Жанр: Стихи
Западноевропейская поэзия XX века
...ь темной
грозой в лаве молний когда не молчат голоса выплескиваясь ураганом огня
ведь это в липкой крови голова федерико
пусть слова карамелью
сладко истают
есть боль иная та что горит
на ослепшем лице и скрюченных пальцах
есть боль иная боль пролитой крови
крови беспамятства
и оставленности
ХУГО КЛАУС
ПАНОРАМА
О доброта и радость и мечтанья украдкой я развесил вас полотна и неводы
посохните на солнце а рядом будут рыбы будут краски
Крик роженицы и сигнал в тумане нагрели дождь дома под теплым душем не зябко
почкам в парковой аллее
Но мертвенный рыбак у парапета соломинку свою не отпускает та тянет вниз
Тропические пригороды вянут
и девушки стыдясь своих открытий
захлопывают окна
И фонари подмигивают гнусно
глухою ночью
жучкам грызущим камень и железо
Разведчик Ноя выживет на юге а ты в моих руках окаменеешь
ЗВЕРЕК
Он убежал он спасся там пожар а тут рассвет на лапках золотится и солнце
заплетает семь косиц
Живехонек он юркий светлоглазый
а большего не надобно ему
но в полночь вновь туда на смерть и долго
Ждать зарева охотничьего рога так смело так безропотно никто другой не любит
жизни
ПОЛЫНЬ
Полынь воспоминаний ранним утром в Мондклеме
Бойницы башни рвы
посев камней и пахари в могилах
разбойники бароны крикуны
а ветер воет в рог пустых столетий
и в шлеме с гребнем ждет войны петух
Ступи сюда и маятник сверкнет порежет пальцы и броню груди
и будет жить в ней живо жить лениво
пока слова соломой не сгорят и поле перед замком и воскреснув
из пламени утопленники-дни не запоют одышливую песню
ГЕРМАНИЯ
ГЕРХАРТ ГАУПТМАН
НОЧНОЙ ПОЕЗД
Трясется, несется, летит состав,
Сквозь лунную полночь мчится.
Семь пассажиров храпят, устав.
Мне одному не спится.
То гаснет лампа, то вновь мигнет,
А вагон то качнет, то толкнет, то тряхнет,
И в торжественно-мерном круженье
Проплывают призраки за окном.
И при свете мигающей лампы в нем
Возникает мое отраженье.
Поезд летит все быстрей, быстрей
Мимо рвов и крутых косогоров,
Мимо чащ, мимо рощ, мимо пустырей,
Мимо стен летит и заборов.
Между тем сгущается мгла вокруг,
И горячие слезы из глаз моих вдруг
Бегут, лицо заливая.
Сердце дикой охвачено колотьбой,
И уже не властен я над собой,
В сладкой прихоти изнывая.
Рвануться бы в лунную ночь, туда,
В сгустившийся сумрак синий,
За телеграфные провода
Вдоль косо бегущих линий.
6
И опять открывается передо мной
Озаренная точно такой же луной
Ночь, блаженней которой нет в мире.
Я, как в сон, погружаюсь в нее, и вот
Снова эльфы ведут близ пруда хоровод,
Им эльф играет на лире.
Да, помнится, эльф так волшебно играл,
Что трава шелестеть не смела.
Ручеек возле мельницы замирал:
От восторга вода немела.
И сверкали слезинки чистейших рос
На глазенках ландышей, диких роз,
А в долине, помню, в долине
Внимали этой игре певцы,
Сладкозвучных, нежнейших мелодий творцы,
Кой-чему научившись отныне.
Но все дальше уносится поезд стальной,
Сон мой дивный обдавши чадом.
Прорезает гору он, как шальной,
Пролетает над водопадом.
В лихорадке — планета. Клокочет шквал.
Что за демон меня в своих лапах сжал
И несет в беспредельные дали,
Не давая остаться мне при луне,
Здесь, с самим собою наедине,
И чтоб звезды друг другу мигали?..
