Жанр: Стихи
Западноевропейская поэзия XX века
...окзалов И слепые, темные туннели В молниях трагических
сигналов, Когда я уже сойду у цели.
ЙОЗЕФ ВАЙНХЕБЕР
ВПОЛГОЛОСА
Тьма царит в душе человека; видишь — это вечно. В сердце взгляни, терзайся
страстью и стыдом и шепчи сквозь слезы вечером скорбным,
вспомни перед сном все слова осенней ночи; все пути, все глухие тропы горемыки
странника, боль и гибель нежности прошлой.
Словно буря — скорби людские, словно звон далеких арф; но еще глубинней тот
поток, что шепчет извне, вливаясь в недра земные.
Сделай песнь из боли людской,— какая в мире песня сладостней и достойней? Словно
видишь губы любимой в ранах, словно усмешка
перед самой смертью. Величье чувства возрастает, грань преступая. Ибо в
преступанье — святость и сила жертвы необходимой;
будь блаженна, горькая чаша! Все же есть отрада в боли души. Но если ты
опустошен — для тебя на лире дрогнут ли струны?
ЭРНСТ ВАЛЬДИНГЕР
КОМЕТА ГАЛЛ ЕЯ
Как смеялись мы в веселой Вене -Перед самой первой мировой — Над людьми с
подзорною трубой, Ждавшими всемирных потрясений!
Весть об истребленье поколений? Что вы! Предрассудок вековой! Ведь, когда летела
над землей, Мы не знали, что живем в геенне.
Мы забыли грохот орудийный, И не нами газ придуман был — Тот, что вскоре Францию
душил.
Мы забыли, от кого единый Род ведем — от Каина. И нет, Кроме нас, убийственных
комет.
РАЗГОВОР С САМИМ СОБОЙ
В НЬЮ-ЙОРКСКОМ ОБЩЕСТВЕННОМ САДУ
Мать с отцом немногого добились: вечерами — шли в ближайший сад, днем —
трудились, бились и трудились, но был в душах мир и в доме лад.
Ах, с окраин нет прямого хода тихим неудачникам наверх, было трудновато им в те
годы, в тот блаженный беспечальный век.
В Австрии, где приступы печали музыкой и страстью смягчены, ничего такого не
искали, счастья неприметного полны,—
счастья, суть которого — мгновенья на скамейке, вечером, в саду, без тоски, без
страха, без смятенья, сонный взгляд на дальнюю звезду.
Вспомнив это, усмехнулся сын.
Он вздохнул, зайдя в нью-йоркский сад,
на скамейке, вечером, один,
ужасом изгнания объят.
Мы, скитальцы, переплыли море, нам в пути гремел военный гром. Мать с отцом, вы
много знали горя, сыновья, мы горя не сочтем.
В городе чужие, мы чужды и отцам... Что с нашими отцами? Или мы — в галактике
Беды? В мире, населенном мертвецами?
ТЕОДОР КРАМЕ Р
Осенние ветры уныло вздыхают, по сучьям хлеща, крошатся плоды чернобыла,
взметаются споры хвоща, вращает затылком подсолнух в тяжелых натеках росы, и
воздух разносит на волнах последнюю песню косы.
Дрозды средь желтеющих листьев садятся на гроздья рябин, в проломах дорогу
расчистив, ползут сорняки из лощин, молочною пеной туманов до края долина полна,
в просторы воздушные канув, от кленов летят семена.
Трещат пересохшие стручья, каштан осыпает плоды, дрожит шелковинка паучья над
лужей стоячей воды, и в поле, пустом и просторном, в приливе осенней тоски
взрываются облачком черным набухшие дождевики.
ВЕРНУВШИЕСЯ ИЗ ПЛЕНА
Разрешенье на жительство дал магистрат, и трава потемнела в лесу, как дерюга,—
на окраину в эти весенние дни, взяв мотыги и заступы, вышли они, и от стука
лопат загудела округа.
Подрядившись, рубили строительный лес, сколотили на скорую руку заборы,— каша
весело булькала в общем котле, и по склонам на грубой ничейной земле созревали
бобы, огурцы, помидоры.
Поселенцы возили на рынок салат и угрюмо глядели навстречу прохожим — только
голод в глазах пламенел, как клеймо, им никто не помог — лишь копилось дерьмо,
все сильнее смердевшее в месте отхожем.
