Жанр: Стихи
Западноевропейская поэзия XX века
... прошу об одном. Меня усыпили сказкой... а
был я разбужен сном.
Расскажите,
разносчики сказок,
расскажите мне просто сон,
не мираж, не заклятье — сон,
не прошу я волшебных марев.
Расскажите мне просто хороший соя —
без сетей,
без цепей...
без кошмаров...
Дайте мне только палку. Я вам оставлю жезл судейский, и скипетр, и посох, и
зонт.
Дайте мне только палку, простую палку
бродяги, и дорогу, идущую за горизонт.
ПРОЩЕНЬЯ
Я уже так стар,
умерло столько людей, которых я обидел.
И я не могу их встретить
и попросить прощенья.
Я могу сделать только одно —
встать на колени перед первым попавшимся нищим
и облобызать ему руку.
Нет, добрым я не был,
и мог бы я быть много лучше.
Должно быть, я слеплен из глины,
которую плохо размяли.
У стольких людей мне бы надо прощенья просить!
Но все они умерли.
У кого же просить мне прощенья?
У этого нищего?
Неужели в Испании,
да и во всем мире,
не остался хотя бы один человек,
который мог бы простить меня?
Память моя понемногу уходит.
Я забываю слова.
Я не могу их припомнить.
Я их теряю, теряю, теряю...
Но я хочу, чтоб последнее слово,
самое нужное, самое цепкое слово,
которое вспомнится мне перед смертью,
было —
Простите
.
КАК ПЕЧАЛЬНО
Как было бы грустно, печально, когда Дорога бы длилась, и длилась, и длилась II
без конца повторялись на ней Все те же поселки, все те же столицы, Все те же
равнины и те же стада!
Как было бы грустно, если бы жизнь эта стала
длинней,
Если бы длилась, и длилась, и длилась Тысячу лет!
Кто мог бы снести ее без труда?
Кто мог бы сделать ее терпимой?
Кто мог бы, кто мог бы, скажи мне на милость,
Кто мог бы десять веков Истории
Прочесть до последней точки, когда
Под разными датами, в разном порядке
Все тех же событий плывет череда?
Все те же войны, все те же страны,
Все те же тюрьмы, все те же тираны,
Все те же секты и шарлатаны,
Под разными датами, в разном порядке
Все тех же поэтов плывет череда!
Печально,
Как стар этот список событий,
Составленный кем-то для нас навсегда!
БИОГРАФИЯ, ПОЭЗИЯ И СУДЬБА
Поэт начинает с того, что говорит о своей жизни людям;
А потом, когда они засыпают, он говорит птицам;
А потом, когда они улетают, он говорит деревьям...
А потом появляется Ветер и шумит на деревьях листва.
Все это, другими словами, примерно выглядит так:
Исполнено гордости то, что я говорю людям;
Исполнено музыки то, что я говорю птицам;
Слезами наполнено то, что я говорю деревьям.
И все это вместе — песня, сложенная для Ветра,
Из которой он, самый забывчивый гений на свете,
Вспомнит едва ли несколько слов когда-нибудь
на рассвете.
Но слова, которые вспомнит нечаянно Ветер, Будут именно те, которых никогда не
забудут камни. А то, что поэт поверяет камням, полно обаяния вечности. И это
становится песней Судьбы, которую звезды
запомнят навек, Там, у себя, в бесконечности...
ДИАЛОГ МЕЖДУ ПОЭТОМ И СМЕРТЬЮ
О смерть! Я заметил, что ты уже здесь.
Ты смерть, но имей хоть немного терпения.
Я знаю, что три показали часы.
Мы вместе уйдем, когда звезды уйдут,
Когда петухи во дворе запоют,
И свет за горой перейдет в наступление,
И солнце раздвинет багровую щель,
Когда ему эту возможность дадут
Заснувшее небо с заснувшей землей,
Забыв друг о друге всего на мгновение.
Уйдем не тогда, когда ты позовешь, Уйдем не тогда, когда я разрешу. Мы вместе
уйдем, когда звезды уйдут, Мы вместе уйдем, когда я допишу Все то, что положено
мне и судьбе.