Исчезает виденье в дыму, в чаду.
А внизу подо мной все грохочет,
Громыхает, беснуется, как в аду,
Все ревет и смолкнуть не хочет.
То кряхтенье, то стон оглашают ночь.
Будто весь этот поезд по рельсам волочь
Привелось циклопам громадным,
И они, надрываясь, взывают к нам
Своим голосом, гулким, подобным громам,
Умоляющим и беспощадным:
Сквозь душистую ночь вас несем мы сейчас,
В изможденье хрипя и стеная.
Мы дома золотые воздвигли для вас,
Словно коршуны, крова не зная.
Мы ткем для вас платья, мы хлеб вам печем,
Вы нам платите смертью, нуждою, бичом.
Но мы сломаем оковы!
Мы добро, что вы взяли, объявим своим.
Нас измучила жажда: мы крови хотим!
Мы к отмщенью, к отмщенью готовы!
Мы грубый, безжалостный, грозный народ,
И помыслы наши кровавы.
Но сбросьте с нас бремя скорбей и невзгод,
На жизнь и на смерь дайте право!
О, если, свой каторжный меряя путь,
Мы сможем хоть раз всею грудью вздохнуть,
То песня громовая грянет:
На песенки эльфов мотив не похож,
Он мрачен, он яростью дышит, и все ж
Он гимном столетия станет!..
Ты хочешь постичь эту песню, пиит?
Забудь же о чахлой свирели!
Услышь, как машина победно гремит,
Как рельсы стальные запели!
Взвиваются искры — гудят провода,
Дымят пароходы — клокочет вода!
Но, полн состраданья святого,
Ты чуткое ухо свое склони
К стенаньям и воплям людским, чтоб они
В стихах твоих ожили снова!..
Трясется, несется, летит состав,
Сквозь лунную полночь мчится.
Семь пассажиров храпят, устав,
Мне одному не спится.
То гаснет лампа, то вновь мигнет,
А вагон то качнет, то толкнет, то тряхнет,
Грохот невероятен.
Но, слух обретя и волшебно прозрев,
Отчетливо слышу тот зов, тот напев,
Он в хаосе звуков мне внятен.
Вот стихает слегка, вот нахлынет опять,
Словно вырвавшись прямо из бездны,
Чтобы свирепствовать и бушевать,
Неистовый грохот железный.
Он все заполняет собой, а затем
Смолкает и вдруг исчезает совсем,
Будя и желанье и волю —
Напевом, рожденным небесной весной.
На высях житейских, средь жизни земной
Всем сердцем насытиться вволю!
ТЕРЦИНЫ
Германия, великая страна, Зловонной уподобилась трясине, Где все, чем в мире
славилась она,
Бесславно гибнет в липкой смрадной тине,— Плодильня трупных мух, гнойник земной,
Для палачей Эдемом ставший ныне!
Свой клюв стервятник притупил жратвой, Не зная страха, входят в храм гиены И
нагло пожирают хлеб святой,
И гадят на пол, мочатся на стены, И тигр мурлычет, кровью пресыщен, И лишь глаза
горят огнем геенны.
Ему готовят европейский трон.
Пред ним рагу из падали. Он смрадом
И зрелищем гниенья упоен.
И, осмелев, шакалы бродят рядом.
И чьи-то кости в темноте хрустят.
И шепчет мир, ища смятенным взглядом:
Где зверь? Кого он жрет?
Мой скорбный брат! Пройди с поникшим от печали
взором. Пройди скорей и не гляди назад,
На гноище, смердящее позором! 15 ноября 1942 г.
Приди и властвуй, Новый год от дня рождения Христова, во имя счастья всеземного
сплотив наш человечий род!
Твой путь снегами занесен, но за невидимой чертою ты лучезарно осенен господней
милостью святою.
Полвека и пять лет пройдет, и год двухтысячный займется, и новым чудом
превзойдет, что чудом исстари зовется.
