Жанр: Стихи
Западноевропейская поэзия XX века
...и, взросшие из вен людских,
Все падают и падают...
А мой, торчащий за ухом, живет
И только побелел слегка от пыли.
БЕССМЕРТНЫЕ
Я их убил, но вновь и вновь Они вставали на пути. Ни днем, ни ночью я не мог От
них ни скрыться, ни уйти.
В бреду рванулся я — и вдруг Их кровь на пальцах ощутил. Но все упрямей и
страшней Они вставали из могил.
Я убивал и убивал, Напившись крови допьяна,— Но поднимались вновь они, Ведь в
шутку гибнет Сатана.
Я думал, Дьявол спит в вине, Считал, что с женщиной он схож. Я Вельзевулом звал
его. Теперь он — мерзостная вошь.
ХЬЮ МАК-ДИАРМИД
С ГОРДОСТЬЮ
Шотландия! Уже давно Желание одно
В душе моей сыновьей:
Воспеть в бессмертном слове Да будет мне дано
Твой трудный путь. Я вправе В неповторимом сплаве Соединить презренье И светлое
прозренье. Так на лице постылой Забывчивой рукою Рисуют с тайным пылом Лицо
совсем другое.
РОБЕРТ ГРЕЙВЗ
ЧЕРТ ДАЕТ СОВЕТЫ ПИСАТЕЛЮ
Пускай читатель рассуждает злобно,
Что, дескать, надо врать правдоподобно,
Его слова — пустая болтовня.
Писатель, лучше слушайся меня.
Во-первых, не усердствуй в описанье
Характеров, страстей и злодеяний:
Чтоб ложь твоя не потрясла основ,
Бери пример с отъявленных лгунов,—
А не лгунишек, врущих что попало,
Об истине не думая нимало.
Надергай отовсюду громких фраз,
Нелепых сцен и пошленьких прикрас,
И пусть без всякой связи меж собою
Скитаются бесцветные герои
И удивляют вздорностью своей
Себя, тебя и остальных людей.
Когда найдешь, что дальше врать нет мочи,
Поставь лирическое многоточье:
Рассказ мой, дескать, кончен, как ни жаль,
К чему еще идея и мораль?
А что концы не сводятся с концами —
Так в жизни тоже так. Судите сами.
ВЕДЬМИН КОТЕЛОК
Внезапно пал туман, окутав местность, И пешеход, взобравшийся на холм, С дороги
сбился — без ориентиров И без тропинки он пытался трижды Спуститься вниз, но
трижды выходил К дымящемуся, словно котелок, Поросшему осокой водоему, Перед
которым был огромный камень. И, выйдя в третий раз на это место, Он понял: это
ж
Ведьмин Котелок
— О нем ему рассказывали раньше,
А вот теперь, благодаря туману, Он ползает вокруг него, как муха.
Замшелые округлые каменья
Скользили вниз, сквозь папоротник мчались
Бурлящие хмельные ручейки —
Он разомкнул порочный круг блужданий
И шел все вниз и вниз, а на пути
Встречались то озера, то болота,
То крепостные стены валунов.
Разбитый при паденье локоть саднил,
Кровь запеклась лепешкой на щеке,
Пот лил ручьями, и в глазах рябило.
В конце концов, как будто пожалев Шального пешехода, перед ним Возник шалаш, и
рядом груды торфа И долгожданные следы колес. По колеям он вышел на дорогу,
Которая вела и вверх и вниз. Туман по-прежнему скрывал окрестность, И пешеход
избрал легчайший путь И зашагал, как прежде, вверх и вниз.
Он шел в тумане, как во сне. Усталость Валила с ног, но ровная дорога Уверенно
вела его куда-то, И он почти бежал, когда из мглы Вдруг выступил дорожный
указатель. Он подбежал к нему и прочитал:
Семнадцать миль...
, а до чего,
неясно — Дожди и солнце превратили в ребус Написанное на дощечке слово. Тогда он
глянул на другую стрелку, Которая указывала вверх. На ней стояло:
Ведьмин
Котелок
— Полмили. Быть не может! А ведь он Карабкался по кручам два часа!
...Какой-то местный весельчак повесил На эту стрелку дохлую змею. Вдали ревел
охрипший бык. Туман По-прежнему окутывал окрестность...
