Жанр: Стихи
Западноевропейская поэзия XX века
...трофу среди туч теперь когда на всех пейзажах наших
закрылись навсегда
твои ресницы
и мы — как будто нас туман заполнил — живем в своем пронзительном сиротстве и в
окружении
твоих портретов мертвых.
Прильнув челом к туманному стеклу нет мы не умираем
в новой скорби и нас не смерть убьет — ведь ты не тлен ты существуешь
вечно и во всем
ведь существует вечно ветер свежий который сам в тебя вдыхает жизнь тебя вблизи
он одевает точно так же
как наша вечная надежда одевает тебя издалека ведь существует где-то зеленая
равнина что простерлась — от смеха твоего
до солнца в небе до солнца — и ему твой смех вверяет тайну что мы с Тобою
встретимся опять
нет нет не смерть повисла перед нами а лишь малюсенькая капелька дождя осеннего
дождя — всего и только лишь чувство смутное
сырой земли дыханье в наших душах которые уходят вечно вдаль и если не в моей
твоя рука
и если кровь моя течет не в жилах твоей мечты — свет в чистом небе
и музыка незримая поет в нас О! печальная союзница всего что держит нас еще в
угрюмой жизни мира да! влажный ветер осень час разлуки
горчайший способ опереться локтем о светлое воспоминанье которое всплывает в час
когда стремится полночь нас от света
отлучить за тем окном квадратным и глядящим лишь в сторону
одной великой скорби за тем окном — оно не видит ничего поскольку стали музыкою
пламя незримое в камине и удар
больших часов на каменной стене и вот уже стихотвореньем стали одна строка с
другой и звук перекликающийся с каплей
осеннего дождя и со слезами и со словами и со словами не такими как другие а с
теми у которых есть одна
единственная цель — Твоя душа!
МЫ ШЛИ...
Мы шли и шли целый день по земле все вместе
с нашими женщинами нашими солнцами нашими псами
играли пели воды попили
свежайшей бьющей сквозь недра минувших столетий.
На одну минуту присели после обеда и друг другу в глаза глубоко-глубоко
взглянули. Из груди на волю вспорхнула крылатая бабочка она оказалась белее
нашей маленькой белой ветви на самом краю мечты. Мы знали что ей не дано
угаснуть
и что белая-белая она совершенно не помнит сколько гусениц
тащит.
Мы огонь разожгли когда стало смеркаться
и запели
Огонь прекрасный огонь не жалей иссохших ветвей
огонь прекрасный огонь не дойди до пепла
огонь прекрасный огонь жгись
говори нам о жизни сжигая.
Мы всю жизнь говорим о жизни мы руками берем ее за руки мы смотрим ей прямо в
глаза которые смотрят на нас и если то что нас вечно пьянит — магнит и это мы
знаем и если то что нас болью казнит — зло и это мы испытали и мы говорим о
жизни мы идем лицом к ее птицам и без тени упрека приветствуем птиц ее улетающих
О, голое тело лета, голое, загорелое,
Промасленное, просоленное,
Голое тело скалы и дрожь молодого сердца,
Колыхание ивовых свежих волос,
Базилика дыхание над кудрявым лобком,
Где ракушек полно и сосновых иголок,—
Голое тело, глубокий корабль искрометного дня!
Тихие ливни журчат, сильные грады стучат,
Мчатся над сушей чеканной в когтях урагана,
Который чернеет в бездонной дикости океана.
В белизну облаков тугогрудых ныряют холмы.
Но над зверством стихий ты всегда улыбаешься так беззаботно,
Находя невредимым бессмертье свое,—
Ровно так же, как солнце всегда находит тебя на песке,
Ровно так же, как небо всегда находит здоровое, голое тело твое.
мы воистину из хорошего поколения.
ТЕЛО ЛЕТА
Очень давно были пролиты последние капли дождя. Над муравьем и рептилией — небо
сгорает. Фрукты красят свой рот, сочные губы свои. Поры земли отворяются
медленно, И рядом с водою, медленно каплющей по слогам, Огромное смотрит
растение — прямо солнцу в глаза.
Кто это навзничь лежит на раскаленном песке,
Листья олив серебристых мглою окуривая?