Вот белые кружатся мухи, чтоб молча на землю упасть. То — силы зла, то — смерти
духи, над всеми их немая власть!
Но только ты, новорожденный, ты, самый первый день в году, от злобных чар
освобожденный, любую сокрушишь беду
и, вызов бросивши испугу, шагнешь отважно в божий свет, где жизнь и смерть нужны
друг другу и зря дрожать — резона нет!
Итак, вперед, о Новый год, надеждой сладостной всесилен: в священной битве
рухнет гнет, грядущий урожай обилен!
Чем беспощадней приговор, тем жить отрадней убежденьем, что славой сменится
позор, паденье в бездну — восхожденьем.
И дни, выстраиваясь в ряд, смыкаясь с дальним новогодьем, среди зимы весну таят
и летним дышат плодородьем.
Вино осеннее бурлит... Движенье дней угодно богу... И все зовет, и все велит:
Вперед! Вперед! Вперед! В дорогу!.
А гнетендорф, I января 1945 г.
РИКАРДА ГУХ
ТОСКА
Чтобы ты был со мной, Расплачусь всем на свете • Самой горькой ценой — За
мгновения эти.
Так высокий зенит Птиц измученных манит, Берег, словно магнит, Волны дальние
тянет.
Так в чужой стороне Будет снова и снова Видеть путник во сне Крышу дома родного.
Бывает, что печаль с тобой не расстается. Она тебя иссушит, истомит. И навсегда
с твоей душой срастется. Весь мир затмит.
Все будто позади. Отраду день пророчит.
И кажется, беда не так горька.
Но нет. Она тебя повсюду жжет и точит.
Исподтишка.
Придет весна, полна тепла и света. Не выкорчевать боль, не излечить. И вечно
будет в сердце рана эта Кровоточить.
ВОЕННАЯ ЗИМА
Подумать о весне. Не вскользь, не мимоходом. Когда вокруг беснуется зима.
Заблещет снова золотистым медом Листвы кайма.
Кругом дрожит земля. Повсюду мрак и стоны. Давай же помечтаем у огня, Как желтым
цветом вспыхнут анемоны, Собою черный лес заполоня.
В луга вцепился снег, и леденеет вечер. Но отчего средь холода и тьмы Так
сладостно пахнул весенний ветер Среди зимы?
Проснутся в чащах звери. Оживет поляна. Голубизною небо заблестит. И жаворонок
весело и рьяно День возвестит.
Мы только безутешный плач слыхали — Не шум листвы, не тихий шорох трав — Вопль
матерей, что сыновей теряли, Все с ними потеряв.
Так есть ли бог там далеко за небосводом? Когда кругом зола и дым глаза застлал?
Подумать о весне. Не вскользь, не мимоходом. И помечтать, чтоб мир скорей
настал.
ФРАНК ВЕДЕКИНД
БРИГИТТА Б.
Бригитта Б. была невинна, Нежна, застенчива, мила И продавщицей магазина В
прекрасном Бадене была.
Хозяйка девушку любила, Хоть нрав мадам и крут и строг, А муж хозяйки —
заправила В центральном ведомстве дорог.
Но вот невинную голубку К себе хозяйка позвала, Чтоб та какую-то покупку В дом
баронессы отвезла.
Т
Лишь вышла за город Бригитта, Как некий тип — навстречу ей:
Моя душа тобой
разбита, Я погибаю, будь моей!
Из состраданья к прохиндею Бригитта отдалась ему. Он все, что надо, сделал с
нею, Схватил товар и — шасть — во тьму!
Про этот случай без утайки Бригитта, плача и казнясь, Поведала своей хозяйке. Та
к ней с участьем отнеслась,
Внимала не без интереса. Но вдруг поняв: пропал турнюр, Что заказала баронесса,
Вскипела:
Это — чересчур!
Бригитта умереть готова, Всю боль вложив в свой горький всхлип... Но ту же ночь
с Бригиттой снова Провел в постели тот же тип...