Мы вместе уйдем, когда сам по себе Сломается почерк, само по себе Перо упадет, и
само по себе Оно разобьется, и сам по себе Я выпущу склянку чернил из рук, II
сам по себе фиолетовый круг Покроет полы, и сама по себе Откроется дверь моя
настежь, и вдруг
Мы вместе уйдем. А пока не нуди... Там вешалка есть в коридоре, найди Свободное
место и вешай косу. И сядь в коридоре... И там подожди.
Разберите стихи на слова.
Отбросьте бубенчики рифм,
ритм и размер.
Даже мысли отбросьте.
Провейте слова на ветру.
Если все же останется что-то,
это
и будет поэзия.
ХОРХЕ ГИЛЬЕН
СОВЕРШЕНСТВО
Дремлющее время замыкая Сводом отвердевшего огня, Выгнулась голубизна тугая — II
застыла: середина дня. Солнце, закрепленное в зените, В центре мира на незримой
нити Держит розу. Все заключено В настоящем с полнотой такою, Что идущий землю
под ногою Чувствует как целое одно.
кони
Нехоленые, свесивши свои Запущенные гривы, друг на друга Поникнув головами и
упруго Покачиваясь в полузабытьи,
Вдали темнеют кони. Ни шлеи, Ни клади нет. И ни следа испуга: Они уже как травы
среди луга И безмятежней, чем в кругу семьи.
Глаз не сомкнув, они уходят в сны. Над ними небо замерло в покое, Помноженном на
эхо тишины
В ушах: нам до небес подать рукою,-Они же, к тайне их приобщены, Стоят как боги,
превзойдя людское.
САДЫ
Где время в сокровенности? В садах.
Отстаивается. Уже бездонно.
Ты впитан глубью. О, прозрачность стольких
Закатов, пребывающих в одном!
Да, сказкой родников ты стало, детство.
ИТОГ
Когда остался втуне шум дня,— в ночном тумане ты к памяти-молчунье приходишь на
свиданье.
Малейший вздох былого теперь подобен крику, и в бездне ищешь снова далекую
улику.
Утрачены детали, но память-чаровница еще сильней мытарит тем, что смогло
продлиться.
Опять я нежным зельем разбужен в каждом слоге, опять дышу апрелем, и роза — свет
мой строгий.
Когда была ты рядом, все было — восхожденьем, итогом, верным ладом, нелживым
наслажденьем.
Любовь, как башня, встала в пустынной этой были, вся — трепет от подвала до
флюгера на шпиле.
Пусть на руинах вьется трава, но так знакомо — смотреть со дна колодца на
завитки подъема.
Я — пища для былого. Хоть и под новым небом заговорило слово,— я без былого —
небыль.
Не тусклая оглядка, не сонное занятье,— оно двукратно сладко в немеркнущем
объятье.
Все достается ветру. Но я люблю. Тоскую. Слова, несите к свету любовь мою живую!
СМЕРТЬ И МОЛОДОСТЬ
Жизнь молодая была — как бесконечная милость, юным бессмертьем богов гордо в
движеньях струилась, просто и трудно текла,
тропы и улицы полня, в неомрачимую даль, в светлые площади полдня. Сплавил
единый сюжет будущее с настоящим, чистых страниц белизна чудом дразнила манящим.
Но незаметно
рука
мрака бесплодного вяло вывела свой приговор. Все прервалось и пропало, смерклось
во мраке глухом, в неощутимых тенетах, в тесном безмолвье, в земле, в самых
ничейных пустотах... Юность — соблазн для слепы? лезвий!..
Вы скажете — дико! Хуже,— бессмыслица, бред. Низость от веку безлика...
СМЕРТЬ БАШМАКОВ
Скоро им конец наступит! Словно слуги-христиане, верно мне они служили, без
надежд на состраданье.
Угождали господину, постаревшему в дороге и готовому покоем душу наградить и
ноги.
Эти мудрые подошвы пять за пядью изучили путь по чавкающей топи, по булыжнику и
пыли.
Блеклая пожухла кожа. Стало спекшеюся раной то, что прежде было чистой новизною
первозданной.
Все пророчит мне погибель, и уже устали тяжи. Вечер. В смерть меня уводят
шаркающие миражи...
