Жанр: Стихи
Западноевропейская поэзия XX века
...оть кто-то живой?
Но никто не спустился к Путнику,
Из-за гущи листвы, из окон
Никто на него, онемевшего,
Человечьим не глянул оком.
Только слушатели — привидения,
Нашедшие в доме ночлег,—
Стояли и слушали в лунном свете,
Как говорит человек.
Стояли толпою на лестнице темной,
Ведущей в пустынный зал,
И молча внимали тоскливому зову,
Который тьму прорезал.
И Путник почувствовал их, он понял,
Что это безмолвье — ответ;
А с неба, сквозь листья, на круп коня
Звездный ложился свет.
И Путник внезапно с удвоенной силой
Ударил в глухую дверь:
Я клятву сдержал, я вернулся, но кто мне
Об этом скажет теперь!
Бесчисленным эхом метался по дому
Путника жалобный крик,
Но призраки были недвижны и немы,
И вот он пришел, этот миг:
Они услыхали, как звякнуло стремя
И, будто в приливной волне,
Удары копыт, захлебнувшись, пропали
В вязкой, густой тишине.
Сладкие песни Аравии В сердце, едва пробужусь, Слышу на тонком рассвете Звуков
легкую грусть. Странная лютня в зарослях Горем и счастьем звучит, В смелых руках
музыканта Воздух ночи дрожит.
Со мной ее лютни и чащи, Не вижу другой красоты, Туманят смутным зовом
Прелестные черты. Люди с холодным взглядом Вслед мне бросают легко: Он помешан
на чарах Аравии, Помутивших разум его.
ДЭВИД ГЕРБЕРТ ЛОУРЕНС
ПТИЦА КОЛИБРИ
Могу вообразить, как в неком чуждом мире,
В тяжелой первобытной немоте,
В тишине, еще только пытавшейся дышать и жужжать,
Жужжащие птицы колибри помчались по улицам.
АРАВИЯ
Дальние тени Аравии, Принц на горячем коне, В чаще глухой и зеленой, В
призрачном лунном огне. Темный цветочный пурпур В диком лесу густом Тянется к
призрачным звездам, Бледным в свете дневном.
Прежде, чем что-либо имело душу,
Когда жизнь была зыбью материи, почти неодушевленной, Эта крошка колибри
вспорхнула живым бриллиантом И помчалась со свистом среди медленных, мощных,
мясистых стволов.
Пожалуй, цветы не росли в то время,
В том мире, где птица колибри стремительно мчалась впереди
творенья. Пожалуй, она протыкала медленные вены деревьев своим длинным
клювом.
Возможно, она была огромная,
Как лесные болота, ибо крошечные ящерицы были, говорят,
когда-то огромными. Возможно, она была ужасное чудовище, птица-меч.
Мы глядим на нее не с того конца длинного телескопа Времени, К счастью для нас.
БАВАРСКИЕ ГЕНЦИАНЫ
Не каждый может иметь генцианы в доме в мягкие, медленные дни в конце сентября.
Баварские генцианы, большие и темные, сугубо темные, темнящие день, подобные
факелам дымной синевы Плутонова
царства, острогранньге и подобные факелам, с языками темного пламени,
стремящего свою синеву вниз и слабеющего на остраях лепестков, слабнущего при
наступлении
дня,
факелы-цветы темно-синего мрака, дымно-синие пламена Плутона, черные лампы
чертогов Диса, лучезарная черная синева, излучающая мрак, подобно тому как
бледные лампы Деметры
излучают свет, так ведите меня, ведите же за собой.
Дайте мне генциану, дайте мне факел!
Пусть ведет меня синий огонь, языкатое пламя цветка
вниз по темным, все более темным ступеням, в глубь синевы
все более синей, куда спускается Персефона, как раз теперь, от сентябрьских
заморозков
к невидимому царству, где мрак мрачнеет все ярче и сама Персефона уже только
голос или незримая тьма, погружающаяся в глубокую тьму объятий Плутона, в
жаждущий и пронзительно жгучий мрак, среди блеска факелов тьмы, озаряющих тьмою
невесту и ее жениха, божественный брак.