...И тут он рассердился... 90
ВОЛШЕБНАЯ КАРТИНКА
Валялось где-то зеркальце, Нашел мальчишка зеркальце, Мальчишка глянул в
зеркальце
И вдруг как закричит:
Там злой противный карлик, Лохматый грязный карлик, Он
рот разинул, карлик,
И на меня глядит!
Отец мальчишки был моряк, С медалью на груди моряк, Увидел зеркальце моряк
И тоже закричал:
Ура! Да это Нельсон, Не спорьте, это Нельсон, Нет, право, это
Нельсон,
Наш славный адмирал!
Тогда жена увидела, У мужа вдруг увидела, Предмет в руках увидела
И глянула в предмет. Как закричит:
Ты разлюбил, Меня, проклятый, разлюбил, Ты
дрянь такую полюбил,
И вот ее портрет!
Позволь, да это ж Нельсон, Не видишь разве, Нельсон, В матросской форме
Нельсон,
И вот медаль видна
.
Ты лжец!
— жена кричала,
Ты лжешь!
— жена кричала,
Не
лги! — жена кричала.—
Признайся, кто она?
А мимо ехал пастор, На тощей кляче пастор, Услышал, значит, пастор, Что ссорится
народ.
Глядит — стоит мальчишка, Напуганный мальчишка, Дрожит, кричит мальчишка И в
три ручья ревет.
Тут руку поднял пастор, Призвал к молчанью пастор, И спрашивает пастор:
Что здесь произошло?
Мальчишка крикнул:
Карлик, Противный злющий карлик,
Лохматый грязный карлик
Забрался под стекло!
Жена рыдает:
Разлюбил, Отец, меня он разлюбил, Он дрянь такую полюбил,
Смотрите, вот она!
Муж объясняет:
Нельсон, Отец, ведь это Нельсон, Смотрите
сами — Нельсон,
Пускай не врет жена!
Тут пастор глянул в зеркальце, Увидел что-то в зеркальце, А что там было в
зеркальце,
Не понял пастор сам. И он сказал:
Я эту вещь, Необъяснимейшую вещь,
Неизъяснимейшую вещь
Возьму к себе во храм
.
ВИТОЙ ПОЛЕТ
Капустницы полет витой
(Его идиотизм святой)
Не изменить, ведь жизнь пройдет,
Пока поймешь прямой полет.
Однако знать — не значит мочь!
Она витает наугад
К надежде, к богу — и назад.
Стриж — акробат, но даже он
Таланта этого лишен.
МОЕ имя и я
Мне имя присвоил бесстрастный закон —
Я пользуюсь им с тех пор, И правом таким на него облечен, Что славу к нему
приведу на поклон Иль навлеку позор.
Он — Роберт!
— родители поняли вмиг,
Вглядевшись в черты лица, А
Грейвз
— средь фамильных реликвий иных Досталось в
наследство мне от родных Со стороны отца.
Ты Роберт Грейвз,— повторял мне отец,—
(Как пишется — не забудь!), Ведь имя — поступков твоих образец, И с каждым —
честный он или подлец — Безукоризнен будь
.
Хотя мое Я незаконно со мной,
Готовое мне служить, Какой мне его закрепить ценой? Ведь ясно, что Я сгнию под
землей,
А Роберту Грейвзу жить.
Отвергнуть его я никак не могу,
Я с ним, как двойник, возник.
Как личность, я звуков набор берегу,
И кажется, держит меня в долгу
Запись метрических книг.
Имя спешу я направить вперед,
Как моего посла,
Который мне кров надежный найдет, Который и хлеб добудет и мед
Для моего стола.
И все же, поймите, я вовсе не он
Ни плотью моей, ни умом,
Ведь имя не знает, кто им наречен...
В мире людей я гадать обречен И о себе и о нем.
УТРАЧЕННАЯ ЛЮБОВЬ
От горя стал всевидящ он И тайне роста причащен Травы и листьев; между делом
Глядит на мир сквозь монолит Иль наблюдает, как летит Душа, расставшаяся с
телом. Ты не сказал — уж слышит он, К нему — всех звуков вереницы. Другим
невнятный, писк мокрицы В его ушах рождает звон. Поверите ль, он даже слышит,
Как травы пьют, личинки дышат, Как моль, зубами скрежеща, Сверлит материю плаща,
Как муравьи, стеная тяжко, В гигантской движутся упряжке; Скрипят их жилы,
каплет пот; Он слышит, как паук прядет, Как в этой прянее мухи тонут, Бормочут,
стонут... Стал острым слух его и взор. Он бог. А может быть, он вор В бессонном,
суетном стремленье Вернуть любовь хоть на мгновенье...