ДАМAGO АЛОНСО
БЕССОННИЦА
Мадрид — это город, где громоздится чуть ли
не миллион трупов (согласно последним данным). Иногда по ночам я ворочаюсь в
склепе, где гнию
заживо вот уже сорок пять лет, и долгими часами слушаю, как хрипит ураган,
воют псы, и смотрю, как робко струится
мерцание луны. Долгими часами я хриплю, как ураган, вою, как
бешеный пес, молоком струюсь из горячего
вымени большой желтой коровы. Долгими часами я спрашиваю бога, почему гниет
заживо моя душа, почему гниет чуть ли не миллион трупов в городе
Мадриде,
почему миллионы трупов гниют заживо в мире? Господи, какой сад ты хочешь
удобрить нашим
гниением? Боишься, что увянет большой розарий твоего дня,
мертвенные лилии твоих печальных ночей?!
ОСЛЕПШИЙ ПОРТ
Угнали море.
Но крайний дом еще хранит его вымпелы.
Коровы (барки на поле отмели)
плывут на закат, рассекая
тучную землю,— крошат
золотые раковины, в которых завиты
морские напевы.
Но ветру об этом неведомо.
Безлунными ночами
он прилетает целовать хребты волн,
которые дремлют, не разбиваясь.
Царапается о верхушки
мачт.
Брюхатит полотнища парусов.
Потом
трещит на иссохших сваях причала
и, как слепой, ощупывает растрескавшийся
парапет. Высовывает длинный язык
и пядь за пядью вылизывает раскаленный песок.
Летит
(как измочаленный равниной парус) и чешется о скорбные дома поселка,— протяжный
свист, пугающий зарю.
ЗВЕЗДОЧЕТЫ
Клонит в сон.
А наяву — город,
тихий городишко, двадцать лет я здесь жпву.
Все как прежде в нем.
Но вот
вижу: на балкон соседний вышел мальчик-звездочет.
Пробую и я считать... Только он быстрей считает:
раз, два, три, четыре, пять.
Не догнать. Раз, два... три...
четыре...
пять...
ВИСЕНТЕ АЛЕЙСАНДРЕ
ЗЕМЛЯ
И остыло
земли горнило.
И трава на земле проступила,
как зеленого пламени космы.
Ком земли, обживающий космос.
Что в нем было? Он плыл, не таял,
непорочен и необитаем.
Плыл на ощупь в пространстве черном,
озарен лучом золоченым.
ОГОНЬ
Одинок огонь, не причастен к обоюдному жару страсти. Посмотрите, как плещет
пламя, завладевшее небесами! Как в луче вертикальном взмыли птицы, не опаливши
крылья! А костер человечий? Много до него еще, слава богу, лет, пронизанных этим
светом и огнем невесомым этим — самым чистым и ясным самым... Человек, погоди с
кресалом!
ВОЗДУХ
Еще неимовернее, чем море, еще сосредоточеннее — воздух. Пустыня света в
стынущем просторе, бессонница высот в студеных звездах. Бессмертный воздух!
Может быть, go края он грудь тебе собою переполнит — но он, бессмертный, о тебе
не знает. Но он, бессмертный, о тебе не помнит.
МОРЕ
Разве моря кромка голубая льнет печально к берегу губами? Вон как вольно рыщут
волны в поле. В небе благодать, а солнце — в море! Что за свет, пронзающий
навылет, на трепещущую вечность вылит? Божье сердце бьется в синем свете: бьется
вне и времени и смерти.
Как билось сердце, грудь мою круша, как пела кровь и как трубила в трубы... Но,
верно, страсть, ослепнув, шла на убыль-уже мерцает дно ее ковша.
Ты здесь струилась меж моих ладоней, рекой упругой подо мной текла, вникая
кровью в дрожь моих агоний.
Все кончено. Закатная зола
не лжет рассудку. Свет потусторонний
бесстрастно заволакивает мгла.
Луису де Леон
Что за упругая кровь по излукам льется, точа ледяную плотину? Хлынуло в сжатые
губы лавиной небо, смывая оплот акведука!
Певчие струи, и смута, и мука ветра, всверлившего свист соловьиный в пену,
кипящую первопричиной кровосмешения света и звука.
Ширится полночи грузная крона, пряча в листве вороненой и влажной звездную
тяжесть тугого плода;
бриз, низвергающийся с небосклона, черную ветку качнул — и протяжно звоном
ответила ветру звезда.
ЮНОСТЬ
Окно. Звезда в зените. Глаза, куда глядите? Глаза глядят на стены: не выбраться
из плена.