В перелоге уныло чернели стручки, корешки раскисали меж прелого дерна, на опушке
бурел облетающий бук,— где-то в дальнем предместье ворочался плуг • но пропали
без пользы упавшие зерна.
И мороз наступил. В лесосеках опять подряжались они, чтоб остаться при деле,—
пили вечером чай на древесном листу, и гармоника вздохи лила в темноту.
Загнивали посевы, и гвозди ржавели.
ШАГИ
Вцепившись в набитый соломой тюфяк,
я медленно гибну во тьме.
Светло в коридоре, но в камере мрак,
спокойно и тихо в тюрьме.
Но кто-то не спит на втором этаже,
и гулко звучат в тишине
вперед — пять шагов,
и в сторону — три,
и пять — обратно к стене.
Не медлят шаги, никуда не спешат,
ни сбоя, ни паузы нет;
был пуст по сегодняшний день каземат,
в котором ты ходишь, сосед,—
лишь нынче решений, ты после суда
еще неспокоен, чужак,
иль, может, навеки ты брошен сюда,
и счета не ведает шаг?
Вперед — пять шагов,
и в сторону — три,
и пять — обратно к стене.
Мне ждать три недели — с зари до зари,
двенадцать ушло, как во сне.
Ну сделай же, сделай на миг перерыв,
замри посреди темноты,—
когда бы ты знал, как я стал терпелив —
шагать и не вздумал бы ты.
Но кто ты? Твой шаг превращается в гром,
в мозгу воспаленном горя.
Вскипает, рыдая, туман за окном,
колеблется свет фонаря,—
и, вставши, я делаю вместе с тобой —
иначе не выдержать мне! —
вперед — пять шагов,
и в сторону — три,
и пять — обратно к стене.
Я сидел в прокуренном шалмане, где стучали кружки вразнобой,— хлеба взял, почал
вино в стакане — и увидел смерть перед собой. Здесь приятно позабыть о мире, но
уйти отсюда должен я, ибо радость выпивки в трактире не заменит смысла бытия.
Жить, замуровав себя,— жестоко, ибо кто подаст надежный знак, неизвестно ни
числа, ни срока, давят одиночество и мрак,— радость и жестокость — что желанней?
Горше и нужнее — что из них? Мера человеческих страданий превосходит меру сил
людских.
Надо чашу выпить без остатка,
до осадка, что лежит на дне,
ибо то, что горько, с тем, что сладко,
непонятно смешано во мне.
Я рожден, чтоб жить на этом свете
и не рваться из его оков,
потому что все мы — божьи дети,
от начала до конца веков.
ШЛЮХА ИЗ ПРЕДМЕСТЬЯ
Дождик осенний начнет моросить еле-еле; выйду на улицу и отыщу на панели гостя,
уставшего после тяжелого дня,— чтобы поплоше других, победнее меня.
Тихо взберемся в мансарду, под самую кровлю (за ночь вперед заплачу и ключи
приготовлю), тихо открою скрипучую дверь наверху, пива поставлю, нарезанный
хлеб, требуху.
Крошки смахну со стола, уложу бедолагу, выключу тусклую лампу, разденусь и лягу,
буду ласкать его, семя покорно приму,— пусть он заплачет, и пусть полегчает
ему.
К сердцу прижму его, словно бы горя и пету, тихо заснет он,— а утром уйду я до
свету, деньги в конверте оставлю ему на виду... Похолодало — наверное, завтра
пойду.
ПОСЛЕДНЕЕ УСИЛИЕ
В лепрозории даже зимой не топили печей. Сторожа воровали дрова на глазах у
врачей. Повар пойло протухшее в миски больным наливал, а они на соломе в бараках
лежали вновал.
Прокаженные тщетно скребли подсыхающий гной,
на врачей не надеясь, которым — что пень, что больной.
Десять самых отчаянных ночью сломали барак,
и, пожитки собрав, умотались в болота, во мрак.
Тряпки гнойные сбросили где-то, вздохнули легко.
Стали в город крестьяне бояться возить молоко,
хлеб и пшенную кашу для них оставляли в лесу
и, под вечер бредя, наготове держали косу.
Поздней осенью, ночью, жандармы загнали в овраг1
обреченных, рискнувших пойти на отчаянный шаг.
Так стояли, дрожа и друг к другу прижавшись спиной,
только десять — одни перед целой враждебной страной.