Это в его ушах кузнечики греются,
И на его груди муравьи надрываются,
И рептилии пресмыкаются в его растительности подмышек,
И над водорослями ног так легко вздыхает волна,
Посланная сиреной, которая спела вселенной:
ДАНИЯ
ЛЮДВИГ ХОЛЬСТЕЙН
В НАШЕЙ КОМНАТУШКЕ
В нашей комнатушке белоснежно ложе, на оконце шторы белоснежны тоже. Два
лимонно-желтых ириса в стакане — милая нашла их на сырой поляне.
Глянь: в лучах заката все, что было бело, розами расцветясь, тонко заалело.
Кудри моей милой золотыми стали, и румянцем счастья щеки запылали.
Все спокойно. Ветры все угомонились. За ограду сада тени зазмеились. Высоко над
полем — жаворонка пенье. В мире все спокойно — лишь в душе смятенье.
СЕНТЯБРЬ
Красно-зеленые яблоки женщина с веток рвет. Она в просторной, без пояса,
ярко-зеленой одежде, спадающей с грудей высоких на чуть округленный живот.
Затяжелела она, но красива, как прежде.
Яблочный запах втянула крупным и свежим ртом, за сочной мякотью губ полоски
зубов засверкали. Глаза ее синие схожи с горным прозрачным льдом, она крупная,
светловолосая, кудри до бедер упали.
Стоя по голые щиколотки в траве сырой, крепкие ветки она трясет налитыми руками.
И рушатся с дерева, как проливень грозовой, душистые яблоки, траву прибивая
боками.
Яблоки прыгают, катятся, как глянцевитый поток. Светловолосая женщина стан
располневший склоняет и подбирает плоды, лежащие прямо у ног.
На щеках ее теплый румянец расцвел.
Влажные яблоки мокрой рукой опускает в подол
и в корзину плетеную свой урожай высыпает.
ОТТО ГЕЛЬСТЕД
МОЛОТ ГОСПОДЕНЬ
Дух твой пылает в господнем горниле, дабы его, как булат, закалили.
Каждая искра, что прочь отлетает, звездным цветком в темноте расцветает.
Пусть же звенит заготовка, пылая, яркие астры вокруг рассыпая!
Пусть от восторга кузнец рассмеется, пусть он почувствует: труд удается!
Плющит железо кузнец, не жалея, бьет раз за разом все тяжелее.
Ухает молот! Не жалуйся даром — будь благодарен тяжелым ударам.
Станешь ты крепок и в дело пригоден, станешь ты твердым, как молот господень.
СТАРАЯ ПРЯХА
Ты смотришь на меня пытливым взглядом, пряха:
Что ты извлек из пролетевших лет?
Распутался клубок. Все, что построил, прахом рассыпалось...
Что мне сказать в
ответ?
От жизни взял я жизнь — загадку без ответа, мечту и дружбу, небеса и твердь,
немного красоты, немного света,— пока меня не ослепила смерть.
Как будто полный ковш мне подали однажды, и горечь в нем, и сладость меда есть.
Сожгла мне кровь, но беспокойной жажды не утолила дьявольская смесь.
О чем жалеть? Хотел бы я подольше побыть в кругу товарищей моих. Но их теперь
уже гораздо больше среди умерших, чем среди живых.
Я был в Небытии в эпоху Рима, но срок настал — и появился я. Мелькнула жизнь,
как миг неповторимый,— я вновь уйду во мрак Небытия.
Меня не испугают своды склепа, Небытие — давнишний мой приют. Ребенок старый я,
и сон мой крепок, и смерть качает колыбель мою.
Умру, но поколенье молодое
возьмет мой факел, понесет вперед.
А вечно жить, страдать, не знать покоя —
такая мысль с ума меня сведет.
ТОМ КРИ СТЕНСЕН
ТРАВА
Как высока надо мной трава, когда, к луговине припав, я с удивленьем вижу миры в
сумерках солнечных трав.
Стрельчатых окон зеленый свет. Радуг не сосчитать. Медлю войти в душистую мглу!
Медлю в травинках блуждать!
Голос высокий послышался, словно
голос, зовущий в сонное лоно:
Я жду, приходи, приходи, приходи,
жду, приходи, приходи...
Иди...
И звонко,
тонко,
чистым мальчишеским альтом в ответ:
Нет еще, нет! Нет, еще нет!
Но вот безумье мое растает,
и о величье мечты растают,
а я... я снова маленьким стану.
Тогда приду я, приду.
DIMINUENDO^
И, утомленный твоими объятьями, чувствуя сонные губы твои, я, погружаясь в
дыханье дремотное, поцелуем минуты любви.
