетам птиц или окаменелой кости... Омойте, о Дожди! мойте
памяти скрижали.
Омойте же в душе людской живого слова дар людской: литые [зреченья, святые
песнопенья, прекраснейшие строки, изящнейшие трофы. Омойте же в душе людей все
упоение элегий, кантилен;
все упоение рондо и вилланел; и радость речи вдохновенной, омойте крылья
Афоризма и ожерелья Эвфуизма; и жесткое науки ложе, и ложе царское мечты: в душе
открытой, неуемной, в душе вовек непресыщённой омойте, о Дожди! высокий дар
людской... в душе у тех, кто дарит миру творенья духа и ума
.
ОРИЕНТИРЫ (Фрагменты)
И вы, Моря, во снах читавшие безбрежных, оставите ль вы нас однажды вечером под
рострами Столицы, средь гроздьев бронзовых и камня площадей?
Вся ширь, о сонмище, уже внимает нам на этом склоне беззакатной эры: зеленое
необозримо, как на заре восток творенья,— Море,
На праздничных своих ступенях, как ода каменная,— Море; канун и праздник за
нашей гранью, раскат и праздник с твореньем вровень: в самом преддверье нашем —
Море, как откровение небес...
Могильное дыханье розы уже не будет виться у гробницы; живое, не сокроет в
пальмах мгновение души своей нездешней... О горечь, след твой испарился на наших
трепетных устах.
Я видел, как в огнях широт великое смеялось ликованье: снов наших праздничное
Море, как пасха восходящих трав и словно празднуемый праздник;
Все Море в праздничных пределах, под соколиной стаей белых облаков,— как чье-то
вольное угодье, и неделимое владенье, и как поместье диких трав, разыгранное в
кости...
Испей, о бриз, мое именованье! И пусть звезда моя прольется в зрачков безмерных
окоем!.. И дротики Полудня у радости трепещут на пороге. И барабаны бездны
смолкают, уступая флейтам света. И Океан, со всех сторон, свергая тяжесть
мертвых роз,
На наших гипсовых террасах возносит голову Тетрарха!
...Бесконечность обличий, расточительность ритмов... Но ритуала пора настает —
пора сопряжения Хора с благородною поступью строф.
Благодарно вплетается Хор в движенье державное Оды. И опять песнопенье в честь
Моря.
Снова Певец обращает лицо к протяженности Вод. Неоглядное Море лежит перед ним в
искрящихся складках,
Туникою бога лежит, когда расправляют любовно ее в святилище девичьи руки,
Сетью общины рыбацкой лежит, когда расстилают ее по прибрежным отлогим холмам,
поросшим нещедрой травою, дочери рыбаков.
И, петля за петлей, бегут, повторяясь на зыбком холсте, золотые узоры просодии —
это Море само, это Море поет на странице языческим речитативом:
...Море Маммоны, Море Ваала, Море безветрия и Море шквала, Море всех в мире
широт и прозваний, Море, тревожность предначертаний, Море, загадочное
прорицанье, Море, таинственное молчанье, и многоречивость, и красноречивость, и
древних сказаний неистощимость!
Качаясь, как в зыбке, в тебе, зыбучем, взываем к тебе, неизбывное Море! —
изменчиво-мерное в своих ипостасях, неизменно-безмерное в ценности гулкой;
многоликость единого, тождество разного, верность в коварстве, в дружбе
предательство, прилив и отлив, терпеливость и гнев, непреложность и ложь, и
безбрежность, и нежность, прилив и отлив — взрыв!..
О Море, медлительная молниеносность, о лик, весь исхлестанный странным
сверканьем! Зерцало изменчивых сновидений, томленье по ласкам заморского моря!
Открытая рана во чреве земном— таинственный след неземного вторженья;
сегодняшней ночи безмерная боль — и исцеление ночи грядущей; любовью омытый
жилища порог и кровавой резни богомерзкое место!
(О неминуемость, неотвратимость, о чреватое бедами грозное зарево, влекущее
властно в края непокорства; о неподвластная разуму страсть — подобный влечению к
женам чужим, порыв, устремленный в манящие дали... Царство Титанов и время
Титанов, час предпоследний, а следом последний, а вслед за последним еще один,
вечно — в блеске молнии — длящийся час!)
О многомерная противоречивость, источник раздоров, пристанище ласки,
умеренность, вздорность, неистовство, благостность, законопослушность, свирепая
ярость, разумность, и бред, и еще — о, еще ты какое, скажи нам, поведай, о
непредсказуемое!