ДЖОН ME ЙСФИЛД
МОРСКАЯ ЛИХОРАДКА
Опять меня тянет в море,
где небо кругом и вода. Мне нужен только высокий корабль
и в небе одна звезда, И песни ветров,
и штурвала толчки,
и белого паруса дрожь, И серый, туманный рассвет над водой,
которого жадно ждешь. Опять меня тянет в море,
и каждый пенный прибой Морских валов,
как древний зов,
влечет меня за собой. Мне нужен только ветреный день,
в седых облаках небосклон, Летящие брызги,
и пены клочки,
и чайки тревожный стон. Опять меня тянет в море,
в бродячий цыганский быт, Который знает и чайка морей,
и вечно кочующий кит. Мне острая, крепкая шутка нужна
товарищей по кораблю И мерные взмахи койки моей,
где я после вахты сплю.
РУССКИЙ БАЛЕТ
При лунном свете на крылах Шопена Слетает к нам танцовщица — она Прелестна, как
ушедшая весна. Ее улыбка и движенья Забыть нас заставляют на мгновенье Жестокий
мир, заботы и терзанья. Она юна, прекрасна, вдохновенна.
Она воздушна в вихре пируэта, Мечта мальчишки и восторг мужчины. Пусть царства
превращаются в руины — Сейчас улыбка и движенья Вселяют в нас безумье
вдохновенья — Все то, чему средь будней нет названья. По лунному встревоженному
морю Скользит она, дарительница света.
Но вскоре музыка прикажет ей
Вспорхнуть с эстрады и переселиться
Туда, где незабвенное таится,
Туда, где фавн, единорог,
Мерлина волшебство, Роландов рог...
Мечта, загадка и очарованье
Всех будущих и всех минувших дней.
ТРЕТИЙ ПОМОЩНИК
Поскрипывают канаты, жалобно стонут блоки. Лужи на нижней палубе пенисты и
глубоки. Зарифлены топселя, и свист мне буравит уши. Я думаю о любимой, о той,
что оставил на суше.
Глаза ее светло-серы, а волосы золотисты, Как мед лесной, золотисты,— и так
нежны, шелковисты. Я был с ней свинья свиньею, плевал на любовь и ласку. Когда
же увижу снова ее, мою сероглазку?
Лишь море — передо мною, мой дом — далеко за кормою. А где-то в безвестных
странах, за пасмурью штормовою, Нас всех поджидают красотки; их смуглые щеки — в
румянах. Любого они приветят — водились бы деньги в карманах.
Там будет вино рекою, там будут веселье и танцы. Забвенье всего, что было,
забвенье всего, что станется. И вот — как отшибло память о верной твоей подруге,
О той, что ночами плачет в тоске по тебе и в испуге.
А ветер воет все громче в собачью эту погоду, И судно кренится круто, зачерпывая
воду. Как облако дыма, пена взметается над бушпритом. Я думаю о любимой, о
сердце ее разбитом.
МОСТОВАЯ АДА
Как только в Ливерпуль придем и нам дадут деньжонок,—
Вот мой вам всем зарок,— Я с морем распрощусь. Женюсь на лучшей из девчонок —
И заживу как бог.
Довольно с дьяволом самим я поиграл в пятнашки. Всю жизнь — акулы за кормой,— и
по спине мурашки. Нет, лучше ферму заведу: мне труд не страшен тяжкий,
Открою кабачок.
Так он сказал.
И вот мы в Ливерпуль пришли. Закреплены швартовы.
Окончен долгий путь. Наш Билли, получив расчет, побрел в трактир портовый —
Хлебнуть винца чуть-чуть.
Для Полли — ром, для Нэнни — ром. Все рады даровщине. В одном белье вернулся он,
издрогший весь и синий, И, вахту отстояв, прилег на рваной мешковине —
Часок-другой вздремнуть.
Так он поступил.
ТОМАС СТЕРНС ЭЛИОТ
ЛЮБОВНАЯ ПЕСНЬ ДЖ. АЛЬФРЕДА ПРУФРОКА
S'io credesse che mia risposta fosse A persona che mai tornasse al mondo, Questa
fiamma staria senza piu scosse. Ma pero che giammai di questo fondo Non torno
vivo alcun s'i'odo il vero, Senza tema d'infamia ti rispondo *.
Ну что же, я пойду с тобой,
Когда под небом вечер стихнет, как больной
Под хлороформом на столе хирурга,
Ну что ж, пойдем вдоль малолюдных улиц —
1 Когда б я знал, что моему рассказу Внимает тот, кто вновь увидит свет, То мой
огонь не дрогнул бы ни разу, Но так как в мир от нас возврата нет И я такого не
слыхал примера, Я, не страшась позора, дам ответ.