Кирпич, и черепица, и пол... Кругом — граница. Я стиснут ей до боли. Звезда
горит на воле.
Однажды день настанет — и стен совсем не станет. И хлынет свет. Стираясь, все
грани сгинут. Радость!
Но я, навек ослепнув, глаза сомкну. Нелепо... Свобода! Но над полем моя звезда —
в неволе.
КОНЕЧНАЯ МГЛА
Мутится мысль и смущена душа. Кого сейчас мои ласкали губы? Свет или сгусток
мглы меня погубит, мой жар в себя вбирая не спеша?
348
ДЛЯ КОГО Я ПИ ШУ
гучается, репортер или литературный критик,
кто-нибудь из любопытствующей публики спрашивает меня:
Для кого ты пишешь?
1у,
уж конечно, я пишу не для этого господина в сюртуке щегольского покроя, и тем
более не для его сердитых усов,
а то и просто
и даже не ради его указательного пальца,
грозящего в такт похоронному маршу. Наплевать мне также на всяческие кареты и
экипажи,
равно как и на их содержимое (видите, там, за стеклом, ледяными молниями
посверкивают лорнеты). Пишу я, пожалуй, для тех, кто меня не читает. Вот,
например, для этой женщины, которая стремглав бежит по проулку, словно боится,
что опоздает отворить двери рассвету. Или для этого старика, который прикорнул
на скамейке
и не замечает того, как закатное солнце
любовно обхаживает его своими лучами. Я пишу для всех своих не-читателей,
которым нет до меня никакого дела, но которым я все-таки нужен, хотя они обо мне
и не знают. Для этой вот девушки, взглянувшей на меня мимоходом,—
ведь мы с ней собратья по невероятному приключению
под названием
жизнь
. Для этой ссутулившейся у порога старухи,
которая сама породила столько жизней и столько
натруженных жизнью ладоней. Я пишу для влюбленных; пишу для всевозможных
прохожих:
для того, кто пронес мимо меня свои печальные
глаза; для того, кто даже и не взглянул в мою
сторону, для того, наконец, кто рухнул замертво,
потому что трижды кричал нам, а мы его не услышали. Я шипу для всех. Но прежде
всего, повторяю,—
для тех, кто меня не читает. Я пишу для каждого в отдельности и для всех скопом.
Пишу для сердец, для губ, для ушей, которые,
может быть, и не слышат меня, но все равно
внимают моему слову.
ЛУИС СЕРНУДА
БОЯРЫШНИК
Гору одел боярышник Зеленью свежей. Гора в трепещущем воздухе Стала пурпурноснежной.
К тебе приходил боярышник Весною каждой.
Весна всегда на свиданье является, А ты не придешь однажды.
Пока над тобой сгуститься
Мгла не успела,
Впитывай счастье, гляди на боярышник
В красном и белом.
ОПУСКАЕТСЯ ВЕЧЕР
Опускается вечер. Густеют За окнами тихие тени. Мальчик смотрит на ливень.
Фонари проявляют на черном фоне Белизну дождевых линий.
Мальчик один. Теплая комната Окутывает мальчика лаской. И облачко занавески
Колышется и нашептывает Мальчику сказку.
Забыты уроки и школа.
Час мечтаний бездумно смелых.
Под лампой раскрыта книга
С картинками. Время
Ускользнуло от контроля стрелок.
Он живет еще в теплом лоне Собственной нежной силы. Он еще не знает стремлений.
Он не знает, что за окнами время И жизнь затаилась в засаде.
В нем — во мгле — жемчужина зреет.
РОДНАЯ ЗЕМЛЯ
Свет, словно сон, невесомый, G детства знакомая ласка света, Прикосновение
нежных красок К чистым формам предметов.
Очарованье равнины — Простертой к небу ладони, И лимонное дерево над ручьем —
Тяжесть плода над водою.
Стена, где цветок повилики Раскрывается под вечер среди веток И куда к гнезду
возвращается Ласточка каждое лето.
Воды-кормилицы бормотанье — В тишине беззвучная музыка, Мечты, еще не разбитые
жизнью, И чистой страницей — будущее.
Все это, временем унесенное, Во мне оживает безжалостно И в сердце мое вонзает
Воспоминаний кинжалы.