Бесплотное ты и до дрожи реальное, непримиримое, неприру-чимое, неодолимое,
необоримое, необитаемое и обжитое, и еще и еще ты какое, скажи, несказанное!
Неуловимое, непостижимое, непререкаемое, безупречное, а еще ты такое, каким ты
пред нами предстало сейчас,— о простодушие Солнцестояния, о Море, волшебный
напиток Волхвов!..
ПЬЕР-ЖАН ЖУВ
КУСКУ ТКАНИ
Тебя я вижу вновь натянутым, как парус, Широкий щедрый шелк без складок и
морщин,— Три яруса твоих, и каждый ярус — ярость: Сладчайшее из чувств,
глубокое, как гимн.
Взывавший к сердцу цвет был красным,— нет, вернее, Увядшим розовым — не розы
лепестком, А несколько иным — тоскливей, лиловее, Таким, как сквозь века
загубленная кровь
Марата. Белый цвел чуть видной желтизной, Патиной времени с поверхности картины
И смерти кротостью Закатной полосы смягчал багряный зной.
А синий жёсток был, как очи высоты,
Как непроглядность сфер, в плену держащих бога...
О, беспощадный цвет вдоль древка боевого,
О, неба синева бездонной чистоты!
Но главным был Глагол: тысячеустым словом Роптала и звала, напутствовала ткань,
Поникшему в борьбе приказывала — встань! Шептала, как любовь, как злоба,
проклинала.
Из золоченых букв, своим смущенных блеском, Ковался лемех слов, которым власть
дана Вздымать пласты земли,— и содрогалась жалость От боли, что земля
претерпевать должна.
И в выкриках мужчин, и в лепете детей — Ты, огненный Глагол, начало всех
Историй, Сжигающий дотла оплоты и устои, Чтоб прах развеять их над ржавчиной
цепей.
Честь, выполнив свой долг, попрала муки, страхи. Великих жертв призыв,
пронизывая твердь, Взмывает с алтаря кровавой, липкой плахи, И знамя говорит:
Свобода или Смерть.
УГАСШИХ СОЛНЦ ОГОН Ь...
Угасших солнц огонь — сиянье вечных слов,
И фраза прозвучит примерно так: экстаз
Поющей почвы, крон деревьев, деревень,
Свисающих с перил балконов и террас;
Долины вдалеке, лед на вершинах гор;
О красота земли, уже близка пора
Кончины, вновь горит безжалостный костер
Осенний в вышине и опаляет луг.
В истоме сжала холм в объятиях жара,
И дню невыносим убогий вид лачуг,
В тени каштанов честь уснула вечным сном,
И унесешь в душе, покинув этот край,
Груз рухнувших надежд и гнет безумных чувств.
КОРОЛЕВА НОЧИ
Во мраке душных зал и в коридоров тьме Где кажется со стен обитых красной тканью
Нисходит на постель разгула смутный страх Я знаю облик твой глаза и забытье Я
знаю королев ночей и сновидений Я знаю душу цвет твоих румян ужимки Бездушие
души тяжелый сердца стук Твое дыханье стон твой шепот и колье Твоих поддельных
ласк способных осквернять
584
Твой чистый поцелуй в грязи в любой дыре
Твой неподвижный труп невинный и беспечный
Бледнеющий еще
Молочною рекой в которой молоко на солнце высыхает.
Дай сумраку гробниц и монастырской кельи Величье жаркое в молчанье черных роз,
Дай свету засиять слепящим блеском далей, Что скрыты от людских непосвященных
глаз, И смысл их красоты непостижим для нас, И дай явить свой лик
Невинной плоти, прочь отбросивши покровы, В невидимом краю, где в девственных
лучах Невинною, как встарь, она пребудет снова, И мысли дай слететь на крыльях
на вершины Деревьев, что замрут, склонясь в грядущий миг.
НЕБО
Ширь неба ширь ни дна ни тяжести ни воли Знак и обитель зыбей о единый и синий
храм Вглядись Ничто блаженно-слепое как он там Томится каменный закованный в
юдоли
Печалей словно отдан сиренам мореход Во власть — безмерность видя и гордую
твердыню Твою безмерность иль абсурд чей горек плод Тоске его влекомой к цели
синей
О символ не эфир но божеский оплот!