(Данте. Ад, XXVII, 61—66. Перевод М. Лозинского)
Опилки на полу, скорлупки устриц
В дешевых кабаках, в бормочущих притонах,
В ночлежках для ночей бессонных:
Уводят улицы, как скучный спор,
И подведут в упор
К убийственному для тебя вопросу...
Не спрашивай, о чем.
Ну что ж, давай туда пойдем.
В гостиной дамы тяжело Беседуют о Микеланджело.
Туман своею желтой шерстью трется о стекло, Дым своей желтой мордой тычется в
стекло, Вылизывает язычком все закоулки сумерек, Выстаивает у канав, куда из
водостоков натекло, Вылавливает шерстью копоть из каминов, Скользнул к террасе,
прыгнул, успевает Понять, что это все октябрьский тихий вечер, И, дом обвив,
мгновенно засыпает.
Надо думать, будет время
Дыму желтому по улице ползти
И тереться шерстью о стекло;
Будет время, будет время
Подготовиться к тому, чтобы без дрожи
Встретить тех, кого встречаешь по пути; И время убивать и вдохновляться, И время
всем трудам и дням всерьез Перед тобой поставить и, играя, В твою тарелку
уронить вопрос, И время мнить, и время сомневаться, И время боязливо примеряться
К бутерброду с чашкой чая.
В гостиной дамы тяжело Беседуют о Микеланджело
И, конечно, будет время
Подумать:
Я посмею? Разве я посмею?
Время вниз по лестнице скорее Зашагать и показать, как я лысею,— (Люди скажут:
Посмотрите, он лысеет!
) Мой утренний костюм суров, и тверд воротничок,
Мой галстук с золотой булавкой прост и строг —
(Люди скажут:
Он стареет, он слабеет!
)
Разве я посмею
Потревожить мирозданье?
Каждая минута — время
Для решенья и сомненья, отступленья и терзанья.
Я знаю их уже давно, давно их знаю — Все эти утренники, вечера и дни, Я жизнь
свою по чайной ложке отмеряю, Я слышу отголоски дальней болтовни, Где под рояль
в гостиной дамы спелись. Так как же я осмелюсь?
И взгляды знаю, я давно, Давно их знаю,
Они всегда берут меня в кавычки, Снабжают этикеткой, к стенке прикрепляя, И я,
пронзен булавкой, корчусь и стенаю. Так что ж, я начинаю. Окурками выплевывать
свои привычки? И как же я осмелюсь?
И руки знаю я давно, давно их знаю,
В браслетах руки, белые и голые впотьмах,
При свете лампы — в рыжеватых волосках!
Я, может быть,
Из-за духов теряю нить...
Да, руки, что играют, шаль перебирая,
И как же я осмелюсь?
И как же я начну?
• •••• .*.*.••*•••••••••••
Сказать, что я бродил по переулкам в сумерки И видел, как дымят прокуренные
трубки Холостяков, склонившихся на подоконники?..
О, быть бы мне корявыми клешнями, Скребущими по дну немого моря!
А вечер, ставший ночью, мирно дремлет,
Оглажен ласковой рукой,
Усталый... сонный... или весь его покой
У ваших ног — лишь ловкое притворство...
Так, может, после чая и пирожного
Не нужно заходить на край возможного?
Хотя я плакал и постился, плакал и молился,
И видел голову свою (уже плешивую) на блюде,
Я не пророк и мало думаю о чуде;
Однажды образ славы предо мною вспыхнул,
И, как всегда, Швейцар, приняв мое пальто, хихикнул.
Короче говоря, я не решился.
И так ли нужно мне, в конце концов,
В конце мороженого, в тишине,
Над чашками и фразами про нас с тобой,
Да так ли нужно мне
С улыбкой снять с запретного покров,
В комок рукою стиснуть шар земной,
И покатить его к убийственному вопросу,
И заявить:
Я Лазарь и восстал из гроба,
Восстал, чтоб вам открылось все, в конце концов
,—
Уж так ли нужно, если некая особа,
Поправив шаль рассеянной рукой,
Вдруг скажет:
Это все не то, в конце концов,
Совсем не то
.
И так ли нужно мне, в конце концов,
Да так ли нужно мне
В конце закатов, лестниц и политых улиц,
В конце фарфора, книг и юбок, шелестящих по
паркету, И этого, и большего, чем это...