Молодые корни — кому их вырвать? Первая любовь — кто совладает с нею? Мечты о
тебе — кто их развеет? Земля моя, чем дальше ты, тем роднее.
ПРОЗРАЧНАЯ ВОДА
Напиши это. Легкою кистью и краской, Полной воздуха утреннего. Напиши Воду
ясную, света прозрачную ряску И на дне погруженные в сон голыши.
Купы вязов и ветер, ласкающе свежий, Отдающийся дрожью в их каждом листке,
Тучку, словно забытую в синем безбрежье, Тень холма голубую на донном песке.
Той минуты, что будет последним ответом,
Ты с улыбкою ждешь. На душе тишина.
Словно кроткий пейзаж в водах дремлющих, в этом
Ожиданье вся жизнь твоя отражена.
СИРЕНЫ
Никто не знает наречья, на котором поют сирены.
И мало кому из внимавших полуночному их пенью
(Не в море, как встарь,— на земле, в сонной озерной глуши),
Поверилось, будто пред ними возник в таинственном мраке
Знобящий горестный призрак и пел ту самую песню,
Которую некогда слушал привязанный к мачте Улисс.
Вот иссякает ночь исполненных ожиданий, И те, кто слышал сирен, возвращаются к
шуму дня, К его безобманному свету, но песня в них оседала, Щемящим слезным
настоем пропитывала их душу, И, точно далекий отзвук, в них жило очарованье
Печальноголосого пенья состарившихся сирен.
Внимавшие так напряженно-самозабвенно, они Уже не свыкались с прежним и новой
жизни искали; Томящий слезный осадок им кровь лихорадил ночами. Однойединственной
песней перевернуть всю жизнь? Пускай, лишь раз отзвучав, голоса
сирен умолкали, Но кто их слыхал, будет вдов и безутешен навек.
ПЕРЕД УХОДОМ
Мир зла, мне от тебя Не нужно ничего — Лишь синевы кусок От неба твоего.
Другим — успех и власть, Весь рай твоих сует, А мне оставь любви Во мне поющий
свет.
Западноевропейская поэзия XX века
Вспомни сам и другим напомни,
Когда им тошно от низости человечьей
И душит гнев от черствости человечьей,—
Вспомни всего лишь об одном человеке,
О его жизни, о его вере.
Вспомни сам и другим напомни.
Год шестьдесят первый, город чужой
Спустя четверть века.
Самая будничная обстановка.
Измученный встречами с читательской публикой,
Ты беседуешь с ним, с тем человеком —
Со старым солдатом
Из бригады Линкольна.
Четверть века тому назад,
Не зная твоей земли, для него далекой,
Для него совершенно чужой,
Он поехал туда, чтобы жизнь за нее отдать,
Потому что правым считал ее дело,
Потому что сражаться хотел за свою веру.
То, что дело потом проигранным оказалось,—
Это не важно.
То, что многие, кто утверждал свою веру,
Лишь себя в расчет принимали,—
Еще менее важно.
Важно другое: вера одного человека.
Вот почему сегодня снова
Это дело видится тебе высоким и благородным,
Достойным того, чтобы жизнь за него отдать.
Вера солдата пережила пораженье,
Пережила эти долгие годы,
Когда дело казалось погибшим.
И нет ничего на свете
Важней этой веры.
Спасибо тебе, товарищ.
Ты мне говоришь примером своим,
Что человек благороден.
Пусть благородными были не все — это не важно.
Достаточно одного человека —
Он станет свидетелем непреклонным
Человеческого благородства.
ИТАЛИЯ
ГАБРИЭЛЕ Д'АННУНЦИО
О МЕСЯЦА СЕРП НЕВЫСОКИЙ
О месяца серп невысокий, в пустынных волнах отраженный, о серп серебристый,
каких сновидений колышется нива в сиянье твоем!
Дыхание трепетных листьев,
и вздохи цветов на полянах,
и сонное море...— ни песен, ни вскрика,
ни звука не слышит безмолвный простор.
Усталый гурман и любовник, бессмертный народ засыпает... О серп невысокий, каких
сновидений колышется нива в сиянье твоем!
ВЕЧЕР
О милости прошу — не уходите во тьму. Останьтесь! Неужели надо вам света? Нет!
Останьтесь, чтобы спада не знал мой сон. Молю, не уходите.