ВЫСОКОРОДНАЯ ПЕЧАЛЬ улыбка высота свобода
Тебя обрел я наконец на взморье сердца своего
В ночь когда рвется море
В горные державы
В ночь когда ты моложе юности своей
В ночь когда много ты страдал но более ничто
Ничто не тщетно праха нет ни в чем.
ПЬЕР РЕВЕРДИ
ТРИУМФАЛЬНАЯ АРКА
Весь воздух просверлён
В гнезде
И на изгибе
Над хриплым флюгером близ труб
И этот клад
Еще извивов ряд.
И время чуть задето, Когда летит авто там где-то вдалеке,
На стыке островов
Бесследно на тропе больших течений ночи Гремят бубенчики средь улицы,
И шум,
Проходит шествие,
Иль эта кавалькада Кортеж под аркою круглящейся небес? Стрела колеблется,
отодвигая
Историю и всех, кого забыть легко.
ТРУДНАЯ ЖИЗНЬ
Зимой он сидит, притаившись в холоде и тени. Когда дует ветер, он в гуще
деревьев делает знаки, помахивая огоньком, который держит на кончиках пальцев.
Это — ветхий старик; он, вне сомненья, всегда был таким, и непогода не грозит
ему смертью. Когда опускается вечер, он сходит в долину,— ибо днем он живет на
склоне холма, скрытый в зарослях: никто не видел, как он выходит оттуда. Его
светлячок с наступлением ночи начинает подрагивать на горизонте. Солнце и звуки
его пугают; он прячется, дожидаясь укороченных тихих осенних дней, когда под
нависшим небом, в воздухе мглистом и нежном сможет он, сгорбленный, семенить,
оставаясь неслышным. Это — ветхий зимний старик, который не умирает.
БЕСКОНЕЧНОЕ СТРАНСТВИЕ
Удалялись они, ветер в спину им дул,
С пеньем шли вдоль реки по безвестной дороге,
Их молитвам камыш долго вторил в тревоге,
Птичьи крики тревожили сонную тишь.
Будут первыми там, чтоб вовек не уйти,
Шли вперед, за спиной исчезали пути.
Шаг за шагом в туманные дали
Шли по жестким камням и молчали.
У дремучих лесов отдыхали они,
У неведомых вод жажду всласть утоляли.
Пыль вилась из-под ног; в клубах света и пыли,
Как в туманных плащах, вдаль они уходили.
Пилигримы шагали
Средь безвестных пустынь,
Раскрывалась пред ними небесная синь,
Но к пределам земли дальше шли друг за другом,
Ветер в спину им дул и кружил круг за кругом,
Закрывались за ними врата,
Створы черные —
Ночь.
ПЕРСПЕКТИВА
Все та же карета Меня увезла
Вот полночь пробило Под ясной луной
Я видел лицо ее Руки и взгляд
К рассвету
О завтрашнем дне говорят
Нас тьмою накроет Ночной небосвод.
Вот ты появилась Глаза отвела
Углом повернул Переулок ночной
Последние звезды Над садом горят
А знают ли мертвы Что их там ждет
ПАМЯТЬ
Когда покинет этот край она Тогда и я уеду
Туда где солнце тоже ярко светит
Как здесь там птица петь должна
Всю ночь без сна
А здесь порою
Белесой мглою
Затянет ветер белые вершины
Мы снова будем на песке
Укрыты скалами
А дальше ничего
Лишь облако плывет И крик несется из окна Стоят стеною кипарисы
Солон воздух
И влажны волосы твои
Когда отсюда мы с тобой уйдем
Здесь кто-то все ж останется еще
Чтоб нас тут ждать
Чтоб нас понять
Лишь нам двоим верна
Оставленная нами тень
Здесь будет тосковать одна.
ГОЛОСОМ ЧУТЬ ПРИГЛУШЕННЫМ
Охота начата в испуге бьются крылья Забота палачей все сделать втихомолку И у
тебя в груди сплошная глыба льда Прозрачная как небосвод в июне В твоих глазах
опавшая листва И списки красные казненных накануне Вдоль берега гуляет полумрак
Закат зловеще липнет к парапету Ни огонька в глухих провалах окон И чернота
густая растеклась
Как кровь
И затопила город
Тревожный трепет оскверненных крыльев
Лишенных тупо
Права на полет
Бездушный ржавый скрежет смерти
Потом покой
Рука в перчатке глины
Рывок последний сердца
Последний вздох судьбы
Горит святое в очаге полено.
НА ЦЫПОЧКАХ
Ничего не осталось
между пал
...Поділитися у соцмережах