ЛЮБЛИНСКАЯ ПЕЧЬ
На пустоши топится жуткая печь, Поблизости — город Люблин. Людей, чтобы жаркое
пламя разжечь, Грузили в вагон для скотин. И тысячи граждан из каждой страны
Отравлены газом, живьем сожжены печи твоей алой, Люблин.
61
Под свастикой, в мраке могильных крестов
Три года томился Люблин.
Палач не спешил хоронить мертвецов,
Он гнал вереницы машин;
Под пломбами грузы машина везла,
В мешках опечатаны кость и зола.
Так нивы удобрил Люблин.
И вот пятилучье победной звезды Весною увидел Люблин. Но копоти черной не смыты
следы От Карпат до французских долин, И пламенный, чадный пылает позор, Пока не
зальет своей кровью топор Последний палач твой, Люблин!
ВИЛЬГЕЛЬМ САБО
САРАНЧА В 1338 ГОДУ
Восток мутился к вечеру, и нечисть, В летучие полки вочеловечясь, Над полем
яростно клубилась — Чума и язва моровая,— Клубилась, небо закрывая, Пока на хлеб
не опустилась.
В восьмом часу и, может быть, в девятом Был урожай еще богатым — Но гадины
голодные сновали, Во ржи и в клевере сидели, Перелетали дальше и гремели
Крылами, словно крышками роялей.
А в деревнях до неба голосили,
Не в силах избежать насилья,
И жгли костры на ближнем взгорье,
И шли на ощупь, как в густом тумане,
Шепча молитвы, причитанья
И просто — причитая в горе.
А саранча вгрызалась, и казалось,
Она в сердца мужицкие вгрызалась,
Вгрызалась дружно, челюсть в челюсть,
И на колосьях восседала чинно,
И было небо так невинно
Над хрустом, было пусто, просто прелесть.
И саранча снялась с хлебов с зарею, Нажравшись, но блистая худобою, Черна,
неутомима, ненасытна — Вперед на запад было поле, Еще не онемевшее от боли,— На
запад было небо беззащитно.
ГУГО ГУППЕРТ
БРИГАДА ДВАДЦАТЬ ПЕРВОГО ЯНВАРЯ
Кузбасская баллада
Вечером в бараке бригадир сказал, Прижавшись к печке спиной:
Завтра — день
памяти Ленина, Завтра у нас выходной
.
Ночь была черна, как базальт. Тверд мороз, как гранит. А в бараке — сало и чай,
Лопаты и динамит.
Люди бурили, долбили, скребли, Проклятый грунт был острей стекла. Тоскуя по
снегу, стыла земля. Работа была, как грунт, тяжела.
Завтра — памяти Ленина день. Передышка завтра, привал.
Эй, бригадир, расскажика
нам, Что ты в тот год повидал
.
Нас, красноармейцев, из Петрограда Прислали в Москву, в почетный караул.
Выходим ночью из вагона — видим: Мороз-то уже к сорока шагнул.
Дома на улицах заиндевели, Словно изъедены ржавчиной седой... А еще страшней,
чем мороз, чем ветер, Великая скорбь над Москвой...
Мне не забыть детей постаревших, Взрослых, что плачут по-детски, навзрыд. Улицы
стонут, стонут площади, Камень слезой застывшей облит.
Гроб Ильича Москва обнимает, Кострами греет, как мать нежна. Как сегодня, вижу:
идут и идут Народы и племена.
Скорбное солнце в морозной дымке Кажется не солнцем — луной. Руки жжет горячей
огня Винтовки металл ледяной.
Поплыл над домами плач сирен. Паровозы — в клубах дыма и пара. Ударили пушки.
Люди несли Ленина вокруг земного шара.
Весь мир на Красную площадь пришел, С вождем прощался народ. Видите — у меня на
партийном билете Двадцать четвертый год...
Люди смотрели на партийный билет Своего бригадира. И в полумраке До полуночи о
Ленине шел разговор В рабочем бараке.
А двадцать первого января, Утром, в морозный туман, Бригада лопаты взяла И пошла
в котлован.
Был этот день торжеством труда. Сорокаградусный злился мороз. Копали, взрывали,
бурили, скребли. Котлован на глазах рос.
Цемент привезут — послезавтра фундамент Класть начинаем,— бригадир кричал,—
Чтоб через год дала металл Домна имени Ильича!
МАЯКОВСКИЙ В БАГДАДИ
Горечь мечтает стать сладостью. Руставели
На севере лес. На юге пустыня. А запад с востоком окружены От соли и нефти
зеленой и синей Каймой черноморской тяжелой волны.