Когда же в троицу, на праздник, Все укатили на пикник, Тот расторопный
безобразник К Бригитте с вечера проник.
Он осмотрел не без вниманья Дом — от столов до сундуков, Сказал Бригитте:
До
свиданья!
, Очистил сейф и — был таков!
Что это?! Связь с преступной шайкой? А может, поворот в судьбе?.. Но, чтоб не
встретиться с хозяйкой, Сбежала прочь Бригитта Б.
Позавчера ее поймали. Дурная кончилась игра, Почти забавная вначале... Любовник
схвачен был вчера.
ТЕТКОУБИЙЦА
Я тетку свою угробил. Моя тетка была стара. В секретерах и гардеробе Прокопался
я до утра.
Монеты падали градом, Золотишко пело, маня. А тетка сопела рядом — Ей было не до
меня.
Я подумал: это не дело,
Что тетка еще живет.
И чтоб она не сопела,
Я ей ножик воткнул в живот.
Было тело нести труднее, Хоть улов мой и не был мал. Я тело схватил за шею И
бросил его в подвал.
Я убил ее. Но поймите: Ведь жизни не было в ней. О судьи, прошу, не губите
Молодости моей!
СТЕФАН ГЕОРГЕ
Парк называют мертвым, но взгляни: Синеют небеса вдали светлее. Как в эти
неожиданные дни Пруды блестят и пестрые аллеи!
Возьми седины мягкие берез И желтизны глубокой. Сколько роз! И поздним розам
время отцвести. Поторопись венок себе сплести!
Последних наших астр не забывай. Багрянцем диких лоз на этой тризне, Останками
зеленой летней жизни Осенние черты перевивай.
Искать ее мне память поручила Среди ветвей, покинутых листвою. Безмолвно покачал
я головою. В стране лучей любовь моя почила.
Явись она, как летом, в жаркой сини, Когда Эротам весело резвиться И робкая
решалась мне явиться,— Я был бы счастлив ей поверить ныне.
Перебродить пора бы винограду, Но поздних злаков я не пожалею, И полными
горстями перед нею Я расточу последнюю отраду.
Благословенна ты в своем уделе. Утихло сердце, боль превозмогая, Покуда ждал
тебя я, дорогая, Когда в смертельном блеске шли недели.
В объятьях наших праздник нашей встречи, Как будто бы Далекая со мною, И я
постигну тайны нежной речи, За солнцем следуя хвалой земною.
СЛОВО
Нашел я клад бесценных грез, До рубежей родных довез,
И Норна в глубине времен Искала для него имен,
Чтобы своим вручить я мог Неувядаемый цветок.
Домой вернуться был я рад. Богат и нежен дивный клад.
Седая Норна шепчет мне: Имен достойных нет на дне.
Разжал я руки, как больной, Лишился клада край родной.
И вот печальный мой завет: Все тщетно там, где слова нет.
Я на окне, храня от зимней стыни, Цветок взрастил, но, вопреки старанью, Меня
печаля, он поник, а ныне И вовсе покорился умиранью.
Дабы забыть судьбу его былую Цветущую, я, на решенье скорый, Бестрепетно сорвал
напропалую Увядший венчик, безнадежно хворый.
Нет, мне не надобно цветка больного! Что толку в этой новой жгучей ране? Вот
возвожу пустые взоры снова, В пустую ночь тяну пустые длани.
ЛАНДШАФТ-2
Ты помнишь ли октябрь, когда мы двое, Сквозь пламенную киноварь листвы, Сквозь
черноту стволов и зелень хвои, Брели, внимая смыслу их молвы?
К деревьям подступали не однажды Мы, в нежном' споре, врозь; тебе и мне
Молчалось. В шуме листьев чуял каждый Весть о своем невоплощенном сне.
Смешок ручья прыгучий и зовущий, В проводники пригодный по нужде, Стихал и
отдалялся в хмурой пуще И, наконец, пропал безвестно где.
Забвенно странствуя в блаженной розни, С тропы мы сбились. Вот и день погас; И
лишь ребенок, сборщик ягод поздний, По верному пути направил нас.