ПРОМЕТЕИ
К постели прикован я был своей, Всю ночь я бессильно метался в ней. Напрасный
опять настает рассвет, И гриф на холме лучами согрет.
Я вновь, подобно титанам, влюблен, К вечерней звезде иду на поклон, Но эта
костлявая птица опять Желает прочность любви испытать.
Ты, ревность, клюв орошая в крови, Свежую печень по-прежнему рви. Не улетай,
хоть истерзан я весь, Коль та, что ко мне привлекла тебя,— здесь.
ХУАНУ В ДЕНЬ ЗИМНЕГО СОЛНЦЕСТОЯНИЯ
Есть повесть, и единственная повесть,
Чтоб ты другим поведал,
Ученый бард или младенец чудный;
Лишь ей должны служить и стих и стиль,
Те, что блестят порой
В простых повествованьях, заблудившись.
Опишешь ли все месяцы деревьев,
Диковинных зверей,
Птиц, что вещают волю Триединой?
Иль Зодиак, что медленно кружится
Под Северным Венцом,
Тюрьмой всех истинных царей-героев?
Вода, ковчег и женщина, и вновь
Вода, ковчег, богиня:
Царь-жертва вновь свершает, не колеблясь,
Круг предназначенной ему судьбы,
Двенадцать витязей призвав следить
Свой звездный взлет и звездное паденье.
Расскажешь ли о Деве среброликой,
К чьим бедрам рыбы льнут?
В левой руке богини — ветвь айвы,
Пальчиком правой манит, улыбаясь.
Как может царь спастись?
По-царски за любовь он платит жизнью.
Или о хаосе, родившем змея,
В чьих кольцах — океан,
В чью пасть герой, меч обнажая, прыгнет
И в черных водах, в чаще тростника,
Бьется три дня, три ночи,
И воды изрыгнут его на берег?
Падает снег, ухает ветер в трубах,
А в бузине — сова,
Страх, сердце сжав, ждет чаши круговой,
Скорби, как искры, вверх летят, и стонет
Рождественский огонь:
Есть повесть, и единственная повесть.
Представь богиню милостивой, мягкой,
Но не забудь цветы,
Что в октябре топтал свирепый вепрь.
Белым, как пена, лбом она манила,
Глаз голубым безумьем,
Но все сбылось, что ею обещалось.
БЕЛАЯ БОГИНЯ
Ее оскорбляют хитрец и святой, Когда середине верны золотой. Но мы, неразумные,
ищем ее В далеких краях, где жилище ее. Как эхо мы ищем ее, как мираж — Превыше
всего этот замысел наш.
Мы ищем достоинство в том, чтоб уйти, Чтоб выгода догм нас не сбила с пути.
Проходим мы там, где вулканы и льды, И там, где ее исчезают следы, Мы грезим,
придя к неприступной скале, О белом ее прокаженном челе, Глазах голубых и
вишневых губах, Медовых — до бедер — ее волосах.
Броженье весны в неокрепшем ростке Она завершит, словно мать, в лепестке. Ей
птицы поют о весенней поре. Но даже в суровом седом ноябре Мы жаждем увидеть
среди темноты Живое свеченье ее наготы. Жестокость забыта, коварство не в счет,
Не знаем, где молния жизнь пресечет.
ДИКИЙ ЦИКЛАМЕН
Спросила тихо: — Чем тебе помочь? — Я дал ей лист бумаги: — Нарисуй цветок!
И, закусив губу, она склонилась —
О, этот смуглый лоб! — над белою бумагой
И мне нарисовала дикий цикламен, Майоркский, наш (сейчас еще зима), Чрезмерно
пышный,— и с улыбкой Пустила мне по воздуху рисунок:
— Не получилось! — Я же ощутил,
Что комнату заполнил запах цикламена.
Она ушла. Я спохватился вдруг,
Что я хочу ее улыбкой улыбнуться
И, как она, сверкнуть глазами... тщетно!
Тут я забылся: у меня был жар,
И врач ее впускал на пять минут.
РУБИН И АМЕТИСТ
Их две: одна добрее хлеба,
Верна упрямцу-мужу,
Другая мирры благовонней, Верна одной себе.
Их две: одна добрее хлеба
И не нарушит клятвы,
Другая мирры благовонней И клятвы не дает.