Неба касаются сосен верхушки. На стареньких скрипках играют ветра. Лесник
поселился на самой опушке, И этим довольна его детвора.
Из ясеня стол. Колыбель из каштана. В передней сундук и восточный кувшин, В
котором когда-то пенился рьяно Осенний подарок крестьянских годин.
Волна мятежа обвалом грозила,
Но слово, что в дар ему было дано,
Мужало, росло, набирало силу,
Как в темном подвале молодое вино.
Лесную свежесть впитало слово, Напев пастуха, улетающий вдаль, Усмешку лукавую
басен Крылова И сказок Андерсена печаль.
Разин и Мюнцер ему подарили Упрямство, а старый разбойник Арсен Горечь тех вин,
что веками бродили В душных кувшинах у каменных стен.
Он в детстве скакал на фанерной лошадке И мог бы, как многие, преуспеть, Копируя
росчерки прописей гладких, Но времени ветер учил его петь.
Еще до прихода войны и коммуны Молчание рощ, и лесов, и болот Уже разбудило в
ребенке трибуна Той бури, с которой пришел Пятый год.
Дуб у Риона в волны глядится.
В предутренней дымке пути не видать.
Но школьная юность — что вольная птица:
К синему небу так же стремится,
Как сладостью горечь мечтает стать.
РАПСОДИЯ: ХЛЕБ И РОЗЫ
(Из поэмы)
... Дрогнет ли рука, листая книгу
вплоть до эшафотов сорок пятого,
на той странице, где венки и флаги?
Пройдет ли ток
по мышцам и костям?
Что чувствовали мы? Что делали? Что думали?
Как мы сражались в те дни,
когда народы ленинской страны погнали вспять жестокого врага? Когда они
проложили нам путь домой — тебе и мне?
Когда они, послушные своему героическому прошлому, . выдержали испытание на
разрыв, на стойкость?..
*..*-*
Мартовское утро в морозной мгле
(воздух еще бормочет и дрожит
от грома пушек),
колышется туманный рассвет
над тающими водами; передовые части
доверились наступающему дню
и зыбким понтонным мостам.
Я — сплошной силуэт,
блудный сын без лица,
но сердечная мышца
бурно нагнетает кровь,
но дыхание дымится;
я в полушубке и валенках,
с наганом в кобуре —
на сорок третьем году жизни —
через камыши и заросли ивняка
бреду, укрываясь от самолетов,
бреду, укрываясь от снайперов,
бреду по расползшейся глине,
взбираюсь на крутой склон: я
вступаю на землю Австрии.
И в обложке
моего воинского удостоверения —
как послание потомкам —
портрет Ленина.
ЭРНСТ ШЕНВИЗЕ
САПФИЧЕСКАЯ ОДА
Рук своих кольцо не сжимай, не надо,— Сына не спасти,— но спроси у сердца
Своего,— и в нем ты вину отыщешь Матери каждой.
Не была ль ты матерью прежде — в Спарте, Не сама ль сынов ты на сечу слала И
встречала радостно — победивших Или же мертвых.
Ты сама, о мать, помогла убийству! Неужели вновь загрубело сердце, Что убийцам в
гордости ложной слало Благословенье?
Только смерть кругом, если сердце мыслит Лишь о смерти. Вот уже мир темнеет,
Больше не встает на защиту сына Мать человека.
Я об этом думал — и вот, внезапно, Мне в окно сова застучала клювом, Прилетев на
свет,— это голос мертвых Был подтвержденьем.
Все сперва растет у тебя под сердцем, Долгих девять месяцев вопрошая. Ах, у бога
тщетно тоща ты просишь Вечного мира.
Будь спасенье целью твоей — ты сможешь Сыновей спасти, что живут миражем, Жаждут
чистых тайн и встают упрямо Перед могилой.
Сын твой,— о, найдет ли тебя он снова? Только если ты позовешь и вспомнишь: Живо
то, что полнило грудь, что снова Может гореть в ней.
Вот он, посмотри — он стоит, колеблясь, Знай, с тобой в союзе он станет сильным
— Помни, мать: вкусишь на могиле сына Горшие слезы.
Гордость и надменность в себе навеки Растопчи, чтоб им не воскреснуть в сыне,—
Страшен час, в который в последний раз ты Руки заломишь.