И, утомленный тобой, в ослеплении буду я бедра и груди ласкать. Буду из мрака
рукою уверенной вазу, как светлое тело, ваять.
10"
1 Затихая; ослабляя силу звука (итал.
И, утомленный лаской стихающей, вижу смягченную линию форм. Вижу лицо на
подушках и водоросли пряди волос твоих выбросил шторм.
И, утомленный, тобой не замеченный, тихо уйду из постели твоей. Буду бродить по
каморке темнеющей, словно слепой, среди душных вещей.
Анна Мария, какая ты жаркая. Анна Мария, во мне ты одна. Анна Мария, дай мне
прохлады. Анна Мария, здесь у окна.
НИС ПЕТЕРСЕН
ПРИВЕТ ЛЮДЯМ ДОРОГИ!
Начинается с первого шага и уводит в чужие края твоя дорога, бродяга, дорога
твоя и моя. Будет сниться перед концом дорога с белым лицом, подковавшая ноги
свинцом,— привет идущим по ней!
Тюфяк. Бутылка. Корыто. Нового — ничего. То, что было в тебе сокрыто до
рождения твоего. Мучительнейшая из дорог, любовница наших ног, ты ее ненавидеть
мог? Привет идущим по ней!
Проклятье дороги дальней: всю жизнь, усталый, спеши! Проклятый оскал банальный
вместо улыбки души!
Мы сбились. Дороги нет. Проклятый туманный свет! Будь проклята! Но привет,
привет идущим по ней!
ИГРА
Мильоны смертных этой ночью вечной дрожат во тьме — им эта мгла чужда. Умершие
колонной бесконечной уходят по дороге в никуда.
И только плач в ночи вовек пребудет, да жуткий смех разносится окрест, и всё во
тьме — что было, есть и будет — сокрытое великолепьем звезд.
Дитя, ты слышишь гром костей игральных? Подсчет очков идет в глухой ночи. Как мы
малы среди огней астральных! Спи на моем плече, любимая, молчи...
ПОЛЬ ЛЯ КУР
ВОДА ПОД ТРАВОЙ
Под тощей землей, в глубинах — у нас говорят старики толкается в тесном русле
могучий напор реки.
Им слышимся чуткой ночью, как он бормочет вдали, звенит, пульсирует, дышит
весною в груди земли.
Они из своих постелей прислушиваются к тому,
как пульс под травою бьется и дальше стучит во тьму.
Есть смех родниковый, жила, вибрирующая впотьмах, живительный ключ, который
таится во всех вещах.
Когда струна в половицах невидимая поет,
им кажется приключеньем их старость — и нет забот.
Живут они, им сдается, в пещере, где странен свет, и этому сновиденью ни имени
нет, ни лет.
ХУДОЖНИК
Хотел собрать он все слова и звуки и жить в себе, пока они внутри не сложатся в
какую-то картину, не скажут: это ты и есть — смотри!
И легкие виденья заставлял он нести, бунтуя, незнакомый гнет его тяжелой крови —
в тесных стенах, в пределах непосильных им забот.
И каждый день он замечал, что чахнет, он сознавал в бессилии своем, что каждый
звук — тюремная решетка и он повязан пагубным родством.
Когда ж, собравшись с силами, связал он слова и звуки, мыслям форму дал, когда
они вздохнули облегченно, он вышел из работы — и пропал.
Нерукотворное, его созданье, освободясь от временных оков, само влачило
собственную ношу, а мастер отошел — и был таков.
ИРЛАНДИЯ
УИЛЬЯМ БАТЛЕР ЙЕЙТС
ОСТРОВ ИННИСФРЙ
Встану я, и пойду, и направлюсь на Иннисфри, И дом построю из веток, и стены
обмажу глиной; Бобы посажу на лужайке, грядку, две или три, И в улье рой поселю
пчелиный.
И там я найду покой, ибо медленно, как туман, Сходит покой к сверчкам утренней
росной пылью; Там полночь ярко искриста, полдень жарко багрян, А вечер —
сплошные вьюрковые крылья.
Встану я и пойду, ибо в час дневной и ночной Слышу, как шепчется берег с тихой
озерной волною; И хотя я стою на сером булыжнике мостовой, Этот шепот со мною.
ГОРЕ ЛЮБВИ
В полнеба звезд и полная луна, И по карнизам гомон воробьиный, И громкой песней
листьев сметена Печаль земли — ее мотив старинный.