Одна так простодушно носит
Рубин воды редчайшей,
Что люди на него не смотрят, Сочтя его стекляшкой.
Их две: одна добрее хлеба,
Всех благородней в городе, Другая мирры благовонней
И презирает почести.
Ей грудь украсил аметист, И в нем такая даль,
Что можно там бродпть часами — Бродить и заблудиться.
Вокруг чела ее круги
Описывает ласточка:
И это женственности нпмб,
Сокрытый от мужчин.
Их две: одна добрее хлеба
И выдержит все бури,
Другая мирры благовонней, Все бури в ней самой.
БЕАТРИЧЕ И ДАНТЕ
Он, сумрачный поэт, в нее влюбился, Она, совсем дитя, в любовь влюбилась И стала
светом всей судьбы поэта.
Дитя, она невинно лепетала — Ей душу не смущали подозренья. Но женщина жестоко
оскорбилась,
Что из ее любви своей любовью Поэт без спроса создал целый мир — К своей
бессмертной славе.
ТРАДИЦИОНАЛИСТ
Уважай упрямую непобедимость Того, кто верен традициям,— Его руки спокойны, но
он Готов их сжать в кулаки, Чтобы дать отпор негодяю, И готов карабкаться в горы
Иль шагать хоть неделю к морю.
А если за ним шли чудеса —
Как и за тобой,— они были Лишь поблажками возраста тем из мужчин, Какие и в наше
время способны любить Настоящих женщин — таких, как ты.
СЕСИЛ ДЭЙ-Л ЬЮИС
БЫЛОЕ НЕ ВОССТАНЕТ, СЛОВНО ФЕНИКС
Былое не восстанет, словно феникс. С трехбашенных небес уже не хлынет Дождь
золотой, отколдовал закат, В тени деревьев усыплявший боль.
Но радость возвратится: по зарубкам Отыщет путь обратный. Вспыхнет свет. В
знакомых жестах изольется пыл, И ты во всем познаешь полноту.
Тогда-то, знай, любимая, конец Беспечной пляске жаворонка в небе. Волной тепла
закончится весна, И окоем отяжелеет хмурый.
Ты наливайся миротворной силой И молча вместе с тучами расти. Все вызрело —
колосья и плоды. Пришла пора — и ты затяжелела.
ВЫ, КТО АНГЛИЮ ЛЮБИТ
Вы, кто Англию любит и не глух к ее музыке —
К медленному, умиротворенному шествию облаков,
К ясным ариям света, трепещущим над холмами ее
В сопровождении мирных аккордов лета;
К контрапункту листвы в резвом западном ветре,
К восхитительному аллегро цветов и реки
И к ударам меди из леса в декабрьской коде:
Слушайте! Слышите, как ворвалась и окрепла новая тема?
Вы, кто мчится в тандеме и в одиночку
По широким шоссе под апрельским солнцем
Или грустит над озерами, в которых лесистые склоны
Отражаются пламенем листьев — ваших надежд листопадом;
Бродяги и велосипедисты, неуемные экскурсанты,
Беженцы из богом проклятых дыр и нищих селений —
Знаю, вы ищете новую землю, вам нужен спаситель,
Чтоб утвердилось долгое братство и честь возродилась.
Вы, кто любпт покой и домашний уют и счастлив уж тем, Что птиц наблюдает, и
может в крикет играть, И может за всех беззаботно платить у буфетной стойки,— Вы
тоже бредете мимо покинутых мельниц и ветхих сараев, Клейменных отчаяньем. Вы, с
сердцами на мертвой точке,— Ваш убыток тем больше, чем глубже сознанье
беспомощности. Мы вам откроем секрет, добавим чуточку тоника: Подчинитесь
грядущему ангелу, лекарю нового типа.
Но прежде всего вы, доведенные до крайности, жертвы
Безжалостной супермашины, говорящие
хватит
,—
В креслах ли вы развалясь, себя, бессильных, осмеиваете,
Бережетесь ли голода, банд и шпионов,
Сшш копя, негодование сдерживая,—
Вам больше не нужно драться вслепую, враг перед вами.
В означенный час вы будете в первых рядах,
Вы, фонарщики силы, сварщики нового мира.
КЕМ ВЫ, ПОЭТЫ ВОЙНЫ?
Они прибрали к своим рукам Рынок, церковь и правосудье, И подобрались к нашим
стихам: Пойте свободу, сыны словоблудья!