На ощупь, продираясь меж колючих Кустов, мы вязли в глине и песке И увидали
сквозь просветы в сучьях Широкий дол и кровлю вдалеке.
Обняв последний ствол, к желанной цели По склону вниз мы по цветам сошли, Туда,
где лучезарно золотели Земля и воздух в заревой пыли.
СУМЕРКИ УМИРОТВОРЕНИЯ
Под вечер зной отхлынул поневоле; Очнулась местность от палящей боли,
И смольно-серных туч густой осадок Ниспал на мачты и на камень кладок.
Сады пахучие дышать не в силах,
В тропинки врос чертеж теней застылых.
Умолкли голоса, как бы уснули, Другие — растворились в тихом гуле.
Как призрачно былых торжеств круженье! Побоища гласят о пораженье.
В чаду порой звучит глухой и трудный Миров порабощенных вздох подспудный.
отход
Сомкнули буки вдоль поморья кроны, Как руки; не смолкает волн раскат. От желтых
нив сбегает луг зеленый, И сельский дом забился в дремный сад.
Страдальца у беседки тронул мирный Целебный луч, но юноша больной, Витая взором
в синеве эфирной, О песне думает очередной.
Где щитоносные ладьи державно Плывут ли, спят в заливах ли, вдали; Где башни
облаков клубятся плавно, Обрел он берег сказочной земли.
В слезах родня, но он, без обороны, Приемлет дар богов — благой покой, Не сетуя,
лишь грустью озаренный Прощания, и славе чужд людской.
ДАНТЕ И ПОЭМА О СОВРЕМЕННОСТИ
Когда, у врат Пресветлую узрев, Я в трепете повергся и, сожженный, Провидел ночи
горькие, мой друг, С участьем глядя на меня, шептал. Я за хвалу Пресветлой был
осмеян. Ведь людям безразлично испокон, Что, бренные,— мы песни о любви Так
замышляем, словно век пребудем.
Я, возмужав, изведал стыд страны, Опустошенной ложными вождями, Постиг
спасенья путь, пришел с помогой, Всем жертвуя, с погибелью сражался, В награду
был судим, ограблен, изгнан, Годами клянчил у чужих порогов, Подвластный лютым,—
все они теперь Лишь безымянный прах, а я живу.
Когда мой бег прерывный, скорбь моя
Над бедами, что навлекли мы сами,
Гнев, обращенный к низким, гнусным, дряблым,
Излились бронзой,— многие, внимая,
Бежали в ужасе; хотя ничье
Не ощутило сердце ни огня,
Ни когтя,— от Адидже и до Тибра
Шумела слава нищего изгоя.
Но я ушел от мира, дол блаженных
Увидел, хоры ангелов заслышал
И это воплотил. Тогда решили:
Он одряхлел, впал в детство. О, глупцы!
Из печи взял я головню, раздул
И создал Ад. Мне был потребен пламень,
Чтоб озарить бессмертную любовь
И возвестить о солнце и о звездах.
СКИТАЛЬЦЫ
Они бредут средь поношений, Недобрых взглядов и угроз. Из царств, которых нет
блаженней, Их, говорят, орел унес;
Бредут, одним стремленьем живы, Чтоб сызнова открылся им Счастливый край, родные
нивы, Где пашут плугом золотым.
На диких взморьях заповедных Они вступают в смертный бой, Во имя гордых женщин
бледных Охотно жертвуя собой.
В их подвигах — спасенье края. Когда отравный мечет дрот Архангел, за грехи
карая, Они — в ответе за народ.
Но тает поздно или рано Хвалы и славы чадный дым, И вайи пальм и клич
осанна
Морочат призраком пустым,
Тогда закат, суля отраду, Усталым указует путь Вперед, к сияющему граду, Где
суждено им отдохнуть.
За то, что в гимнах, год за годом, Они хранили дивный лад, Их ждет блаженный сон
под сводом Нетленных, дарственных палат.