Но вот пришла ты с мукой на устах, С тобой все слезы от времен Голгофы, Всех
кораблей пробоины в бортах II всех тысячелетий катастрофы.
И звезды меркнут, корчится лупа, Дрожит карниз от свары воробьиной, И песня
листьев прочь отметена Земных скорбей мелодией старинной.
РОЗА МИРА
Кто красоту назвал недолгим сном? Для алых губ в их траурном расцвете Все новое
прошло на этом свете: Минула Троя жертвенным огнем, Погибли У сны дети.
Вторгается наш деловитый мир,— Не замечая душ, уступчивых, как тепи, Податливых,
как воды в зимней лени Под крышей звезд, оснеживших эфир,— В края уединений.
Архангелы, склонитесь перед ней: Еще до вас, до нас в земной юдоли, Еще Один на
царственном престоле, Он для нее по доброте своей Из мира сделал поле.
ВОЛХВЫ
Как прежде, могу их видеть — одетых В жесткое, яркое — бледных, усталых людей;
В бездонности неба они есть и нет их, Древних, как скалы в оспинах от дождей;
Шлемы их серебрятся, паря бок 6 бок; Недовольны глаза их, видящие, как наяву,
Смятенье Голгофы, и взгляд их не робок Тайны, вершащейся неподвластно в хлеву.
2НЗ
ф е р г у с:
Друид: ф е р г у с:
Друид: Ф е р г у с:
Друид: Ф е р г у с:
Друид:
Ф е р г у с: Д Р У и Д:
Ф Е Р Г У С И ДРУИД
Весь день я за тобою шел по скалам, А ты, как облако, менял свой облик, Был
древним вороном, на чьих крылах Едва трепещут перья, был куницей, На камень с
камня скачущей проворно, И вот ты принял облик человека И стал передо мной,
седой и дряхлый, Полурастаявший в вечернем мраке.
Чего тебе, король из Алой Ветви?
Скажу тебе, мудрейший из живущих: Я сел судить, а юный Конхобар Судил со
мной, и был премудр словами, И разрешал легко все, что казалось Неразрешимым, и
свою корону Ему я отдал, чтоб тоску избыть.
Чего тебе, король из Алой Ветви?
Досель король! И в этом скорбь моя. Я праздную с народом на холме, Брожу в лесу
или гоню коней По белой кромке ропщущего моря II всюду знаю, что на мне корона.
Чего тебе?
Расстаться с королевством, Постичь твою мечтательную мудрость.
Взгляни на седину мою и дряхлость, На руки, коим не поднять меча, На тело, что
трепещет, как тростинка. Меня не знала женщина, мужчина Ко мне не обращался за
подмогой.
Король всего лишь труженик безумный, Он тратит кровь, чтоб стать чужой мечтой.
Раз ты решил, возьми суму с мечтами; Развяжешь — и они тебя обступят.
ф
е р г у с: Я вижу, бытие мое струится
Рекой от перемены к перемене; Я многим был — зеленой каплей моря, Лучом на
стали, елью на холме, Рабом, вращающим тяжелый ворот, И королем на золотом
престоле — Все это было дивным и великим; Теперь же, все познав, я стал ничем.
Друид, друид! Какие сети скорби Таятся в пыльной маленькой суме!
ТОТ, КТО МЕЧТАЛ О ВОЛШЕБНОЙ СТРАНЕ
Он медлил на базаре в Дромахере, Считал себя в чужой толпе родным, Мечтал
любить, пока земля за ним Не запахнула каменные двери; Но кто-то груду рыб
невдалеке, Как серебро, рассыпал на прилавке, И те, задрав холодные головки,
Запели о нездешнем островке, Где люди над расшитою волною Под тканой сенью
неподвижных крон Любовью укрощают бег времен. И он лишился счастья и покоя.
Он долго брел песками в Лиссаделле И в грезах видел, как он заживет, Добыв себе
богатство и почет, Пока в могиле кости не истлели; Но из случайной лужицы червяк
Пропел ему болотной серой глоткой, Что где-то вдалеке на воле сладкой От
звонкого веселья пляшет всяк Под золотом и серебром небесным; Когда же вдруг
настанет тишина, В плодах лучатся солнце и луна. Он понял, что мечтал о
бесполезном.