Я, кажется, лишаюсь слов,
Такое чувство, словно нервы спроецированы на экран:
Уж так ли нужно, если некая особа
Небрежно шаль откинет на диван
И, глядя на окно, проговорит:
Ну, что это, в конце концов?
Ведь это все не то
.
Нет! Я не Гамлет и не мог им стать; Я из друзей и слуг его, я тот, Кто репликой
интригу подтолкнет, Подаст совет, повсюду тут как тут, Услужливый, почтительный
придворный, Благонамеренный, витиеватый, Напыщенный, немного туповатый,
По временам, пожалуй, смехотворный, По временам, пожалуй, шут.
Я старею... я старею... Засучу-ка брюки поскорее.
Зачешу ли плешь? Скушаю ли грушу?
Я в белых брюках выйду к морю, я не трушу.
Я слышал, как русалки пели, теша собственную душу.
Их пенье не предназначалось мне.
Я видел, как русалки мчались в море И космы волн хотели расчесать, А черно-белый
ветер гнал их вспять.
Мы грезили в русалочьей стране, И, голоса людские слыша, стонем, И к жизни
пробуждаемся, и тонем.
ГИППОПОТАМ
Когда это послание прочитано будет у вас, то распорядитесь, чтобы оно было
прочитано и в Лаодикийской церкви...
(Послание апостола Павла к колосся-нам, IV, 16)
Широкозадый гиппопотам Покоится в болоте; Пусть кажется он мощным нам, Он
только кровь и плоть.
Плоть, и кровь, и недолгий век,
И, может быть, в печени камни;
А Истинная Церковь не шатнется вовек.
Ее Петр утвердил на камне.
В поисках пищи гиппо ревет, Что никто не оставил ренты; А Истинная Церковь и
не моргнет — Сами плывут дивиденды.
'потам не может манго достать, Гиппо исходит потом; А Церковь не тужит: плоды
собирать Станут черных рабов ее роты.
В брачную пору гиппо сипит: Голос с натуги срывает; Церковь что день с амвона
кричит, G богом себя обручает.
Гиппопотамовы дни во сне, Ночью идет есть он; Неизъясним путь Господа мне:
Церковь спит и кормится вместе.
Но вот воспрянул гиппопотам, Вознесся на крыльях из топей он, II ангелов хор
встречал его там И осанн воскурял опиум.
Агнца кровь омоет его,
И он преобразится,
И вот уже в знак свершенья сего
В сонм ангельский с арфой садится.
И вечно пребудет там, чист и бел, Приемля лобзания мучениц, А Истинную Церковь
от грязных дел В болоте мирском будет пучить.
ИСТ КОУКЕР
В мсем начале мой конец. Один за другим
Дома возникают и рушатся, никнут и расширяются,
Переносятся, сносятся, восстанавливаются или
Вместо них — голое поле, фабрика или дорога.
Старый камень в новое здание, старые бревна в новое пламя,
Старое пламя в золу, а зола в землю,
Которая снова плоть, покров и помет,
Кости людей и скота, кукурузные стебли и листья.
Дома живут, дома умирают: есть время строить,
И время жить, и время рождать,
И время ветру трясти расхлябанное окно
И панель, за которой бегает полевая мышь,
И трясти лохмотья шпалеры с безмолвным девизом.
В моем начале мой конец. На голое поле
Искоса падает свет, образуя аллею,
Темную ранним вечером из-за нависших ветвей,
И ты отступаешь к ограде, когда проезжает повозка,
И сама аллея тебя направляет к деревне,
Угнетенной жарким гипнозом предгрозья.
Раскаленный свет в душной дымке
Не отражают, но поглощают серые камни.
Георгины спят в пустой тишине.
Дождись первой совы.
Если ты подойдешь
Голым полем не слишком близко, не слишком близко, Летней полночью ты услышишь
Слабые отзвуки дудок и барабана И увидишь танцующих у костра —
Сочетанье мужчины и женщины В танце, провозглашающем брак, Достойное и приятное
таинство. Парами, как подобает в супружестве, Держат друг друга за руки или
запястья, Что означает согласие. Кружатся вкруг огня, Прыгают через костер или
ведут хоровод, По-сельски степенно или по-сельски смешливо Вздымают и опускают
тяжелые башмаки, Башмак — земля, башмак — перегной, Покой в земле нашедших
покой, Питающих поле. В извечном ритме, Ритме танца и ритме жизни, Ритме года и
звездного неба, Ритме удоев и урожаев, Ритме соитий мужа с женой И случки
животных. В извечном ритме Башмаки подымаются и опускаются. Еды и питья. Смрада
и смерти.