Логику эпохи надо учесть — Для вечных строк не найдется темы. И с грезами
простились всё мы, Чтоб хуже не было, чем есть.
КЛЕН И СУМАХ
Клен и сумах вдвоем над осенью парят, Взгляни: их письмена так ярко заалели,— За
эти изжелта-багровые недели Из всех закатов ткут они земле наряд. Вам, листья,
кровь дана от целой жизни года. Какой с востока плыл фламинговый восход! Какой
закат стекал по кронам целый год, Чтоб в славу хрупкую одела вас прпрода.
И человек, как лист, однажды упадет, Снаружи пепельный, внутри кровоточащий.
Осенний отсвет многоцветной чащи Немыслим в тупике, где он конец найдет. О,
первозданный свет и небосклон в огне, За всех, кто обречен, кричите вы во мне.
ВСЕ УШЛО
Вот море высохло. И бедность обнажилась: Песок, и якорь ржавый, и стекло;
Осадок прежних дней, когда светло Пробиться радость сквозь сорняк решилась.
А море, слепо, словно свет жестокий, Прощало мне прозренье. Сорняки — Мои
мгновенья, ум — солончаки, Бесплоден плоти голос одинокий.
И время высохло, и призрачны приливы, Ловлю натужно воздуха глоток... Молю,
чтобы вернулось море вспять, Опять пусть будет добродетель лжива.
Нахлынь на мой иссушенный песок,
Чтоб жизнь иль смерть мне, как свободу, дать!
ЛУИС МАК-НИС
ВОЛЫНКА
Ни к чему нам карусели, ослики и ряженые,
Лучше дайте нам
роллс-ройс
и ход к замочной скважине.
У них трико из крепдешина, туфли из кожи питона,
На полу тигровая шкура, на стене голова бизона.
Джон Макдональд мертвеца запихнул под стол ногою, А когда тот стал оживать,
добил его кочергою, Продал глаза его как сувениры, кровь разлил в бутыли И выдал
за виски, а кости себе оставил на гантели.
Ни к чему Гурджиев-йога, ни к чему Блаватская, Лучше дайте юбку в таксо и
растущую акцию.
Энн Макдугал пошла доить и по дороге увязла, Прочухалась под граммофонные звуки
старого венского вальса. Ни к чему девичья гордость и бесплатные школы, Лучше
дайте шины
Данлого и — черт латай проколы!
Лорд О'Фелпс орал на праздник, что он трезвей всех в мире, А как начал считать
свои ноги, насчитал четыре. Миссис Кармайкл после родов объявила банкротство:
Хватит шестерых, устала от перепроизводства
.
Ни к чему политиканство, ни к чему газеты, Лучше дайте маме пособье, а детишкам
конфеты.
Вилли Меррей о банкноту порезался до крови
И замотал пораненный палец шкурой эйршпрской коровы.
Братец его преуспел в путину; что касается братца,
Так он улов свой выбросил в море, а сам пошел побираться.
Ни к чему Селедка-Юнион
, ни к чему Писание,
Лучше дайте пачку окурков, а то у нас руки не заняты.
Ни к чему нам стадионы, кино и прочие фокусы,
Ни к чему нам койки в деревне и глянцевитые фикусы.
Ни к чему обещанья партий, предвыборные песенки,
Лучше просиживать дома штаны и вешать шляпу на пенсию.
Все ни к чему, моя малышка, все ни к чему, мой светик,
Каждый день набиваешь мозоли, а деньги уносит ветер.
Барометр падает час от часу, падает год от году,
Поди разбей, проклятый барометр — не исправишь погоду.
ВОСКРЕСНОЕ УТРО
Вдруг с городского шоссе наплывает стайка нестройных нот, Звуки, вильнув
хвостами, как рыбки, уплывают за поворот, И сердце твое забьется и скажет: За
руль!
Мелькают столбы, И стелется воскресное утро ярмаркою судьбы. Сочти этот
день самоцелью и это Теперь назубок разучи, В музыку облачись и до Хйндхема,
словно пуля, домчи,
Режь виражи, отрывая колеса и обгоняя ветра,
Пока не поймаешь за краешек платья запыхавшееся Вчера,
Пока не вылущишь из Недели этот день, этот свет,
Похожий на небольшую вечность, на закованный в рифмы сонет.
Но что там стонет? Церковь отверзла восемь колоколов: Устами смерти они
неустанно тебе говорят без слов О том, что ни музыка, ни движенье тебе уйти не
дают От будней, которые мало-помалу убивают тебя — и убьют.