Он думал у колодца в Сканавйне, Что ярость сердца на глумливый свет Войдет в
молву окрест на много лет,
Когда потонет плоть в земной пучине; Но тут сорняк пропел ему о том, Что станет
с избранным его народом Над ветхою волной, под небосводом, Где золото разъято
серебром, И тьма окутывает мир победно; Пропел ему о том, какая ночь Влюбленным
может навсегда помочь. И гнев его рассеялся бесследно.
Он спал под дымной кручей в Лугнаголле; Казалось бы, теперь, в юдоли сна, Когда
земля взяла свое сполна, Он мог забыть о бесприютной доле. Но разве черви
перестанут выть, Вокруг костей его сплетая кольца, Что бог на небо возлагает
пальцы, Чтоб ласковым дыханием обвить Танцоров над бездумною волною? К чему
мечты, пока господен пыл Счастливую любовь не опалил? Он и в могиле не обрел
покоя.
ПЕСНЬ РЫЖЕГО ХАНРАХАНА ОБ ИРЛАНДИИ
Черный ветер на Куммен врывается с левой руки, Боярышнику на взгорье обламывая
суки; На черном ветру решимость готова оставить нас, Но мы в сердцах затаили
пламя твоих глаз, Кэтлин, дочь Холиэна.
Вечер проносит тучи над кручею Нокнарей, Швыряет грома, тревожа покой могильных
камней; Ярость, как бурная туча, переполняет грудь, Но мы к стопам твоим тихим
жаждем нежно прильнуть, Кэтлин, дочь Холиэна.
Клотнабарские воды выходят из берегов,
Слыша в звенящем небе влажного ветра зов;
Словно полые воды, отяжелела кровь,
Но чище свечи пред распятьем наша к тебе любовь,
Кэтлин, дочь Холиэна.
РЫБОЛОВ
Передо мной, как прежде,
Веснушчатый человек
В простой коннемарской одежде;
Я вижу, как он чуть свет
Идет закидывать мух
В ручей на склоне холма,—
И чту его бодрый дух
И мудрую трезвость ума.
Зову его образ, чтобы
В спокойных чертах прочесть
То, что настать могло бы,
И то, что сегодня здесь,—
Когда процветает враг
И умер любимый друг,
Окружен почетом пошляк,
И правит страною трус,
И ни одного негодяя
К ответу не призовут,
И, пьяный сброд забавляя,
Кудахчет мудрец, как шут„
Когда возводит лакей
Постыдную клевету
На самых лучших людей,
На Разум и Красоту.
Может быть, целый год,
Несмотря на безумный век,,
Передо мной предстает
Веснушчатый человек,
И его коннемарское платье,
И пена среди камней,
И быс рый изгиб запястья
При падении мухи в ручей.
Пришел ко мне, как ответ,
И весь день со мной неспроста
Человек, которого нет,
Человек, который мечта;
И я написать ему должен,
Покуда хватает сил,
Стихи, где живут, быть может,
Зари прохлада и пыл.
ЛЕТЧИК-ИРЛАНДЕЦ ПРЕДВИДИТ СВОЮ ГИБЕЛЬ
Я знаю, что с судьбою вдруг Я встречусь где-то в облаках, Защитник тех, кому не
друг, Противник тех, кому не враг. Ничья победа на войне Не разорит и не спасет
В нагой Килтартанскои стране Босой килтартанский народ. Не долг, не родины
призыв, Не исступленной черни рев — Минутной вольности порыв Бросает в бой меж
облаков. Я взвесил все и рассудил, Что мне отныне не суметь Бесцельно жить,
как прежде жил, Какая жизнь — такая смерть.
ПАСХА 1916 ГОДА
Я видел на склоне дня Напряженный и яркий взор У шагающих на меня Из банков,
школ и контор. Я кивал им и проходил, Роняя пустые слова, Или медлил и говорил
Те же пустые слова И лениво думал о том, Как вздорный мой анекдот В клубе перед
огнем Приятеля развлечет, Ибо мнил, что выхода нет, И приходится корчить шута.
Но уже рождалась на свет Угрожающая красота.
Эта женщина днем была Служанкой благой тщеты,
А ночью, забыв дела, Спорила до хрипоты — А как ее песни лились, Когда,
блистая красой, По полю на травле лис Скакала она с борзой! А этот был педагог,
Отдававший стихам досуг. И, наверно, славно бы мор Его помощник и друг На
нашем крылатом коне Мир облетать верхом. Четвертый казался мне Бездельником и
крикуном. Забыть ли его вину Перед тою, кто сердцу мил? Но все ж я его помяну:
Он тоже по мере сил Отверг повседневный бред И снял шутовские цвета, Когда
рождалась на свет Угрожающая красота.