Восход прорезается, новый день
Готовит жару и молчанье. На взморье рассветный ветер,
Скользя, морщит волны. Я здесь,
Или там, или где-то еще. В моем начале.
Зачем концу ноября нужны
Приметы и потрясенья весны
И возрожденное летнее пламя —
Подснежники, плачущие под ногами,
И алые мальвы, что в серую высь
Слишком доверчиво вознеслись,
И поздние розы в раннем снегу?
Гром, грохоча, среди гроз несется, Как триумфальная колесница; В небе вспыхивают
зарницы, Там Скорпион восстает на Солнце, Пока не зайдут и Луна и Солнце. Плачут
кометы, летят Леониды, Горы и долы в вихре сраженья, В котором вспыхнет жадное
пламя, А пламя будет сжигать планету Вплоть до последнего оледененья.
Можно было сказать и так, но выйдет не очень точно: Иносказание в духе давно
устаревшей поэтики, Которая обрекала на непосильную схватку Со словами и
смыслами. Дело здесь не в поэзии. Повторяя мысль, подчеркнем: поэзию и не ждали.
Какова же ценность желанного, много ли стоит Долгожданный покой, осенняя
просветленность И мудрая старость? Быть может, нас обманули Или себя обманули
тихоречивые старцы, Завещавшие нам лишь туман для обмана? Просветленность —
всего лишь обдуманное тупоумие. Мудрость — всего лишь знание мертвых тайн,
Бесполезных во мраке, в который всматривались, От которого отворачивались. Нам
покажется,
Что знание, выведенное из опыта,
В лучшем случае наделено
Весьма ограниченной ценностью.
Знание — это единый и ложный образ,
Но каждый миг происходит преображение,
И в каждом миге новость и переоценка
Всего, чем мы были. Для нас не обман —
Лишь обман, который отныне безвреден.
На полпути и не только на полпути,
Весь путь в темном лесу, в чернике,
68
У края обрыва, где негде поставить ногу,
Где угрожают чудовища, и влекут огоньки,
И стерегут наважденья. Поэтому говорите
Не о мудрости стариков, но об их слабоумье,
О том, как они страшатся страха и безрассудства,
О том, как они страшатся владеть
И принадлежать друг другу, другим или Богу.
Мы можем достигнуть единственной мудрости,
И это мудрость смирения: смирение бесконечно.
Дома поглощены волнами моря. Танцоры все поглощены землей.
О, тьма, тьма, тьма. Все они уходят во тьму, В пустоты меж звезд, в пустоты
уходят Пустые писатели, полководцы, банкиры, Пустые сановники, меценаты,
правители, Столпы общества, председатели комитетов, Короли промышленности и
подрядчики, И меркнут Солнце, Луна и
Готский альманах
, И
Биржевая газета
, и
Справочник директоров
, И холодно чувство, и действовать нет оснований. И все
мы уходим с ними на молчаливые похороны, Но никого не хороним, ибо некого
хоронить.
— Тише,— сказал я душе,— пусть тьма снизойдет на тебя, Это будет Господня
тьма.— Как в театре,
Гаснет свет перед сменою декораций,
Гул за кулисами, тьма наступает на тьму,
И мы знаем, что горы, и роща на заднике,
И выпуклый яркий фасад уезжают прочь...
Или в метро, когда поезд стоит между станций,
И возникают догадки и медленно угасают,
И ты видишь, как опустошаются лица,
И нарастает страх оттого, что не о чем думать;
Или когда под наркозом сознаешь, что ты без сознанья...
— Тише,— сказал я душе.— Жди без надежды,
Ибо надеемся мы не на то, что нам следует; жди без любви, Ибо любим мы тоже не
то, что нам следует; есть еще вера, Но вера, любовь и надежда всегда в ожидании.
Жди без мысли, ведь ты не созрел для мысли: И тьма станет светом, а
неподвижность ритмом.
Шепчи о бегущих потоках и зимних грозах. Невидимый дикий тмин, и дикая
земляника, И смех в саду были иносказаньем восторга, Который поныне жив и всегда
указует На муки рожденья и смерти.