Мне чудится, что нас изъест, как пламя, палящий свет. Как долго день тянулся,
как долго! Я невольно содрогнулся: он возвратится снова. Свет — как пламя.
Он мучит нас. В полдневном свете взгляды мертвы в глазах усталых ваших. Тщатся,
но словно не решаются подняться завесы век, и гаснут ваши взгляды.
Нет ничего, нет ничего печальней
в приходе тьмы, чем миг, когда на коже
ресницы застывают, как на ложе,
а складки губ лежат еще печальней.
И
Но кто найдет глаза щедрей и глубже, чем ваши, если солнечное око погаснет? И
какой душе от рока достался в дар провал грустней и глубже?
Я ничего подобного не знаю,
что бы лучилось столь же величаво
в вечерней мгле — бледна созвездий лава,
бледны цветы. Подобного не знаю.
Но что уравновешивает в жизни моей души паденья без предела и ужасы? Не умирает
тело, причастное потусторонней жизни.
С причудливым и зыбким очертаньем слилась на небе тьмы вечерней пена, на волосы
ложится постепенно вся эта тьма единым очертаньем,
одной волною и одной рекою таинственной, упрямо вовлекая в свои круги и память
иссекая, вторгаясь в разум древнею рекою.
Ты, в чьих глазах огромных средоточье души моей и сердца трепетанье, плачь надо
мною, плачь, сестра страданья, сестра заката, жизни средоточье.
Чтобы утешиться в минуту скорби, тебя я создал из чистейшей сути, нетленный
призрак, но в душевной смуте ты не утешишь глубочайшей скорби.
ПАСТУХИ
Сентябрь, пора и нам. Повсюду сборы. Сегодня пастухи мои в Абруццах, открыв
загоны, покидают горы, влекутся к Адриатике пустынной и — словно пастбища в
горах — зеленой.
Они припали, уходя, к студеной
воде, чтоб вкус родной остался в каждой
груди отрадою в дороге долгой
и верх как можно дольше брал над жаждой.
Сменили напоследок хворостину.
Старинная тропа ведет в долину, шаги трава густая заглушает, безмолвная, как
медленные реки. О клич того, кто первым возглашает о том, что наконец он слышит
море!
И берегом уже отара вскоре идет. Ни дуновенья. Ярким светом настолько шерсть
отбелена живая, что стала на песок похожа цветом. Знакомый шум звучит во мне
стихами.
Зачем я не с моими пастухами?
ГВИДО ГОЦЦАНО
ЗИМНЕЕ
...хру-у-у-у-сть
...
внезапный скрежет — и трещина по льду прошла узором.
На берег!
— люди
закричали хором, боясь, что их от берега отрежет случайным злом живой излом, в
котором еще немного — и вода забрезжит.
Останься!
— Я ответил взглядом смелым.
Прошу!
— Я руку вырвать не пытался.
Останься, если любишь!
— Я остался. Над зеркалом неверным, опустелым, она и я
парим единым целым, ликуя: нам одним каток достался!
Одни — что сердцу может быть угодней? Без прошлого, в безумстве упоенном, мы,
отраженные стеклянным лоном, скользили все быстрее, все свободней. У края хруст
раздался — безысходней... У края хруст раздался — глуше тоном...
И, весь похолодев, как тот, кто рядом услышал Смерть — ее смешок постылый, я
наклонился, будто над могилой,— и два лица из мрака вырвал взглядом,
безжизненных, чуть тронутых распадом... У края хруст раздался — с новой силой...
И сладостную жизнь мою, несчастный,
оплакал я, оплакал все, что бренно.
О голос страха — инстинктивный, властный!
О жажда жизни, как ты неизменна!
Конец?.. Я пальцы вызволил из плена
и выбрался на берег безопасный...
Она одна на ледяной площадке
осталась — полновластная царица,
но вот, в конце концов устав кружиться,
взошла на берег — озорные прядки,
прекрасна, словно трепетная птица,
во взоре — дерзость, дерзость без оглядки.
Спокойно среди радостного гула, как будто не она его причина, туда, где я с
приятелями чинно стоял, она пройти не преминула.
Спасибо, сударь мой! — и
протянула с усмешкой руку мне.— Хорош мужчина!
ТОТО МЕРУМЕНИ
Изящные балконы от глаз листва укрыла,— заросший сад не знает заботы человека...