УИСТЕН ХЬЮ ОДЕ И
* ХВАЛА ИЗВЕСТНЯКУ
Переменчивых нас постоянная ностальгия
Возвращает к известняку, ибо этот камень Растворяется в море. Вот они, круглые
склоны
С надземным запахом тмина, с подземной системой Пещер и потоков; прислушайся,
как повсюду
Кудахчут ручьи — и каждый свое озерко Наполняет для рыб и свой овраг прорезает
На радость ящеркам и мотылькам; вглядись В страну небольших расстояний и четких
примет:
Ведь это же Мать-Земля — да и где еще может Ее непослушный сын под солнцем на
камне
Разлечься и знать, что его за грехи не разлюбят, Ибо в этих грехах — половина
его обаянья?
От крошащейся кромки до церковки на вершине, От стоячей лужи до шумного
водопада,
От голой поляны до чинного виноградника — Один простодушный шаг, он по силам
ребенку,
Который ласкается, кается или буянит, Чтоб обратить на себя внимание старших.
Теперь взгляни на парней — как по двое, по трое Они направляются в горы, порой
рука об руку,
Но никогда, слава богу, не по-солдатски в ногу; Как в полдень в тени на площади
яростно спорят,
Хотя ничего неожиданного друг другу Не могут сказать — как не могут себе
представить
Божество, чей гнев упирается в принцип И не смягчается ловкою поговоркой
Или доброй балладой: они привыкли считать,
Что камень податлив, и не шарахались в страхе
Перед вулканом, чью злобу не укротишь; Счастливые уроженцы долин, где до цели
Легко дотянуться или дойти пешком, Никогда они не видали бескрайней пустыни
Сквозь сетку самума и никогда не встречали Ядовитых растений и насекомых в
джунглях —
Да и что у нас может быть общего с этой жутью! Другое дело сбившийся с толку
парень,
Который сбывает фальшивые бриллианты, Стал сутенером или пропил прекрасный тенор
—
Такое может случиться с каждым из нас, Кроме
амых лучших и худших...
Не от того ли
Лучших и худших влечет неумеренный климат, Где красота не лежит на поверхности,
свет сокровенней,
А смысл жизни серьезней, чем пьяный пикник. Придите! — кричит гранит.— Как
уклончив ваш юмор, Как редок ваш поцелуй и как непременна гибель!
(Кандидаты в
святые тихонько уходят.) Придите! —
Мурлыкают глина и галька.— На наших равнинах Простор для армий, а реки ждут
обузданья,
И рабы возведут вам величественные гробницы; Податливо человечество, как
податлива почва,
И планета и люди нуждаются в переустройстве
. (Кандидаты в Цезари громко хлопают
дверью.)
Но самых отчаянных увлекал за собою Древний холодный свободный зов океана: Я —
одиночество, и ничего не требую И ничего не сулю вам, кроме свободы;
Нет любви, есть только вражда и грусть
. Голоса говорили правду, мой милый,
правду;
Этот край только кажется нашим прекрасным домом, И покой его — не затишье
Истории в точке,
Где все разрешилось однажды и навсегда. Он — глухая провинция, связанная
тоннелем
С большим деловитым миром и робко прелестная — И это всё? Не совсем: каков бы он
ни был,
Он соблюдает свой долг перед внешним миром, Под сомнение ставя права Великих
Столиц
И личную славу. Поэт, хвалимый за честность, Ибо привык называть солнце солнцем,
А ум свой Загадкой, здесь в своей тарелке:
Массивные статуи не принимают его
Антимифологпческий миф; озорные мальчишки Под черепичными переходами замка
Осаждают ученого сотней житейских вопросов И соображений и этим корят за
пристрастье
К отвлеченным аспектам Природы; я тоже слыхал Такие упреки — за что и
сколько, ты знаешь.
Не терять ни минуты, не отставать от ближних, И ни в коем случае не походить на
животных,
Которые лишь повторяют себя, ни на камень И воду, о которых заранее все
известно —
Вот суть Англиканской Обедни; она утешает Музыкой (музыку можно слушать где
хочешь),
Но нет в ней пищи для зренья и обонянья. Если мы видим в смерти конечную
данность,
Значит, мы молимся так, как надо; но если Грехи отпустятся и мертвецы
восстанут,
То преображение праха в живую радость Невинных атлетов и многоруких фонтанов
Заставляет подумать подальше: блаженным будет Безразлично, с какой колокольни
на них посмотрят,
Ибо им утаивать нечего. Мой дорогой, Не мне рассуждать, кто прав и что будет
потом.