КРИСТИНА БУСТА
В ПУСТЫНЕ
Хлебы разделены, розданы, кончилась влага, нет ничего, кроме ночи, и дня, и
песка, в кущах скитальцы укрылись и скот вместе с ними, ветром наполнено ухо
того, кто идет.
Все же идет он и между барханами ищет древней скрижали слова,— так идет он,
покуда не упадет, и уста не вкусят от малейшей в мире звезды, и пока не упьются
они
тщетною твердостью гор, солью иссохшего в медленной страсти моря, бегом,
паденьем семян, журавлиным полетом, тяжкой тропою людей,—
Как это много! Смирение в кровь проникает с грохотом бури,— вскипают по жилам
иссохшим страны, народы, погасшие в небе светила — и возгораются в крошечном
сердце его.
Буря растет и становится больше пустыни, и меж скитальцами некто впервые
встает, чтоб над барханами вечными поступью смерча снова идти и творенье с
начала начать...
Полжизни смеялись павлины
в полуденных парках Шёнбрунна,
где, в развалинах роясь, мы искали
мерзкие трупы нашей вины,
где на новых дорогах
мы равняли мокрую землю
и отбросы войны.
Зацветала в фонтанах вода,
как ни стыдно нам было
в это тяжкое лето,
но точились медом и милостью
непостижимые липы,
заставляя колени склонить перед благоуханьем.
В зоопарке была Голгофа, где за наши грехи погибали голодные звери,— от пайка
больной антилопы чужеземный солдат нам кусок отломил, как от тела господня,
Вот так и прощали нас, будто разбойников благоразумных, клейменных позором, но
преображенных верней и внезапней, чем если бы нас меч правосудья настиг.
ПАУЛЬ ДЕЛАН
ФУГА СМЕРТИ
Черная влага истоков мы пьем ее на ночь
мы пьем ее в полдень и утром мы пьем ее ночью
мы пьем ее пьем
мы в небе могилу копаем там нет тесноты
В доме живет человек он змей приручает он пишет
он пишет в Германию письма волос твоих золото Гретхен
он пишет спускается вниз загораются звезды он псов созывает
свистком
свистком созывает жидов копайте могилу в земле кричит нам сыграйте спляшите
Черная влага истоков мы пьем тебя ночью
мы пьем тебя утром и в полдень мы пьем тебя на ночь
мы пьем тебя пьем
В доме живет человек он змей приручает он пишет
он пишет в Германию письма волос твоих золото Гретхен
Волос твоих пепел Рахиль мы в небе могилу копаем там нет тесноты
Он рявкает ройте поглубже лентяи живее сыграйте и спойте
он гладит рукой пистолет глаза у него голубые
поглубже лопату живее сыграйте веселенький марш
Черная влага истоков мы пьем тебя ночью
мы пьем тебя в полдень и утром мы пьем тебя на ночь
мы пьем тебя пьем
в доме живет человек волос твоих золото Гретхен,
волос твоих пепел Рахиль он змей приручает
\
Кричит понежнее про смерть а смерть это старый немецкий маэстро кричит скрипачи
попечальней и ввысь воспаряйте смелей там в небе могилы готовы там нет тесноты
Черная влага истоков мы пьем тебя ночью
мы пьем тебя смерть это старый немецкий маэстро
мы пьем тебя на ночь и утром мы пьем тебя пьем
смерть это старый немецкий маэстро глаза голубее небес
он пулей тебя настигает без промаха бьет
в доме живет человек волос твоих золото Гретхен
он свору спускает на нас он дарит нам в небе могилу
он змей приручает мечтая а смерть это старый немецкий маэстро
волос твоих золото Гретхен волос твоих пепел Рахиль
ПЕСНЬ В ПУСТЫНЕ
Венок из листвы почерневшей сплетен был в окрестностях Акры. Там гнал я коня
вороного и смерти грозил я кинжалом. И пепел я пил из разбитых кувшинов в
окрестностях Акры. В руины небес я скакал с безнадежно поникшим забралом.
Ведь умерли ангелы, бог стал незрячим в окрестностях Акры. И нет утешенья в
идущих нестройной толпой богомольцах. Разрублен мечом ясный месяц — цветок из
окрестностей Акры. Цветут, как колючки, сухие суставы в заржавленных кольцах.
И я поклонился, смиренно и скорбно, окрестностям Акры. Черна была долгая ночь, и
нахлынули крови потоки. И я стал смеющимся братом, железным архангелом Акры. Но
лишь это имя назвал — и упало мне пламя на щеки.