КРИСТИАН МОРГЕНШТЕРН
ВОРОНКИ
бредут по лесу ночью две воронки и луч луны как паутина тонкий струится сквозь
отверстия утробные легко и тихо и т п
БАШЕННЫЕ ЧАСЫ
Часы на башнях бьют по очереди, иначе друг друга они перебьют.^ Христианский
порядок, настоящий уют. И приходит мне в голову - в час досуга отчего же народы
не друг за другом бьют, а друг друп
Это был бы гнев воистину благой —
сперва бьет один, а потом другой.
Но, разумеется, подобная игра ума
при воздействии на политику бесполезна весьма.
КУСОК НОГИ
Идет-бредет из края в край один кусок ноги. Не дерево и не сарай — один кусок
ноги.
На фронте вдоль и поперек у стрелян был солдат. Кусок ноги остался цел — как
если был бы свят.
С тех пор бредет из края в край один кусок ноги. Не дерево и не сарай — один
кусок ноги.
ЧЕРЕЧЕРЕПАХА
Мне много сотен тысяч дней. Они длинны и гулки. Один из готских королей растил
меня в шкатулке.
Века шагали — шарк да шарк. Им не было конца. Я украшаю зоопарк хейльброннского
купца.
Пускай судьба моя слепа, я не дрожу от страха: я черепа-, я черепа-, я
черечерепаха.
СТАРУШКА С ПРЯЛКОЙ
Луна по небесам во тьму спешит походкой валкою. На севере, в большом дому, живет
старушка с прялкою.
Прядет, прядет... А что прядет? Она прядет и прядает... Как пряжа, бел ее
капот — старушку это радует.
Луна по небесам во тьму спешит походкой валкою. На севере, в большом дому, живет
старушка с прялкою.
БАРАН-ЭСТЕТ
Один баран в большой буран берет бревно на таран. Очень странно. Думаете, я вру?
Мне луна-кенгуру выдала суть секрета:
Баран-эстет
уже много лет
для рифмы делает это.
ДВЕ ПАРАЛЛЕЛИ
Рядом две параллели шли в бесконечный путь. До гроба они не хотели друг дружку
перечеркнуть.
Две из почтенных фамилий, словно свечи, ровны. Спесь и упрямство были им в
дорогу даны.
Но вот, года световые блуждая одна с одной, они наконец впервые утратили смысл
земной.
Разве они параллели? Некому дать ответ. Лишь души еще летели, слившись, сквозь
вечный свет.
Свет безмерный незримо слил их в себе в одно. Словно два серафима канули в
вечность на дно.
ЭЛЬЗА ЛАСКЕР-ШЮЛЕР
МОЙ СИНИЙ РОЯЛЬ
В доме моем рояль стоял Небесно-синего цвета.
Его убрали в темный подвал, Когда озверела планета.
Бывало, месяц на нем играл. Пела звезда до рассвета... ...Сломаны клавиши. Он
замолчал.
Для крыс ненасытных прибежищем стал. ...Синяя песенка спета.
Горек мой хлеб. Если б ангел знал! Ах, если б он ведал это — При жизни мне б на
небо путь указал, Вне правила и запрета.
УСТАЛО СЕ Р Д ЦЕ...
Устало сердце и легло в покое
На бархат-ночь, грустя,
А звезды у меня на веках дремлют.
Этюд течет серебряной рекою,
И нет меня, и тысячу раз я,
И проливаю мир на нашу землю.
Жизнь сыграна, аккорд последний взят. Так бог судил, и я у грани бытия. Псалом
умолк, но мир ему все внемлет.
С ЕНН А-ГОЙ
Когда схоронили тебя на холме, Сладкой стала земля.
Я иду, чуть касаясь тропы, И пути мои так безгрешны.
О, розы крови твоей Напоили нежностью смерть.
И я не боюсь умереть Отныне.
И уже на могиле твоей Я зацветаю вьюнками.