Но когда я пытаюсь представить любовь без изъяна Или жизнь после смерти, я слышу
одно струенье
Подземных потоков и вижу один известняк.
В МУЗЕЕ ИЗЯЩНЫХ ИСКУССТВ
На страданья у них был наметанный глаз.
Старые мастера! Как учтиво они замечали,
Где у человека болит, как это отзывается в нас,
Когда кто-то ест, отворяет окно или бродит в печали,
Как рядом со старцами, которые почтительно ждут
Божественного рождения, всегда есть дети,
Которые ничего не ждут, а строгают коньками пруд
У самой опушки,—
художники эти
Знали — страшные муки идут своим чередом В каком-нибудь закоулке, а рядом Собакп
ведут свою собачью жизнь, повсюду содом, А лошадь истязателя спокойно трется о
дерево задом.
В
Икаре
Брейгеля, в гибельный миг,
Все равнодушны, пахарь — словно незрячий:
Наверно, он слышал всплеск и отчаянный крик,
Но для него это не было смертельною неудачей,—
Под солнцем белели ноги, уходя в зеленое лоно
Воды, а легкий корабль, с которого не могли
Не видеть, как мальчик падает с небосклона,
Был занят плаваньем, все дальше уплывал от земли.
РОМАНИСТ
Затянутых в талант, как в вицмундиры, Поэтов по ранжиру ставим мы; Одни корпят,
заброшенны и сиры, Другие вдруг напьются сулемы,
А третьи мчат, как лихачи-гусары. Ну а тебе бороться предстоит С правдивостью
и со свободой дара, Чтоб обрести для нас привычный вид.
Во имя этого придется скуку Впитать тебе, и суше стать стократ, Лжеправедности
изучить науку,
Воспеть разврат, когда того хотят, И мучаться, как от сердечной боли, За
выпавшие нам свинячьи роли.
ПАМЯТИ ЙЕЙТСА (Скончался в январе 1939 года)
Он исчез в тусклой стуже:
Оцепенели реки, опустели аэропорты,
Снег исказил статуи,
Ргутъ падала во рту блекнувшего дня.
О, вся метеорология согласна —
День этой смерти был тусклым холодным днем.
Далеко от его умиранья
Волки продолжали бегать по лесам.
Сельскую речку не обольстили тонные парапеты.
Глаголы траура
Не пустили в строки смерть.
А для него был последний полдень самого себя,
Полдень санитарок и шепотов;
Окраины тела взбунтовались,
Перекрестки разума пустовали,
Предместья обезголосило молчанье,
Родники чувств иссякли;
Он воплотился в своих почитателей.
И вот, разбросанный по сотням городов,
Он без остатка отдан незнакомым чувствам,
Дабы обрести счастье в иных лесах
И расплачиваться по законам чужой совести.
Слова умершего
Пресуществляются в живущем.
Но в значительном и галдящем завтра,
Где рычит биржевик,
А бедняк притерпелся к бедности,
И в одиночке своего
я
всякий почти убежден
В собственной свободе,
Несколько тысяч не забудут этот день,
Как не забываешь день, в который совершил необычное.
О, вся метеорология согласна —
День этой смерти был тусклым холодным днем.
Ты глупым был, как все; всё пережил твой дар
Тщету богатых женщин, тебя, твое старенье,
Тебя до стихотворства довела безумная Ирландия.
Сейчас в Ирландии бред и погода те же —
Поэзия ничто не изменяет, поэзия живет
В долинах слов своих; практические люди
Ею не озабочены; течет на юг, чиста,
Она от ранчо одиночеств и печалей
До стылых городов, где веруем и умираем мы, и выживает
Сама — событье и сама — уста.
Ill
Отворяй врата, погост,— Вильям Йейтс — почетный гость! Бесстиховно в твой приют
Лег Ирландии сосуд.
Время, коему претит Смелых и невинных вид, Краткий положив предел Совершенству
в мире тел,
Речь боготворя, простит Тех лишь, в ком себя же длит; Трус ли, гордый ли — у
ног Полагает им венок.
Время, коим был взращен Редьярд Киплинг и прощен — И Клоделю все пр
...Закладка в соц.сетях