В моих стихах встречалась стократ такая вилла, пример архитектуры семнадцатого
века.
Ей бесконечно трудно мириться с долей новой, она грустит о частых ватагах шумных
в старом саду, о пышных пиршествах под сводами столовой и о балах в гостиной,
уплывшей к антикварам.
Бывал здесь Дом Ансальдо, и Дом Раттацци — тоже, а кто владельцев виллы сегодня
навещает? Авто, фырча, подкатит — и пассажиры в коже горгоной о приезде своем
оповещают.
Залаяла собака, шаги — и дверь бесшумно открылась... Здесь, где тихо, как в
монастырской келье, живет Тото Мерумени; мать не встает с постели, на ладан
тетка дышит, а дядя — слабоумный.
Двадцатипятилетний Тото — раним, изнежен, неплохо образован, словесности
любитель, умом не блещет... Нравственность? О! здесь Тото небрежен, сын времени,
прогресса типичный представитель.
Он не богат, и время
сбывать слова
приспело (его кумир, Петрарка!) —
статейки нынче в моде, но он избрал изгнанье, милей не зная дела, чем о былых
проказах размыслить на свободе.
Нельзя назвать недобрым его. Он деньги может для бедных дать, он первую пошлет
клубнику другу, придет с вопросом школьник — он школьнику поможет, окажет
эмигранту посильную услугу.
Свои ошибки зная, он не кусает локти. Нельзя назвать недобрым его. Он добр, по
Ницше:
...меня смешат ничтожества, что добротою высшей кичатся лишь затем, что
у них тупые когти...
Труды окончив, можно и поиграть немножко
под вековою сенью на травке глянцевитой
с любезными друзьями — охрипшей сойкой, кошкой
и чудо-обезьянкой, чье имя Макакита...
Жизнь все свои посулы давно взяла обратно. Он звал Любовь, лелея актрис мечтою
жаркой,— актрисы и принцессы исчезли безвозвратно, теперь он делит ложе с
молоденькой кухаркой.
Лишь только дом затихнет, на цыпочках девица, свежа, как ранним утром на ветке
плод нектарный, к нему, босая, входит и на него ложится — и он ее сжимает в
объятьях, благодарный...
Истоки чувств со временем сухими оказались — последствия болезни неизлечимо
стойкой: с беднягой сделал то же мучительный анализ, что сильный ветер делает с
пылающей постройкой.
Но, как на месте дома, доставшегося в пищу огню, родятся шпажники — пожарищ
украшенье, сия душа, которая подобна пепелищу, стихи — цветочки чахлые — рождает
в утешенье...
Тото почти что счастлив. Он мысль перемежает созвучьями,— безделье простительно
невежде! Тото в себе замкнулся, Тото соображает, жизнь Духа постигая, не понятую
прежде.
Поскольку голос небольшой — и бесконечна нива любимого искусства и свой всему
черед, Тото творит — наука мне! — и ждет честолюбиво. Однажды он родился.
Однажды он умрет.
ПРЕКРАСНЕЙШИЙ НА СВЕТЕ
Но нет земли прекрасней, чем остров Неоткрытый,-испанскому владыке от
родственных щедрот соседнего владыки подарок знаменитый, скрепленный папской
буллой в такой-то день и год.
В неведомое царство Инфант отчалил вскоре,
он видел Фортунаты, он каждый островок
в Саргассовом проверил, а также в Мрачном море,
но дара португальцев, увы, найти не смог.
Пузатые фрегаты вотще кренили снасти, напрасно каравеллы стремились тайне вслед:
искали португальцы — не улыбнулось счастье, испанцы обыскались — нет острова и
нет.
Но между Тенерифе и Пальмой временами
он возникает, дымкой таинственной повит.
Как? Остров Неоткрытый? Да вот он, перед вами
,-
его с вершины Тейде показывает гид.
Он есть на старых картах, он был знаком корсарам... Как? Остров Неоткрытый?..
Что? Остров-пилигрим?.. Он не стоит на месте — и моряки недаром заранее не
знают, где ждет их встреча с ним.
И курс они меняют, завидев брег манящий. Есть остров Неоткрытый. Конечно, это
он, где не цветы, а диво, где сказочные чащи, где каучук сочится, слезится
кардамон...
Себя б
...Закладка в соц.сетях