ТРАПЕЗА
Мы выпили долгую ночь на высоких лесах искушенья, Зубами вспахали порог и
посеяли затемно гнев. Еще нам осталась трава, чтобы спать,—но разбудит нас
мельник: Он ищет живое зерно неторопким своим жерновам.
В цианистом свете небес остальные соломинки — блеклей: Чеканят иную мечту и не
ходят с чужих козырей, А мы, в темноте перепутав беспамятство, память и чудо,—
Мы длимся один только миг и, смеясь, презираем его.
в
!ы канули в воду зеркал в сундуках с фосфорическим светом 'л улице лопнут они на
потребу слепым облакам.
Наденьте пальто и карабкайтесь следом за мною на скатерть!
Ведь спим только стоя среди недопитых бокалов!
Ведь сны посвящаем медлительным тем жерновам!
Париж-кораблик в рюмке стал на якорь.
Я пью с тобой и за тебя так долго,
что почернело сердце, и Париж
плывет на собственной слезе — так долго,
что нас укрыли дальние туманы
от мира, где любое
Ты
— как ветка,
а я на ней качаюсь, словно лист.
СОН И ЕДА
Твоя простыня — это полночь.
И тьма с тобою легла.
Целует виски и колени, велит ожить и уснуть.
Она осязает Слово, желанья и думы твои.
И дремлет, сливаясь с ними,
и тянет душу к себе.
Вычесывает осторожно соль из твоих ресниц, и солью тебя угощает,
и ставит перед тобой
горючий песок мгновений, украденных у тебя. И то, что было в ней розой, тенями и
росой, ты жадными пьешь губами.
ХРУСТАЛЬ
Не на моих губах ищи свои уста, не у дверей — странника и слёзы — не в глазах.
Семью ночами выше поцелуй живет, семью сердцами глубже отпирают дверь, семью
цветами позже шумит родник.
СНЕЖНОЕ ЛОЖЕ
Глаза, не зрящие мира, в мертвящей сети ущелий. Я иду, камень на сердце, я иду.
Лунное зеркало — прямая стена. Вниз. Блеск, запотевший в дыхании. Пятнами кровь.
Туманные души, еще раз нашедшие форму. Десятипалые тени — сцепленье.
Глаза, не зрящие мира,
глаза, в мертвящей сети ущелий,
глаза, глаза:
Снежное ложе для нас обоих, снежное ложе. Кристалл за кристаллом,
во глубине единого часа зарешечены, падаем мы, падаем, и ложимся, и падаем,
и падаем:
мы суть и быль,
мы плоть от плоти ночи.
В пути, в пути.
ИНГЕБОРГ БАХМА
ВЕРЕНИЦА
Угасали глаза любимых Их уводили от нас. И тогда мы сами смотрели Я пустыню
угасших глаз.
Воспаленные наши ресницы Остужает холодный дым Перехватывает дыханье ' Перед
этим Немым, Пустым.
Мы видели мертвые очи И не забудем их. ...Любимые не узнавали Самых любимых
своих.
ИСТИНА
Не три глаза! Пусть истина незрима, Держи ответ, коль перед ней предстал. Она
восстанет из огня и дыма И в пыль сотрет гранитный пьедестал.
Так постепенно прорастает семя, В палящий зной сухой асфальт пробив. Она придет
и оправдает время, Собой твои утраты искупив.
Ей нипочем пустая позолота, Венки из лести, мишура хвальбы. Она пройдет сквозь
крепкие ворота, Переиначит ход твоей судьбы.
И, словно рана, изведет, изгложет, Иссушит, изопьет тебя до дна, И все твои
сомненья уничтожит, Святым своим значением сильна.
Неверный свет реклам. Холодный город. На площадях широких — ни души. В дыму и
гари задохнулся голубь. Остановись! Подумай. Не спеши.
Не сосчитать багровых кровоточин. Они давно горят в твоей груди. Пусть этот мир
обманчив и порочен, Постигни правду, истину найди!
ТЕМНЫЕ РЕЧИ
Как Орфей, я хвалю
Смерть, союзницу древнюю жизни,
И всей земной красоте,
И твоим глазам,
Князьям высокого неба,
Говорю мои темные речи.