Вы говорите,
Что я повторяюсь. Но я повторю. Повторить ли? Чтобы прийти оттуда, Где вас уже
нет, сюда, где вас еще нет,
Вам нужно идти по пути, где не встретишь восторга. Чтобы познать то, чего вы не
знаете,
Вам нужно идти по дороге невежества. Чтобы достичь то, чего у вас нет,
Вам нужно идти по пути отречения. Чтобы стать не тем, кем вы были,
Вам нужно идти по пути, на котором вас нет. И в вашем неведенье — ваше знание, И
в вашем могуществе — ваша немощь, И в вашем доме вас нет никогда.
Распятый врач стальным ножом Грозит гниющей части тела; Мы состраданье узнаём В
кровоточащих пальцах, смело Берущихся за тайное святое дело.
Здоровъо наше — в нездоровье.
Твердит сиделка чуть живая,
Сидящая у изголовья,
О нашей отлученности от рая,
О том, что мы спасаемся, заболевая.
Для нас, больных, весь мир — больница,
Которую содержит мот,
Давно успевший разориться.
Мы в ней умрем от отческих забот,
Но никогда не выйдем из ее ворот.
Озноб вздымается от ног,
Жар стонет в проводах сознанья,
Чтобы согреться, я продрог
В чистилище, где огнь — одно названье,
Поскольку пламя — роза, дым — благоуханье.
Господню кровь привыкли пить,
Привыкли есть Господню плоть:
При этом продолжаем мнить,
Что нашу плоть и кровь не побороть,
И все же празднуем тот день, когда распят Господь.
Итак, я на полпути, переживший двадцатилетие,
Пожалуй, погубленное двадцатилетие entre deux guerres1,
Пытаюсь учиться употреблению слов, и каждый раз
Все начинаю заново для неизведанной неудачи,
Ибо слова подчиняются лишь тогда,
Когда выражаешь ненужное, или приходят на помощь,
Когда не нужно. Итак, каждый приступ
Есть новое начинание, набег на невыразимость
С негодными средствами, которые иссякают
В сумятице чувств, в беспорядке нерегулярных
Отрядов эмоций. Страна же, которую хочешь
Исследовать и покорить, давно открыта
Однажды, дважды, множество раз — людьми, которых
Превзойти невозможно — и незачем соревноваться,
Когда следует только вернуть, что утрачено,
И найдено, и утрачено снова и снова — в наши дни,
Когда все осложнилось. А может, ни прибылей, ни утрат.
Нам остаются попытки. Остальное не наше дело.
Дом—то, откуда выходят в дорогу. Мы старимся,
И мир становится все незнакомее, усложняются ритмы
Жизни и умирания. Не раскаленный миг
Без прошлого, сам по себе, без будущего,
Но вся жизнь, горящая каждый миг,
И не только жизнь какого-то человека,
Но и древних камней с непрочтенными письменами.
Есть время для вечера при сиянии звезд
И время для вечера при электрической лампе
1 Между двух войн (франц.).
(Со старым семейным альбомом).
Любовь почти обретает себя,
Когда здесь и теперь ничего не значат.
Даже в старости надо исследовать мир,
Безразлично, здесь или там.
Наше дело — недвижный путь
К иным ожиданьям,
К соучастию и сопричастию.
Сквозь тьму, холод, безлюдную пустоту
Стонет волна, стонет ветер, огромное море,
Альбатрос и дельфин. В моем конце — начало.
Велел найти носилки непременно, А сам пошел с обходом по постам. Другие в рвоте
кровью истекали, Один же утонул в грязи и кале,— Все это кануло теперь во мрак.
Но одного я не забуду: как, Прислушиваясь к стонам часового И к дрожи сломанных
его зубов, Когда снаряды рушились и снова По крыше били, сотрясая ров,— Мы
услыхали крик его:
Сейчас Я вижу свет.'
Но свет давно погас.
УИЛФРЕД ОУЭН
ЧАСОВОЙ
Мы заняли пустой блиндаж, и боши Устроили нам ад, снаряды в ряд Ложились, но не
пробивали бреши. Дождь, водопадом сточным бурно пенясь, Развел по пояс топь, и
скоро грязь Покрыла скользкой глиной скат ступенек. Остаток воздуха был затхл,
дымясь От взрывов, и в нем прели испаренья Тех, кто здесь жил, оставив
испражненья, А может, и тела...