Удел одержимых одной Целью сердец жесток: Став камнем, в стужу и зной
Преграждать бытия поток. Конь, человек на коне, Рассеянный птичий клик В
пушистой голубизне Меняются с мига на миг. Облака тень на реке Меняется с мига
на миг; Копыта вязнут в песке, Конь к водопою приник; Утки ныряют, ждут, Чтоб
селезень прилетел; Живые живым живут — Камень всему предел.
Отвергших себя сердец Участь, увы, каменеть. Будет ли жертвам конец? Нам
остается впредь
Шептать, шептать имена, Как шепчет над сыном мать: Он пропадал допоздна И
усталый улегся спать. Что это, как не ночь? Нет, это не ночь, а смерть, И нельзя
ничему помочь. Англия может теперь Посул положить под сукно. Они умели мечтать —
А вдруг им было дано И смерти не замечать? И я наношу на лист: Мак Донах и Мак
Брайд, Коннолли, и Пирс Преобразили край, Чтущий зеленый цвет, И память о них
чиста: Уже родилась на свет Угрожающая красота.
ЛЕБЕДЬ И ЛЕДА
Внезапный шквал: громадные крыла Пугают деву, грудь исходит в плаче, На гибком
теле ноша тяжела, И гладят лоно лапы лягушачьи.
Как могут пальцы слабые изгнать Из чресел оперенную зарницу? Как может тело всуе
проклинать Несущуюся ввысь, как облак, птицу?
Во чреве зыблемом порождены Троянский конь, всеобщее вдовство
И мертвый Агамемнон.
В ослепленье
От кровожадных ласк и вышины Постичь она могла ли божество, Пока к земле не
началось паденье?
ПЛАВАНИЕ В ВИЗАНТИЮ
Тут старых нет. Здесь молодость живет В объятиях друг друга. Птичья трель —
Песнь поколений, их в века исход, В протоках лосось и в морях макрель — Всё
славит лето: рыба, птица, скот, Зачатье, зарожденье, колыбель. Всяк в
любострастном гимне пренебрег Всем, что бессмертный интеллект сберег.
Как ветошь, пережившая свой срок, Стареющий ничтожен. Спой же он, Душой
рукоплеща,— свой каждый клок Уступит песне смертный балахон. Но нет уроков
пенья — есть урок Наследия блистательных времен. А посему моря я переплыл И в
Византию вещую ступил.
Покинь, мудрец, божественный огонь, Как на златой мозаике стены, Покинь
святой огонь и струны тронь, С душой моею сладив дрожь струны, В стареющем
животном урезонь Боль сердца, в коем страс'ш вмещены. Оно себя не знает. Посему
Мне вечность подари — но не ему.
Природой созданный — я не искал Себя в ее подобьях воплотить,— Пусть эллин бы
искусный отковал, Измыслив золото с эмалью слить, Дабы сонливый государь не
спал, И с ветки золотой напевы длить Для византийских барынь и господ О том,
что было, есть и что грядет.
ПУСТЫННИК РИБХ О НЕДОСТАТОЧНОСТИ ХРИСТИАНСКОЙ ЛЮБВИ
Зачем любовь, господню благодать, Кощунственно на части разнимать? Я ненавистью
занят не на шутку: Понятен мне порыв стихии злой —
Он выметает из души метлой
Все то, что чуждо чувству и рассудку.
О ненависть, души ревнивой свет, Ты — людям и событьям мой ответ. Оставив слабым
ложь и спасенья, Я прозреваю, чем душа жила, И что она в грядущем бы нашла, Не
зная тленья и восстав от тленья.
Освободясь, я втаптываю в прах Все, что о Боге люди мнят в веках; В душе их
мысли вызывают злобу. Душа — невеста, ей ли не позор Мишурных мыслей нищенский
убор! Кто ненавидит Бога — ближе к Богу.
С ударом полночи душа стряхнет Покров телесно-умственных забот. Что взять ей,
кроме божьего даянья? Что, кроме дел господних, увидать? Что знать, пока он не
велел ей знать? Чем жить, пока в ней нет его дыханья?