Ты помнишь ли грозное утро? Проснулся ты. На ладонь Упала роса. Гвоздика Дремала
на сердце. Но ты Увидел темную реку, Бегущую мимо.
Да, кровь — моя гибкая лира, Молчанье — моя струна. В руке я держу твое сердце.
И знай, что прядь твоя стала Прядью тени ночной, И хлопья зимнего мрака Холодят
твои щеки.
Отныне я не твоя, Мы опустили глаза.
Но я хвалю, как Орфей, Жизнь, союзницу смерти, И мне сквозь закрытые веки Светит
глаз твоих синева.
ТОМАС ГАРДИ
ЧЕРНЫЙ ДРОЗД
По роще мертвой я бродил В морозном полумраке, И солнце зимнее без сил Мерцало,
словно факел. Все жались дома к очагам, Лишь ветер бесприютный, С ветвей срывая
пестрый хлам, Их рвал, как струны лютни.
Был острый лик земли суров Под прелью увяданья, И облака — ее покров, А ветер —
отпеванье. Зародыши во тьме тая, Жизнь замерла в покое. И в безнадежности, как
я, Томилось все живое.
Но вдруг над головой моей Раздался чистый голос, Как будто радость майских дней
Лучами раскололась. Облезлый, старый черный дрозд, От холода весь съежась, Запел
при блеске первых звезд Так звонко, не тревожась.
ону
л
сраженье кя, а" я убял его
это
Война,
НАс^ДствЕННост
И вдруг являюсь снова Из мрака забытья.
Наследие столетий — Цвет глаз, волос, бровей, Я — то, пред чем ничтожно Мерило
наших дней; Я — вечное на свете, Нет для меня смертей.
ПОЭТ
Он хочет жить темно и тихо, Ему противны свет, шумиха, Молва, визиты в знатный
дом И лесть, и клятвы за столом.
Он не нуждается в участье Богатства, красоты и власти И в чувствах тех, кто в
дальний путь Спешит, чтоб на него взглянуть.
Когда же весть до вас дойдет, Что он окончил круг забот, В час сумеречный, час
унылый Скажите над его могилой:
Тебя любили две души
. И день в кладбищенской тиши При свете звезд умрет
спокойно. Так будет честно и достойно.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ПОСЛЕ ПЕРВОЙ ВСТРЕЧИ С НЕЮ
Светило клонится к земле. Смешались явь и сон — Мне вдруг почудился во мгле Души
ответный стон. Последний вечер на земле? Чьим зовом я пленен?
Лег на дорогу свет ночной
И полосы теней.
Родился месяц молодой,—
Услышу от людей.
Для них, как прежде, стороной
Прошел один из дней.
В ЭПОХУ
СОКРУШЕНИЯ НАРОДОВ
Лишь человек за своей бороной
Грузно идет. Конь его полусонный, хромой
Вот-вот упадет.
Только дымок, дымок без огня
Из пырейных груд В небо струится на склоне дня —
А царства прейдут.
Девушка с парнем идут в стороне,
Тихи их речи. Люди забудут скорей о войне,
Чем об этой встрече. 1915
РОЖДЕСТВО 1924 ГОДА
Мир на земле!
— под благовест и звон Поет попов наемных миллион. За тысячу
девятьсот лет молитв Мы получили газ для новых битв.
УОЛТЕР ДЕ Л A MAP
ВСАДНИК
Я слышал, как всадник Съехал с холма, Луна освещала Тускло дома; И шлем
серебрился, И бледен был гость, И лошадь — бела, Как слоновая кость.
СЕРЕБРЯНОЕ
В туфлях серебряных месяц нарядный Ходит и ходит в ночи непроглядной; Чуть он
задержит серебряный взгляд -Сад серебрится и вишни горят, Жмурятся окна от
лунного блеска, И серебрится в лучах занавеска; Пес безмятежно в своей конуре
Спит и не знает, что он в серебре; Луч в голубятне, и снится голубке Сон о
серебряноперьевой шубке; Мышка бежит — в серебре коготки И серебром отливают
зрачки; И, неподвижна в протоке лучистой, Рыба горит чешуей серебристой.
СЛУШАТЕЛИ
Есть тут хоть кто-нибудь?
— Путник спросил
У дверей, освещенных луной;
А рядом, в тиши, у опушки пасся
Конь его вороной.
И птица испуганно с башни взлетела
У Путника над головой,
И вновь он ударил в тяжелые двери:
Да есть тут х...
Закладка в соц.сетях