Твои губы так звали меня,— Не вернется ко мне мое имя.
Я засыпана той же землей, Что тебе кидали на гроб.
Оттого я живу в темноте
И подернуты сумраком звезды.
И я стала чужой
И совсем непонятной для наших друзей.
Но у входа в тишайший град Ты ждешь меня, мой архангел.
ДЕНЬ ПОМИНОВЕНЬЯ
На берег рушится волна.
Вода струями сверху налетела.
Но теплится свеча, что мною зажжена.
Я мать любимую увидеть бы хотела... В песок прохладный телом я погружена И знаю:
этот мир душе дороже тела...
Душе я больше не нужна.
Ее бы я в наряд из раковин одела,—
Но, к этой грубой плоти приговорена,
Она в залог мне милой матерью дана. Слежу за ней тайком — далёко залетела. Ее
приют — моих багровых скал стена. Она гнездится там, а я осиротела.
СУМЕРКИ
Устало я глаза полузакрыла
На сердце у меня туман и мгла
Я руку жизни больше не нашла
Которую когда-то отстранила
И вот меня безмерно поглотила
И во плоти на небо увлекла
А раннею порою я цвела
Ночь радостно меня взрастила
Мечта своей волшбою напоила
Теперь от щек моих бледнеют зеркала
БЕРРИС ФОН МЮНХГАУЗЕН
золотой мяч
Я в отрочестве оценить не мог Любви отца, ее скупого жара; Как все подростки — я
не понял дара, Как все мужчины — был суров и строг.
Теперь, презрев любви отцовской гнет, Мой сын возлюбленный взлетает властно; Я
жду любви ответной, но напрасно: Он не вернул ее и не вернет.
Как все мужчины, о своей вине Не мысля, он обрек нас на разлуку. Без ревности
увижу я, как внуку Он дар вручит, что предназначен мне.
В тени времен мерещится мне сад, Где, жребием играя человечьим, Мяч золотой мы,
улыбаясь, мечем Всегда вперед и никогда назад.
СТАРЫЕ ЛАНДСКНЕХТЫ
Есть в Небесах домишко простой, Где находят вояки посмертный постой. Вдали от
пророков и ангельской своры Они у камина ведут разговоры, Гонимые пасынки
райской семьи, Ландскнехты, спасшие души свои.
Наскучив молчанием благоговейным,
Рубаки вздыхают о флягах с рейнвейном.
АН в Небесах угощаться нельзя!
Разве что херувимчик босой,
Среди облаков разноцветных скользя,
Напоит их свяченой росой...
Сыграть бы в картишки, ругаясь при этом! Но карты и ругань в Раю под запретом;
Когда же бедняги идут напролом, Из уст вылетает не брань, а псалом. Тут,
изумленный таким превращеньем, Мнется ослушник с великим смущеньем; Побагровев,
как бурак молодой, Глупо молчит и трясет бородой.
Да, трикраты блаженны они! Но боже! Как мало в Раю солдатни! Щеголи, весельчаки,
горлопаны, Их собутыльники и друзья, Рубленый сброд, оголтелый и пьяный, Грешное
братство меча и ружья,— Все они, все, по воле господней, Коптятся и жарятся в
преисподней.
Иногда искушают спасенных солдат Знакомые громы, что снизу летят. Барабанная
дробь рассыпается там:
Тара-там-там-там, тара-там-там-там
. Бегут ландскнехты к
небесным вратам И жадно глядят, толпясь на пороге, В пыльную пропасть, где
вьются дороги, Где барабан на парад сзывает, Где фанфара, как щука, пасть
разевает; Лошади ржут, оружие блещет, Рваное знамя в воздухе плещет, Деревни
горят, и пламя, играя, Клубится к вратам постылого Рая. Ландскнехты смакуют
знакомую гарь, Вслушиваются в хриплые трубы, Трясутся их руки, сжимаются зубы...
Но тут появляется Петр-ключарь
И гонит несчастных ландскнехтов назад.
Еще последний, единственный взгляд!..