СТАТУИ
Их Пифагор считал. В чем их секрет? Конечно, числа в мраморе живее, Но
одухотворенности в них нет; И лишь для тех, кто, от любви немея, Распознавал их
потаенный свет, Теплели статуи и, смутно мрея, Влекли припасть украдкою к
ланитам, Единой мерой и числом отлитым.
Да, все-таки влюбленные мудрей: Ведь Пифагора точные расчеты Ваяли плоть и
плоть, забыв за ней, Что есть не только Саламина, флоты На пьедестале из живых
людей, Но и Востока смутные дремоты. Лишь Фидий, женам сотворив зерцала, Их
примирил со скорбью пьедестала.
Европа спит, а в тропиках, вдали, Негамлетоподобного титана Века средневековья
возвели, И видели глазницы истукана, Что все, явившееся из земли,— Зеркальный
мир зеркального обмана. Скликая к Будде, гонг ударит звонко, И к пустоте
приникнет старушонка.
Когда был Пирсом призван Кухулйн,
Чем был Почтамт наполнен — размышленьем,
Числом, расчетом, сопряженьем длин?
Нас тоже мир не обошел гниеньем,
Но мы, придя из вековых глубин
И захлебнувшись новым просвещеньем,
Спешим назад, к чертам почти забытым,
Единой мерой и числом отлитым.
ПРИВИДЕНИЯ
В иронии хоть чему оправдание, И я рассказывал о привидении, К правдоподобию не
стремился И не тревожил здравого смысла: Мой собеседник не может вынести
Народной мудрости или хитрости.
— Пятнадцать призраков я видал, И худший — пальто на вешалке.
Теперь полмира отдать захочется, За половинное одиночество За полночь с
долгожданным другом, Который не станет казнить упреком И силы найдет не выказать
чувств, Когда я, по мненью его, заврусь.
— Пятнадцать призраков я видал, И худший — пальто на вешалке.
Чем человек становится старше, Тем в его сердце больше и больше Полноты бытия и
радости — А силы приходятся кстати в старости,
Ибо кругом сгущаются тени, И в них мерещатся привидения.
- Пятнадцать призраков я видал, И худший — пальто на вешалке.
ДЖЕЙМС ДЖОЙС
ТИЛЛИ
Он идет следом за зимним солнцем, Погоняя скотину по холодной бурой дороге,
Покрикивая на понятном им языке, Он гонит стадо над Каброй.
Его голос говорит про домашнее тепло,
Они мычат и выбивают копытами дикую музыку,
Он погоняет их цветущею ветвью,
Пар оперяет их лбы.
Пастух — средоточие стада, Растянись во всю длину у огня. Я истекаю кровью у
черного ручья За мою сломанную ветвь.
БАЛЛАДА О ХУХО О* ВЬОРТТККЕ (Злословие Хости по поводу грехопадения
Хамфри Ирвикера)
Ты слыхал про Шалтай-Болтая, Как сидел он ногами болтая, Сидел на стене и попал
к сатане — Коленом под зад, отправляйся в ад, (припев) Получай, негодяй,
Нагоняй!
Он когда-то у нас-коро-королевствовал, А теперь — пинай его, как трухлявую репу,
без жалости! Пусть его по приказу Их Милости Заса-садят в тюрьму Маунтджой!
(припев) В тюрьму Маунтджой Вожжой!
Он был па-па-па-паша всех пакостных умыслов С контроверзными контрацептивами (в
пользу бедных), Он сулил рыбий мех и летошний снег, Он болтал о любви в шалаше и
реформе! (припев) Церковной реформе В оранжевой форме!
Аррах, отчего же он сверзился? Я клянусь тебе, возчик-молочник мой, Ты — как
бешеный бык из Кессидис, Вся бодливость сидит в рогах! (припев) Бодливость в
рогах, В его врагах!
(Дважды) Да здравствуй, Хости, не хвастай, Хости, рубаху пора
сменить, Подхлестывай песню, Всем-Песням-Песшо!
Балбаччо, балбуччо!
Мы жевали шинкованный шницель, жасминную жвачку, желтуху,
железо и желтый шкаф — Так кормил мягкостелющий бизнесмен. И не диво, что
Всехобману! — наши парни прозвали его, Когда он сыпал бисер в конторе — (припев)
В которой
Играют воры.
Мы покончим с непременными апартаментами, Мы сожжем на костре его дрянь,
дребедень и дрязги, И Кленси-шериф прикрывает контору халтуры, Прокурор
барабанит в дверь. (припев) Барабанит в дверь
...Закладка в соц.сетях