Мы скрылись там
От взрывов, но один ворвался к нам, Глаза и свечи погрузив в потемки. И хлоп!
бац! хлоп! Вдруг по ступенькам рухнул В топь тухлую, в густой водоворот Наш
часовой; за ним ружье, обломки Гранат германских, брызги нечистот. Ожив, он
плакал, как ребенок слаб;
О сэр, глаза! Я слеп! Ослеп! Ослеп!
Я приподнес
свечу к глазам незрячим, Сказав, что если брезжит свет пятном, То он не слеп, и
все пройдет потом.
Не вижу
,— он рыдал и взглядом рачьим Таращился. Его оставив
там, Другого я послал ему на смену,
ОТПЕВАНИЕ ОБРЕЧЕННОЙ ЮНОСТИ
Где звон по павшим, словно скот на бойне? Лишь рев чудовищный от канонад, Да
пулеметы трескотней нестройной Отходную им второпях твердят. Колокола им не
гудят издевкой, Не слышно пенья, лишь свирепый хор Снарядов завывает дикой
спевкой, Да горны кличут их в пустой простор.
Какие свечи им осветят ров?
Не в их руках, в затмении их глаз
Вдруг вспыхнут огоньки в последний раз.
Бескровность лиц любимых — их покров.
Взамен цветов — немая нежность грусти,
И вечер шторы сумрачные спустит.
ЗИГФРИД САССУН
УГРЫЗЕНИЯ СОВЕСТИ
Затерянный в окопах средь болот, Он по настилу тащится и знает Лишь то, что
залпом взорван небосвод, Когда из мрака хлещет дождь... Ступает
Бессильно, грузно. И, как вспышка света, Вопрос:
Что может хуже быть, чем это?
Он видел, как средь обгорелых пней Бежали немцы, бледные, как тени. Там был
один, с лицом земли темней,
Он умолял, тряслись его колени...
Мы, как свиней, их резали...
К чертям!
Есть то, о чем ты не расскажешь там
Отцу, который в тишине покоев
Читает вслух о подвигах героев
.
ДОЗОР В ТРАНШЕЯХ
Разбуженный, продрогший, чуть живой, Я ощупью на пост проклятый свой Бреду в
сырую, слякотную рань И слышу в тишине глухую брань В землянках копошащихся
людей. Стой! Вот опять над линией траншей Снарядов грохот и в провалах тьмы
Зарницы ужаса в полях, где мы Разбили бошей; в мерзлых, как могила, Окопах люди
ждут, застыв, без сил.
Носилки где? Кого-нибудь убило?
Зачем здесь кто-то
вновь огонь открыл?. И небо тусклых звезд над головой висит. Я пробужден от сна,
а мой сосед убит.
МЕМОРИАЛЬНАЯ ДОСКА
Сквайр гнал меня угрозою и лаской На фронт (при лорде Дарби). Там сквозь ад (У
Пашендейля) брел я с перевязки, Хромая, в свой окоп, как вдруг снаряд В настил
мостков ударил, и я в смрад И грязь упал и сгинул в жиже вязкой.
Сквайр за обедней видит на стене Мерцающее позолотой имя.
Пал смертью славных
— это обо мне, Оно стоит всех ниже под другими. Два года,
мучаясь в страде кровавой, Во Франции за сквайра дрался я; Был в отпуске, и вот
судьба моя — Какой еще желать мне большей славы?
АЙЗЕК РОУЗЕНБЕРГ
РАССВЕТ В ТРАНШЕЯХ
В агонии ночная тьма —
И время то же, что во дни друидов.
Здесь лишь одно живое существо
Касается меня —
Смешная сардоническая крыса,—
Когда я с бруствера срываю мак,
Чтоб за ухо заткнуть.
Глупыш, тебе была бы крышка, знай они
Твои симпатии космополита
(И антипатии бог весть какие).
Сейчас коснулась ты руки английской,
А завтра то же сделаешь, наверно, для германца,
Уж коли по душе тебе шнырять
Среди зеленых спящих. И сама
Ты сгустком кажешься зеленым
Средь этих строгих глаз и мощных тел
Атлетов, менее удачливых, чем ты,
Покорных прихотям убийства
И распростертых в пропастях земли,
В полях разрытых Франции.
Что видишь в наших ты глазах, когда
Скрежещет сталь и пламя бьется
В застывших небесах?
Откуда дрожь — откуда ужас в сердце?
А мак
...Закладка в соц.сетях