Они сидят у камина снова,
Но ни один не промолвит слова.
Они внимают, как еле-еле
Бормочут внизу барабанные трели,
Как ветер доносит к небесным вратам:
Тара-там-там-там, тара-там-там-там...
РУДОЛЬФ БОРХАРТ
НАДПИСЬ НА ОБРАТНОЙ СТОРОНЕ ЗЕРКАЛА
Если в зеркало она глядится, Снова, снова я шепчу:
Что за чудо — не спугните...
чу! — В этом тусклом обруче таится...
Зеркало, все прочее — забвенье, Все — игра пустых теней, Если только от нее и к
ней Нежное летает отраженье.
Просияй — и счастья целый ворох Ей верни, и пусть в лучах Сумрак пропадет,
растает страх — Безотчетный, скользкий страх во взорах.
В горький час яви моей любимой Светлый лик — тот самый лик, Глядя на который я
постиг Чудо жизни в миг неповторимый.
БОКАЛ
Ты глядишь, бокал вина, Как глаза моей тревоги. Или впрямь душа больна? Мрак
мерцает черноокий. Переливы льда в кругу стекла, Зеркало теней, крутая мгла.
Над бокалом аромат —
Над бокалом бесы скачут.
Жажду дикую таят,
Злость и яд в ухмылке прячут.
У меня в мечтах она одна —
И звенит в ушах:
Так пей до дна
.
Не грусти, любовь моя, Обо мне не думай плохо.
Хоть и много выпил я, Все же я не выпивоха: Пьяница у бочки задремал, А тебя я
вижу сквозь бокал.
Подниму бокал огня
И поставлю осторожно.
Этот лед обжег меня.
Неужели невозможно
Поднести к губам ее ладонь,
Чтоб проник сквозь камень мой огонь?
МАИ ОН
Мой милый друг, тебя мне жаль: Один — всю ночь — у моего порога! Мне душу
бередит твоя печаль. Но все пройдет. К чему тревога —
Ничто не вечно. Я в себе не властна.
К примеру, если заново начать,
Как знать,— а вдруг все сложится прекрасно,
Все то, что не сбылось,— как знать.
Откуда золото? Ответ туманный: Об этом знает новый кавалер. Но если он залез
в твои карманы, Я награжу тебя на свой манер.
На все твои мольбы, записки, речи Что мне сказать? Я только вся в слезах.
Назначь мне час и место встречи. Мы будем рядом — и что мне страх!
Не скрою, я пленилась новизною. Она прекрасной кажется всегда. Оставь упреки — я
тебя не стою. Избавь меня от ложного стыда.
Казалось мне, когда была твоею, Что я люблю. Но ты забудь мечту. Нет, я не для
тебя. Я не сумею Найти в себе любовь и чистоту.
Хороший мой, постой, не уходи же! Останемся друзьями. Слово дам, Другие недурны,
но ты мне ближе. Ты мне по нраву — ты знаешь сам.
Как девочка на шаре, я ликую. Мне боязно — но поиграть позволь, Не возноси меня
на высоту такую: Сорвусь — а для тебя такая боль!
ГАНС КАРОССА
ПЛЕННИЦЫ И СТАРИК
Когда мы стелем на снегу полотна, От ветра сгорбясь, и едва бредем, Охранники
нас обступают плотно, Следя за нашим каторжным трудом.
Угрюмый сброд, победой охмеленный,— Вы бедный мой народ готовы сжечь! Один лишь
к нам добросердечно склонный Старик, что разумеет нашу речь.
Он нам не враг. Он знает наше горе. Я думаю: он страшно одинок Среди конвойных,
в полупьяной своре. Знать, он из тех, кого отметил бог!
Враги меня зовут последней дрянью, Лентяйкой,— но старик совсем иной; Он ворожит
по звездам и Писанью. Мудрец, он предсказал мне, что весной,
Как ласточки, воротимся мы снова На родину,— так он ше
...Закладка в соц.сетях
